Ален Рене Лесаж. Похождения Жиль Бласа из Сантильяны
страница №27
...ь грош, как тотчас же тащилего на чердак, чтобы увеличить свое сокровище, и по мере роста своего
богатства я чувствовал, как юное мое сердечко привязывается к нему все
больше и больше. Порой я целовал свои монетки; я созерцал их с восторгом,
понятным одним только скрягам.
Любовь, которую я питал к своему кладу, побуждала меня навещать его раз
тридцать в день. Часто я встречался на лестнице с хозяйкой, которая,
будучи от природы весьма подозрительной, однажды полюбопытствовала узнать,
что поминутно влечет меня на чердак. Она поднялась туда и начала рыскать
по всем углам в предположении, что я, может быть, прячу в этой мансарде
предметы, похищенные у нее в доме. Она не преминула перерыть солому,
покрывавшую мой клад, и вскоре его обнаружила. Развязав мешок и увидев,
что он полон эскудо и пистолей, она подумала или притворилась, что думает,
будто я украл у нее эти деньги.
Она конфисковала их без дальнейших околичностей; затем, назвав меня
маленьким негодяем, она велела конюху, во всем ей преданному, отсчитать
мне с пятьдесят горячих. А после того как меня по ее приказу так здорово
отстегали, она выставила меня вон, приговаривая, что не потерпит жулика в
своем доме. Сколько я ни уверял, что не думал обкрадывать хозяйку, она
утверждала противное, и ее словам придали больше веры, чем моим. Таким
образом, денежки брата Хризостома перекочевали из рук вора в руки воровки.
Я оплакивал пропажу своих денег, как иной оплакивает гибель
единственного сына; и если слезы не вернули мне утерянного, то все же
вызвали сочувствие у некоторых свидетелей моего горя и в том числе у
гельвского священника, который случайно проходил мимо. Он, казалось, был
растроган печальным состоянием, в котором я находился, и увел меня с собою
в церковный дом. Там, чтобы завоевать мое доверие или, вернее, выведать у
меня всю подноготную, он сперва принялся меня жалеть.
- Сколь сей бедный ребенок достоин сострадания! - произнес он. - Нужно
ли удивляться, если, предоставленный самому себе в таком нежном возрасте,
он совершил дурной поступок? И взрослые в круговороте жизни лишь с трудом
этого избегают.
Затем, обращаясь ко мне, он продолжал:
- Сын мой, из какой части Испании ты родом? кто твои родители? Ты похож
на мальчика из хорошей семьи. Говори со мною откровенно и смело
рассчитывай, что я тебя не покину.
Этими политичными и сострадательными речами священник мало-помалу довел
меня до того, что я с превеликой наивностью осведомил его обо всех своих
делах. Я сознался во всем, после чего он заявил мне:
- Хотя, друг мой, отшельникам и не подобает накоплять богатства, ты тем
не менее, нарушил заповедь, запрещающую покражу. Но я берусь заставить
хозяйку выдать деньги и доставлю их брату Хризостому в его келью: отныне
твоя совесть может быть спокойна на этот счет.
Это, могу вам поклясться, меньше всего меня тревожило. Священник же, у
которого был свой план, этим не ограничился.
- Дитя мое, - продолжал он, - я хочу позаботиться о твоей судьбе и
доставить тебе хорошую кондицию. Завтра я отправлю тебя с погонщиком к
своему племяннику, канонику толедского собора. По моей просьбе он не
откажется принять тебя в число своих лакеев, которые все до единого живут
сытно, словно бенефициарии (*193) от поступлений с пребенды. Могу тебя
уверить, что и тебе там будет превосходно.
Эти заверения так меня утешили, что я позабыл о своем мешке и о
полученных плетях: я думал лишь о том, что скоро заживу, как бенефициарии.
На другой день, покуда меня кормили завтраком, к церковному дому по
распоряжению священника явился погонщик с двумя оседланными и взнузданными
мулами. Мне помогли влезть на одного из них, погонщик вскочил на другого,
и мы двинулись по дороге в Толедо. Мой спутник оказался человеком веселого
нрава, который не прочь был потешиться на счет ближнего.
- Видно, барчук, - сказал он мне, - гельвский священник большой ваш
благоприятель. Лучше он не мог доказать вам свою любовь, как поместивши
вас у своего племянничка, каноника, которого я имею честь знать и который,
безусловно, является украшением своего капитула. Он не принадлежит к сонму
тех святош, чьи бледные и изможденные лица говорят об умерщвлении плоти: у
него лицо полное, румяное, веселое, это - жуир, не отказывающий себе ни в
одном доступном удовольствии, но больше всего любящий хороший стол. Вы
заживете у него в доме, как у Христа за пазухой.
Прохвост-погонщик, заметив, что я слушаю его с большим удовлетворением,
продолжал выхвалять блаженное житье, ожидающее меня на службе у каноника.
Он не переставал говорить об этом, покуда мы не прибыли в деревню Обису,
где остановились, чтобы дать отдых мулам. Тут, на свое величайшее счастье,
я узнал, что меня обманывают, и вот каким образом мне удалось это
обнаружить. Погонщик, расхаживая взад и вперед по харчевне, случайно
выронил из кармана записку, каковую я сумел незаметно для него подобрать и
умудрился прочесть, пока он находился в конюшне. То было письмо,
адресованное священникам сиротского дома и составленное в нижеследующих
выражениях:
"Господа! Мне думается, что милосердие обязывает меня отдать вам в руки
воришку, убежавшего из вашего приюта. Он показался мне не вовсе лишенным
смекалки и заслуживающим, чтобы вы, по доброте своей, держали его у себя
взаперти. Не сомневаюсь, что путем исправительных наказаний вы превратите
его в благоразумного парня. Да сохранит господь ваши благочестивые и
милосердные преподобия!
Настоятель гельвского прихода".
Не успел я прочитать письмо, известившее меня о добрых намерениях
господина настоятеля, как у меня исчезли всякие колебания по поводу
решения, которое мне надлежало принять: выйти из харчевни и пробежать
больше мили до берега Тахо оказалось делом одного мгновения. Страх
отрастил мне крылья и помог спастись от священников сиротского дома, в
который я ни за что не хотел возвращаться, так опротивел мне их метод
преподавания латыни. Я весело вступил в Толедо, точно доподлинно знал,
куда мне обращаться за пищей и питьем. Правда, Толедо - благословенный
город, в котором умный человек, вынужденный жить на чужой счет, никогда не
умрет с голоду. Но я был еще слишком молод, а потому не мог надеяться, что
мне удастся найти там средства к существованию. Тем не менее, судьба
оказалась на моей стороне. Едва я вышел на городскую площадь, как хорошо
одетый кавалер, мимо которого я проходил, удержал меня за руку и
проговорил:
- Эй; мальчишка, хочешь у меня служить? Мне как раз подошел бы такой
лакей, как ты.
- А мне - такой барин, как вы.
- Ну, раз так, - возразил он, - ты отныне принадлежишь мне, и тебе
остается только следовать за мной, - что я и исполнил без возражения.
Кавалер этот, по имени дон Абель, которому на вид можно было дать лет
тридцать, жил в меблированных комнатах, где занимал довольно пристойные
покои. Он был профессиональным игроком, и вот какою жизнью зажил я у него.
С утра я толок ему табак на пять или шесть трубок, чистил его платье и
затем шел за цирюльником, который брил ему бороду и подвивал усы. После
этого он отправлялся шататься по притонам и возвращался на квартиру не
раньше одиннадцати-двенадцати часов ночи. Но каждое утро, выходя из дому,
он вынимал из кармана три реала, которые вручал мне на расходы, с
разрешением делать что угодно до десяти часов вечера. Он был мною
совершенно доволен, лишь бы только я находился на месте к моменту его
возвращения. Он заказал мне ливрейный камзол и штаны, в каковом наряде я
больше всего походил на рассыльного какой-нибудь куртизанки. Я хорошо
освоился со своей должностью, и, разумеется, невозможно было сыскать
другую, которая больше подходила бы к моему характеру.
С месяц уже вел я такую счастливую жизнь, как вдруг мой патрон опросил
меня, доволен ли я им, и, услыхав в ответ, что нельзя быть довольнее,
сказал:
- Итак, мы с тобой завтра уезжаем в Севилью, куда меня призывают дела.
Тебе не мешает посмотреть на столицу Андалузии. "Кто не видал Севильи, тот
ничего не видал", - гласит пословица.
Я уверил его, что готов следовать за ним повсюду. В тот же день
севильская почтовая карета подкатила к меблированным комнатам и увезла
большой сундук, содержавший все пожитки моего барина, а на следующее утро
мы сами отбыли в Андалузию.
Сеньор Абель был так счастлив в игре, что проигрывал лишь тогда, когда
ему было угодно, а это во избежание гнева простофиль принуждало его к
частой перемене мест и послужило также и на сей раз причиной нашего
путешествия. По приезде в Севилью мы стали на квартиру неподалеку от
Кордовских ворот и возобновили свое толедское житье-бытье. Но хозяин мой
быстро ощутил некоторую разницу между этими двумя городами. В севильских
притонах он повстречал игроков, столь же удачливых, как и он, в силу чего
зачастую возвращался оттуда в весьма печальном настроении. Однажды утром,
когда он был еще не в духе из-за проигранной накануне сотни пистолей, он
спросил меня, почему я не отнес его белья к некоей особе, взявшей на себя
заботы о том, чтобы оно было выстирано и надушено. Я отвечал, что
запамятовал, после чего он, рассвирепев, закатил мне полдюжины таких
увесистых пощечин, что у меня перед глазами замелькало больше огней, чем
было светильников в Соломоновом храме.
- Это научит тебя, постреленок, относиться внимательнее к своим
обязанностям, - сказал он. - Неужели же мне ходить за тобой по пятам и
напоминать обо всем, что ты должен сделать? Почему ты менее ловок в
работе, чем в еде? Ведь ты же не дурак. Так неужели ты не можешь
предупреждать мои приказания и знать, что мне нужно?
С этими словами он ушел со двора, оставив меня сильно разобиженным
пощечинами, доставшимися мне за столь ничтожную провинность, и готовым
отомстить ему, если представится удобный случай.
Не знаю, что за приключение он испытал немного спустя в каком-то
притоне, но только однажды вечером он вернулся в весьма взбудораженном
состоянии.
- Сипион, - сказал он мне, - я решил уехать в Италию. Послезавтра я
должен взойти на корабль, возвращающийся в Геную. У меня есть на то свои
причины. Я полагаю, что ты охотно согласишься сопровождать меня и
воспользуешься счастливым случаем, чтобы повидать самую очаровательную
страну на свете.
Я ответил, что согласен, но в тот же момент твердо решился исчезнуть,
когда надо будет садиться на корабль. Воображая, что таким образом ему
отомщу, я считал свой план гениальным. Я был от него в таком восторге, что
не смог удержаться и сообщил о нем одному присяжному забияке, с которым
иногда встречался на улице. Со времени своего приезда в Севилью я завел
несколько дурных знакомств, и это было одно из худших. Я рассказал
удальцу, как и за что был награжден оплеухами; затем изложил ему свое
намерение покинуть дона Абеля перед самой посадкой на корабль и спросил,
что он думает о моем решении.
Слушая меня, храбрец сдвинул брови и закрутил усы кверху. Затем,
жестоко выбранив моего хозяина, он сказал:
- Молодой человек, вы будете обесчещены навеки, если ограничитесь
задуманной вами легковесной местью. Недостаточно - отпустить дона Абеля
одного: это было бы слишком слабой карой; необходимо соразмерить возмездие
с оскорблением. Нечего колебаться: давайте, утащим у него вещи и деньги и
разделим их по-братски после его отъезда.
Хотя у меня была естественная склонность к похищению чужого добра, все
же проект столь крупной покражи меня испугал. Между тем архиплут,
сделавший мне это предложение, в конце концов уговорил меня, и вот каков
был успех нашего предприятия.
Мой удалец, детина, рослый и коренастый, явился на следующий день под
вечер ко мне в гостиницу. Я показал ему сундук, в который хозяин мой уже
успел запереть свои пожитки, и спросил, сумеет ли он один унести такую
тяжесть.
- Такую тяжесть? - сказал он. - Да будет вам ведомо, что когда дело
идет о похищении чужого добра, то я унесу и Ноев ковчег.
С этими словами он подошел к сундуку, без труда вскинул его на плечи и
легкой поступью спустился по лестнице. Я с такой же быстротой последовал
за ним, и мы уже готовы были выйти на улицу, как перед нами неожиданно
предстал дон Абель, которого счастливая звезда столь кстати для него
привела домой.
- Куда ты идешь с этим сундуком? - сказал он мне.
Я был так ошарашен, что сразу онемел, а храбрец, видя что дело
сорвалось, бросил сундук наземь и ударился в бегство, чтобы избежать
объяснений.
- Так куда же ты идешь с этим сундуком? - вторично спросил меня хозяин.
- Сеньор, - отвечал я ему ни жив, ни мертв, - я велел отнести его на
судно, с которым вы завтра уезжаете в Италию.
- А разве ты знаешь, - возразил он, - с каким кораблем я уезжаю?
- Нет, сударь, - отвечал я, - но язык до Рима доведет: я справился бы в
порту, и кто-нибудь, наверное, бы мне указал.
При этом подозрительном ответе он бросил на меня яростный взгляд. Я
подумал, что он снова собирается надавать мне затрещин.
- Кто приказал тебе, - вскричал он, - вынести мой чемодан из дому?
- Вы сами, - ответил я. - Возможно ли, чтобы вы позабыли упреки,
которыми осыпали меня несколько дней тому назад. Разве вы не сказали,
избивая меня, чтобы я предвосхищал ваши приказания и делал по своему
почину все, что нужно к вашим услугам? И вот, чтобы последовать этому
указанию, я велел отнести сундук на судно.
Тогда игрок, убедившись, что я хитрее, чем он полагал, дал мне
отставку, проговорив весьма холодным тоном:
- Ступайте, сеньор Сипион; идите с богом! Я не люблю играть с людьми, у
которых то больше одной картой, то меньше. Убирайтесь с глаз моих, -
добавил дон Абель, меняя тон, - не то я заставлю вас петь без нот.
Я избавил его от труда повторять свое приглашение, то есть немедленно
удалился, дрожа от страха, как бы он не принудил меня снять мою ливрею;
но, по счастью, он мне ее оставил. Я слонялся по улицам, размышляя о том,
где бы мне найти жилье за два реала, составлявших все мое богатство. Таким
образом, я подошел к архиепископскому подворью; а так как в это время
готовили ужин для его высокопреосвященства, то из кухни возносился
приятнейший аромат, ощущавшийся на целую милю в окружности.
"Черт побери! - сказал я про себя, - не дурак бы я был полакомиться
одним из этих рагу, что так вкусно в нос ударяют; я бы, пожалуй,
удовольствовался и тем, чтобы запустить туда пятерню. Да чего там! Неужто
же я не в силах, изобрести способ, чтобы отведать этих заманчивых блюд, от
которых мне теперь достается один запах? А почему бы не попытаться?
Невозможного тут, по-видимому, ничего нет".
Моя фантазия разыгралась, и, по мере того как я предавался мечтаниям, у
меня сложился хитрый план, который я тут же и выполнил с полным успехом. Я
вскочил во двор архиепископского подворья и бросился бежать по направлению
к кухне, крича что было сил:
- На помощь! на помощь! - точно за мной по пятам гнались убийцы.
На мои повторные крики выбежал мастер Диего, архиепископский повар, с
тремя-четырьмя поварятами, чтобы узнать, в чем дело. Не видя никого, кроме
меня, он спросил, почему я так громко кричу.
- Ах, сеньор, - отвечал я ему с выражением человека, перепуганного
насмерть, - умоляю вас ради святого Поликарпия: спасите меня от ярости
какого-то головореза, который хочет меня убить.
- Где же он, этот головорез? - вскричал Диего. - Вы тут
одни-одинешеньки, и ни одна собака за вами не гонится. Бросьте, дитя мое,
успокойтесь. Видно, кто-нибудь хотел напугать вас для потехи; но он хорошо
сделал, что не последовал за вами сюда, во дворец, потому что мы, по
меньшей мере, обрезали бы ему уши.
- Нет, нет! - сказал я повару, - он не для смеха меня преследовал. Это
здоровенный жулик, который собирался меня ограбить, и я уверен, что он
сторожит на улице.
- Ну, так ему долго придется вас дожидаться, - отвечал Диего, - потому
что вы останетесь у нас до утра. Здесь вы и поужинаете и переночуете с
поварятами, которые попотчуют вас как следует.
Я не помнил себя от радости, услышав его последние слова, и пришел в
полный восторг от представившегося мне зрелища, когда мастер Диего провел
меня на кухню и я увидал приготовления к ужину его высокопреосвященства. Я
насчитал до пятнадцати человек, занятых этими приготовлениями, но не в
силах был исчислить всех блюд, представших перед моим взором, - столь
щедро провидение позаботилось о снабжении архиепископского подворья. Вот в
эти-то минуты, вдыхая ароматы различных рагу, которые я прежде чуял лишь
издали, я впервые познал чувственное наслаждение. Затем я имел честь
ужинать и спать вместе с поварятами, дружбу которых я так быстро завоевал,
что наутро, когда я пошел благодарить мастера Диего за великодушно
предоставленное убежище, он сказал мне:
- Все наши кухонные мальчики сообщили мне, что будут очень рады найти в
вас товарища, - так ваш характер пришелся им по вкусу. А сами вы хотели бы
стать их однокашником?
Я отвечал, что если бы мне выпало на долю такое счастье, то я увидел бы
в нем предел своих желаний.
- Если так, мой друг, - возразил он, - то можете с сегодняшнего же дня
считать себя в числе архиепископских слуг.
С этими словами он повел меня и представил мажордому, который по моему
бойкому виду счел меня достойным принятия в семью ложкомоев.
Не успел я вступить в столь почтенную должность, как мастер Диего,
следуя обычаю всех кухарей из больших домов, тайно посылающих провизию
своим красоткам, избрал меня, чтоб доставлять некоей жившей по соседству
даме то телячье седло, то дичь, то домашнюю птицу. Любезная сия дама была
вдовушкой лет тридцати, не более; весьма недурна собой и очень живая, она,
казалось, не слишком-то была верна своему повару. Он не довольствовался
тем, что поставлял ей мясо, хлеб, сахар и масло, но также снабжал ее
запасом вина, - все, разумеется, за счет монсиньора архиепископа.
Во дворце его высокопреосвященства я окончательно обтесался и выкинул
там довольно забавную штуку, о которой и по сей час вспоминают в Севилье.
Пажи и еще кое-кто из домочадцев решились отпраздновать день рождения его
высокопреосвященства комедийным представлением. Они избрали комедию
"Бенавида" (*194), а так как им требовался мальчик моих лет, чтобы сыграть
роль юного леонского короля, то выбор их пал на меня. Мажордом, считавший
себя знатоком декламации, взялся меня натаскать и после нескольких уроков
объявил, что я буду не самым худшим из актеров. Так как все расходы шли за
счет хозяина, то устроители не пожалели ничего для великолепия
празднества. В главном зале дворца соорудили сцену и пышно ее разукрасили.
В глубине поместили лужайку, на которой я должен был появиться спящим в
том акте, где мавры бросаются на меня и берут в плен. Когда актеры
оказались готовыми к представлению, архиепископ назначил день спектакля и
не преминул пригласить знатнейших сеньоров и дам со всего города.
Когда этот день наступил, актеры не занимались уже ничем, кроме своих
костюмов. Что касается моего, то его принес портной, сопровождаемый нашим
мажордомом, который, взяв на себя труд вдолбить мне мою роль, почел теперь
своим долгом присутствовать при моем переодевании. Портной надел на меня
роскошное облачение из синего бархата, отделанное золотыми позументами и
пуговицами, с широкими рукавами, отороченными золотой бахромой; а мажордом
собственноручно возложил мне на голову картонную корону, усыпанную
множеством чистого жемчуга вперемежку с поддельными алмазами. В довершение
всего они опоясали меня розовым кушаком с серебряными цветами. При каждом
новом надеваемом на меня украшении мне казалось, будто они привязывают мне
крылья, чтобы я улетел и скрылся с глаз. Наконец, перед вечером
представление началось. Сперва на сцену выходит леонский король и
произносит длинную тираду. Так как эта роль была предоставлена мне, то я
открыл действие монологом в стихах, который сводился к тому, что я не могу
противостать очарованию сна и собираюсь ему отдаться. Вслед за сим я
удалился в глубину сцены и бросился на травяное ложе, мне уготованное. Но
вместо того чтобы заснуть, я принялся размышлять о способах выбраться на
улицу и улизнуть вместе со своими регалиями. Маленькая потайная лестница,
которая вела под сцену и в нижнюю залу, показалась мне пригодной для
выполнения этого плана. Итак, я незаметно встал и, видя, что никто не
обращает на меня внимания, сбежал по лестнице в залу и понесся к дверям с
криком.
- Дорогу! Дорогу! Я иду переодеваться.
Все посторонились, чтобы меня пропустить, так что не прошло и двух
минут, как я безнаказанно вышел из дворца и под покровом ночи добрался до
дома своего приятеля, вышеупомянутого удальца. Он был вне себя от
изумления, увидав меня в таком наряде. Я посвятил его во все, и он от души
посмеялся. Затем, обняв меня с большим жаром (поскольку надеялся получить
свою долю из риз леонского короля), он принес мне поздравления с ловкой
проделкой и заметил, что если я и впредь буду верен себе, то еще заслужу
своим умом мировую славу. После того как мы с ним насмеялись и
позубоскалили всласть, я сказал храбрецу:
- Что нам делать с этим пышным убором?
- Об этом не беспокойтесь, - отвечал он. - Я знаю честного старьевщика,
который, не проявляя излишнего любопытства, покупает все, что ему продают,
лишь бы цена была сходная. Завтра с утра я схожу за ним и приведу его сюда
к вам.
Действительно, на следующий день мой удалец спозаранку вышел из своей
комнаты, оставив меня в постели, и через два часа вернулся со
старьевщиком, тащившим узел, обернутый желтой холстиной.
- Друг мой, - сказал он, - позвольте вам представить сеньора Иваньеса
из Сеговии, порядочного и добросовестного ветошника, если таковые вообще
водятся в природе. Вопреки дурному примеру своих собратьев по ремеслу, он
гордится самой безупречной честностью. Сеньор Иваньес точно скажет вам,
сколько стоит одеяние, от которого вы хотите отделаться, и вы можете
вполне положиться на его оценку.
- Еще бы! - сказал ветошник. - Я был бы величайшим бездельником, если
бы оценил вещь ниже стоимости. В этом, слава богу, еще никогда не упрекали
и никогда не упрекнут Иваньеса из Сеговии. А ну-ка, - добавил он, -
посмотрим на барахло, которое вы продаете. Сейчас я по совести скажу вам,
чего оно стоит.
- Вот оно, - сказал удалец, показывая ему костюм, - согласитесь, что
нельзя представить себе большего великолепия; обратите внимание на красоту
генуэзского бархата и на богатство отделки.
- Я - в восторге, - ответил старьевщик, с большим вниманием осмотрев
наряд, - ничего прекраснее этого не существует на свете.
- А что думаете вы о жемчужинах на короне?
- Будь они покрупнее, - возразил Иваньес, - им бы цены не было; все жив
таком виде я нахожу их превосходными и доволен ими не меньше, чем
остальными вещами. Я честно признаю их достоинства, - продолжал он. -
Какой-нибудь плут-перекупщик на моем месте поморщил бы нос при виде
товара, чтобы заполучить его по ничтожной цене, и не посовестился бы
предложить вам двадцать пистолей. Но я знаю честь и даю вам сорок.
Если бы Иваньес сказал "сто", то и то бы он оказался неважным
оценщиком, поскольку один только жемчуг стоил добрых две сотни. Удалец,
бывший с ним в стачке, оказал мне:
- Видите, как вам повезло, что вы наткнулись на честного человека.
Сеньор Иваньес оценивает вещи, точно на предсмертной исповеди.
- Что верно, то верно, - сказал ветошник. - Уж когда со мной имеешь
дело, то ни обола не прибавишь и не убавишь. Ну, что ж! - продолжал он, -
до рукам! Отсчитать вам денежки?
- Подождите, - возразил ему удалец. - Пусть мой маленький друг сперва
примерит туалет, который я велел вам для него принести. Побьюсь об заклад,
что костюм придется ему как раз по росту.
Тогда старьевщик, развернув свой узел, показал мне камзол и штаны из
добротного коричневого сукна, но сильно потрепанные. Я встал с постели,
чтобы примерить это одеяние, и, хотя оно было не в меру широко и длинно,
эти господа нашли, что оно сделано, словно по заказу. Иваньес оценил его в
десять пистолей, а так как с ним нельзя было торговаться, то и пришлось
принять его условия. Итак, он извлек из кошелька тридцать пистолей я
выложил их на стол; затем он завязал в узел мое королевское облачение
вместе с короною и все унес с собой, вероятно, радуясь в душе хорошему
почину, который выдался ему в этот день.
После его ухода удалец сказал мне:
- Я чрезвычайно доволен этим ветошником.
И, действительно, он мог быть доволен, ибо я уверен, что тот уделил ему
не менее сотни пистолей. Но этим он не удовольствовался и без церемонии
забрал половину денег, лежавших на столе, оставив мне вторую половину, со
словами:
- Дорогой Сипион, советую вам взять остающиеся пятнадцать пистолей и
неукоснительно покинуть город, где вас, как вы сами понимаете, непременно
начнут разыскивать по повелению монсиньора архиепископа. Я был бы в
отчаянии, если бы, прославившись здесь подвигом, который впоследствии
украсит вашу биографию, вы глупейшим образом попали в тюрьму.
Я ответил ему, что и сам решил удалиться из Севильи. И, действительно,
приобретя шляпу и несколько рубашек, я вышел на широкую и живописную
дорогу, которая мимо виноградников и оливковых рощ вела к древнему городу
Кармоне, а через три дня прибыл в Кордову.
Я пристал на постоялом дворе у городской площади, где останавливались
купцы. Выдавал я себя за отцовского сынка из Толедо, путешествующего ради
собственного удовольствия; мне верили, потому что я был достаточно
прилично одет; а несколько пистолей, которые я как бы нечаянно показал
гостинику, окончательно его убедили. Впрочем, может быть, моя крайняя
юность заставила его предположить во мне шалопая, обокравшего своих
родителей и шляющегося по дорогам. Как бы то ни было, он не простирал
своего любопытства далее того, что я сам хотел ему сообщить, из боязни,
что расспросы заставят меня переменить квартиру. За шесть реалов в день
можно было отлично жить в этой гостинице, где обычно набиралось много
постояльцев. Вечером за ужином я насчитал до дюжины сотрапезников.
Особенно занятно было то, что все ели, не говоря ни слова, за исключением
одного человека, который непрерывно тараторил кстати и некстати и своей
болтовней компенсировал молчание остальных. Он корчил из себя остряка,
рассказывал побасенки и пытался шуточками забавлять общество, которое от
времени до времени разражалось хохотом, правда, не столько смеясь его
остротам, сколько потешаясь над ним самим.
Я лично так мало обращал внимания на разглагольствования этого чудака,
что, встав из-за стола, не смог бы пересказать содержания его речей, если
бы он случайно не вызвал во мне интереса к своим россказням.
- Господа! - воскликнул он под конец ужина, - я оставил вам на десерт
одну из забавнейших историй, событие, происшедшее на днях во дворце
архиепископа севильского. Я слышал ее от знакомого бакалавра, который, по
его словам, сам был очевидцем происшествия.
Эти слова меня несколько взволновали: я не сомневался в том, что речь
идет о моем приключении, и не ошибся. Этот человек изложил все, как было,
и сообщил мне даже то, чего я не знал, а именно, что произошло в зале
после моего исчезновения. Об этом я вам теперь расскажу.
Не успел я убежать, как мавры, которые, согласно ходу представляемого
действа, должны были похитить короля, вышли на сцену с намерением
захватить его врасплох на лужайке, где рассчитывали застать его спящим. Но
когда они вздумали броситься на меня, то были до крайности изумлены, не
найдя там ни короля, ни ферзи. Представление тотчас же было прервано. Вот
все актеры - в смятении: одни зовут меня, другие велят меня искать; один
кричит, другой посылает меня ко всем чертям. Архиепископ, заметив, что за
кулисами царит кутерьма и смятение, осведомился о причине. На голос
прелата выбежал паж, представлявший грасиосо, и сказал его
высокопреосвященству:
- О, монсиньор! не опасайтесь более, что мавры захватят в плен
леонского короля: он улизнул, прихватив свои регалии.
- Слава тебе, господи, - воскликнул архиепископ. - Он превосходно
поступил, спасаясь от врагов нашей веры и тем избежав цепей, которые они
ему готовили. Не сомневаюсь, что он возвратился в Леон, столицу своего
государства. Дай ему бог благополучно доехать! Между прочим, я запрещаю
его преследовать: я был бы безутешен, если бы его величество потерпело от
меня какое-либо неудовольствие.
После этих слов прелат приказал, чтобы роль мою читали с места и
продолжали комедию.
ГЛАВА XI. Продолжение истории Сипиона
Покуда я был при деньгах, хозяин обращался со мной предупредительно; но
едва он заметил, что они у меня перевелись, как перешел на более холодный
тон, затем грубо со мною поругался и в одно прекрасное утро попросил
убираться вон. Я гордо удалился и вошел в доминиканскую церковь. Пока я
стоял у обедни, старик-нищий попросил у меня милостыню.
Я вынул из кармана два-три мараведи, которые подал ему со словами:
- Друг мой, помолитесь богу, чтобы он вскорости дал мне какую-нибудь
хорошую службу; если ваша молитва будет услышана, то вы в ней не
раскаетесь. Можете рассчитывать на мою благодарность.
При этих моих словах оборванец посмотрел на меня внимательно и ответил
серьезным тоном:
- Какое место желали бы вы занять?
- Хотелось бы, - отвечал я, - поступить лакеем в какой-нибудь дом, где
бы мне хорошо жилось.
Он спросил меня, очень ли это спешно.
- Спешнее быть не может, - сказал я, - ибо если мне в самое ближайшее
время не посчастливится найти кондицию, то я буду вынужден либо умереть с
голоду, либо присоединиться к вашей братии.
- Если бы вы были доведены до такой крайности, - возразил он, - то для
вас это было бы чрезвычайно тягостно, так как вы не приучены к нашим
повадкам. Но если бы вы мало-мальски к ним привыкли, то предпочли бы наше
положение лакейской службе, которая, без сомнения, унизительнее нищенства.
Впрочем, поскольку вам больше нравится услуживать господам, нежели вести,
подобно мне, жизнь вольную и независимою, то вы незамедлительно получите
хозяина. Каков я ни на есть, я вам могу быть полезен. Сегодня же начну за
вас хлопотать. Будьте здесь завтра в эту же пору; я вам сообщу, что мне
удалось сделать.
Я не преминул воспользоваться приглашением. На следующий день я
возвратился на то же место, где немного спустя увидал нищего, который
подошел ко мне и сказал, чтобы я взял на себя труд за ним последовать. Я
так и сделал. Он привел меня в подвал, расположенный неподалеку от церкви
и служивший ему обиталищем. Мы вошли туда и уселись на длинной скамье, за
которой числилось не менее ста лет действительной службы. Тут он обратился
ко мне со следующей речью:
- "Доброе дело, - говорит пословица, - без награды не остается": вы
вчера подали мне милостыню, и это побуждает меня доставить вам хорошее
место, что вскоре и будет сделано, с божьего соизволения. Я знаю некоего
старого доминиканца, отца Алехо. Это - благочестивый монах и великий
пастырь душ. Я имею честь состоять у него на посылках и исполняю свои
обязанности с такой скромностью и преданностью, что он не отказывается
пускать в ход свое влияние в пользу меня и моих друзей. Я замолвил ему
словечко и склонил его в вашу пользу. Как только вам будет угодно, я
представлю вас его преподобию.
- Нельзя терять ни мгновения, - сказал я старику-нищему, - идем не
медля к этому доброму монаху.
Бедняк согласился и тотчас же отвел меня к отцу Алехо, которого мы
застали в его келье за составлением назидательных посланий. Он прервал
работу, чтобы переговорить со много, и сообщил, что, по просьбе нищего,
готов обо мне позаботиться.
- Узнавши, что сеньор Балтасар Веласкес нуждается в слуге, - продолжал
он, - я нынче утром написал ему о вас и только что получил ответ, что из
моих рук он готов принять вас с закрытыми глазами. Вы сегодня же можете
пойти к нему от моего имени: это мой духовный сын и большой друг.
После этого монах три четверти часа увещевал меня добросовестно
выполнять свой долг. Он особенно пространно говорил о моей обязанности
ревностно служить Веласкесу, после чего заверил меня, что постарается
упрочить мое положение, если только у хозяина не будет повода для
недовольства мною.
Поблагодарив монаха за оказанное мне благоволение, я вышел из монастыря
вместе с нищим, который сообщил мне, что сеньор Балтасар Веласкес - это
старый суконщик, человек богатый, простоватый и добродушный.
- Я не сомневаюсь в том, - добавил он, - что вам будет отлично житься у
него в доме.
Я справился о месте жительства купца и немедленно же туда направился,
пообещав нищему не забыть о его услуге, как только пущу корни на новом
месте. Я вошел в просторную лавку, где двое молодых сидельцев, опрятно
одетых, прогуливались взад и вперед и прохлаждались в ожидании
покупателей. Я спросил, тут ли хозяин, и добавил, что хочу поговорить с
ним от имени отца Алехо. При звуке этого достопочтенного имени меня
проводили в заднюю каморку, где сидел купец, перелистывая толстый реестр,
лежавший на столе.
Я почтительно ему поклонился и сказал:
- Сеньор, вы видите перед собой молодого человека, которого отец Алехо
рекомендует вам в лакеи.
- Добро пожаловать, дитя мое, - отвечал он. - Довольно того, что тебя
направил ко мне этот святой муж. Я принимаю тебя на службу предпочтительно
перед тремя-четырьмя другими лакеями, которых мне навязывают. Это - дело
решенное; твое жалованье исчисляется с сегодняшнего дня.
Мне недолго пришлось прожить у этого купца, чтобы убедиться, что он
именно таков, каким мне его описали. Он показался мне даже столь
простодушным, что я невольно подумал о том, как трудно мне будет
удержаться, чтобы не сыграть с ним какой-нибудь штуки. Он овдовел за
четыре года до этого, и у него было двое детей: сын, которому скоро должно
было стукнуть двадцать пять, и дочь, которой только что пошел одиннадцатый
год. Дочь, воспитываемая старой дуэньей и руководимая отцом Алехо,
шествовала по стезе добродетели. Но Гаспар Веласкес, несмотря на все
усилия, употребляемые для того, чтобы сделать из него порядочного
человека, обладал всеми пороками молодого вертопраха. Случалось, что он
исчезал из дому на два-три дня; а если по возвращении отец осмеливался
сделать ему выговор, то Гаспар заставлял его замолчать, отвечая ему в еще
более повышенном тоне.
- Сипион, - сказал мне однажды старик, - у меня есть сын, который
составляет несчастье моей жизни. Он погряз во всякого рода распутстве. Я
глубоко удивляюсь этому, так как ничего не жалел для его воспитания. Я дал
ему хороших учителей, а мой друг, отец Алехо, приложил все усилия, чтобы
поставить его на правильный путь. Но, увы! он не сумел этого добиться:
Гаспар предался распущенности. Ты, может быть, скажешь, что я обращался с
ним слишком мягко в дни его отрочества и что это его погубило. Ничуть не
бывало: его наказывали, когда я почитал за нужное применить строгость,
ибо, при всем своем добродушии, я обладаю и твердостью, когда
обстоятельства того требуют. Однажды я даже отдал его в исправительный
дом, но от этого он еще хуже обозлился. Одним словом, он - один из тех
негодяев, которых ни добрый пример, ни уговоры, ни наказания не могут
исправить. Одно небо лишь в силах сотворить такое чудо.
Хоть я и не принял близко к сердцу горести несчастного отца, однако же
притворился растроганным.
- Как мне жаль вас, сеньор! - сказал я ему. - Такой отменный человек,
как вы, заслуживает лучшего сына.
- Что делать, дитя мое! - отвечал он. - Господь пожелал лишить меня
этого утешения. Среди всех поводов к жалобам, подаваемых мне Гаспаром, -
продолжал он, - есть один, который (скажу тебе по секрету) всего более
меня тревожит: это его попытки меня обкрадывать, которые, увы, часто
увенчиваются успехом, несмотря на мою бдительность. Лакей, место которого
ты занял, был с ним в стачке; потому-то я его и прогнал. Относительно тебя
я питаю надежду, что ты не дашь моему сыну соблазнить себя. Ты будешь
служить моим интересам; я не сомневаюсь в том, что отец Алехо увещевал
тебя в этом смысле.
- Еще бы! Его преподобие наставляло меня в течение часа, чтобы я не
помышлял ни о чем, кроме вашего блага. Но уверяю вас, что для этого мне не
нужно его увещаний. Я готов честно служить вам и обещаю, что усердие мое
выдержит любое испытание.
Но кто выслушал лишь одну сторону, тот ничего не слышал. Молодой
Веласкес, этот дьявольский вертопрах, заключив по моей физиономии, что
меня не труднее будет совратить, чем моего предшественника, увлек меня в
укромное место и заговорил со мной в таких выражениях:
- Послушай, любезный! Я уверен, что мой родитель поручил тебе за мной
шпионить. Берегись! Предупреждаю тебя, что это занятие связано с
некоторыми неприятностями. Ежели только я замечу, что ты за мною
подглядываешь, ты у меня сдохнешь под палками. Но если ты, напротив,
пособишь мне обманывать отца, то можешь широко рассчитывать на мою
признательность. Нужно ли говорить яснее? Ты будешь получать свою долю со
всего, что нам удастся подтибрить. Выбирай же, что хочешь: выскажись
немедленно либо за отца, либо за сына; нейтралитета здесь быть не может.
- Сеньор, - отвечал я, - вы здорово прижали меня к стене. Вижу, что мне
волей-неволей придется стать на вашу сторону, хотя в глубине души мне
противно обманывать сеньора Веласкеса.
- Тебе тут нечего совеститься, - возразил Гаспар. - Это - старый
скряга, который все еще хотел бы водить меня на помочах, злюка,
отказывающий мне в самом необходимом, раз он не хочет оплачивать моих
развлечений. Ибо в двадцать пять лет развлечения - это необходимость. С
этой точки зрения ты и должен смотреть на моего отца.
- Этим все сказано, сударь, - заметил я, - невозможно устоять против
столь справедливых жалоб. Я готов помогать вам в ваших похвальных
предприятиях. Но будем тщательно скрывать наш уговор из опасения, как бы
вашего верного союзника не вытолкали в шею. Вам, мне кажется, недурно было
бы притвориться, будто вы меня ненавидите: при людях говорите со мною
грубо; не стесняйтесь в выражениях: несколько пощечин или пинков в зад
тоже не испортят дела. Напротив, чем больше знаков неприязни вы мне
окажете, тем крепче будет доверять мне сеньор Балтасар. Я, со своей
стороны, прикинусь, будто избегаю вашего общества. Прислуживая вам за
столом, я буду делать вид, что исполняю это неохотно, а вы не обижайтесь,
если в разговорах с другими я буду поносить вас на чем свет стоит. Вы
увидите, что таким поведением мы обманем всех домочадцев и что нас сочтут
за смертельных врагов.
- Черт побери! - воскликнул молодой Веласкес при этих словах. - Я
восхищаюсь тобою, мой друг: ты проявляешь поразительный для своих лет
талант к интригам. Я извлекаю из этого самые отрадные для себя
предзнаменования; надеюсь, что с помощью твоей смекалки я не оставлю
своему отцу ни пистоля.
- Вы оказываете мне слишком много чести, - сказал я, - столь твердо
рассчитывая на мою ловкость. Я сделаю все возможное, чтобы оправдать ваше
доброе мнение, и ежели в том не успею, то, по крайности, это произойдет не
по моей вине.
Я не замедлил доказать Гаспару, что был, действительно, таким
человеком, какой ему требовался, и вот в чем заключалась моя первая
услуга. Денежный сундук сеньора Балтасара помещался в опочивальне старика,
между кроватью и стеной, и во время молитвы служил ему аналоем. Всякий раз
как я на него взглядывал, он радовал мой взор, и нередко я мысленно
обращался к нему со словами:
"О, сундучок, мой дружок! Неужели ты навсегда для меня заперт? Неужели
же мне так и не удастся взглянуть на сокровища, которые ты скрываешь?"
Пользуясь разрешением когда угодно заглядывать в спальню, куда вход был
запрещен только одному Гаспару, я однажды увидал, как его отец, думая, что
никто за ним не наблюдает, отпер и запер сундук, а затем сунул ключ за
настенный ковер. Я хорошо заметил место и сообщил о своем открытии
молодому барину, который от радости обнял меня и проговорил:
- О, милейший Сипион! Какую весть ты мне приносишь! Теперь, друг мой,
мы оба разбогатеем. Сегодня же я дам тебе воску: ты снимешь слепок с ключа
и вручишь его мне. Полагаю, что мне нетрудно будет сыскать услужливого
слесаря здесь в Кордове, которая среди испанских городов занимает далеко
не последнее место по количеству жуликов.
- А для чего, - спросил я Гаспара, - понадобился вам поддельный ключ?
Ведь мы же можем пользоваться настоящим?
- Конечно, - отвечал он, - но я боюсь, как бы мой отец, из
подозрительности или по иной причине не вздумал спрятать его в другое
место; всегда вернее - иметь собственный ключ.
Я одобрил такую предосторожность и, согласившись с его мнением, стал
выжидать случая, чтобы снять слепок, что и было исполнено в одно
прекрасное утро, покамест старый хозяин находился в гостях у отца Алехо, с
коим он обычно вел весьма продолжительные беседы. Но этим я не
ограничился, а, воспользовавшись ключом, отпер сундук, который, будучи
набит множеством мешков и мешочков, вызвал в душе моей сладостное
смятение. Я не знал, на каком мешке остановиться, - такое влечение
чувствовал я и к большим, и к малым. В конце концов (поскольку опасение
быть застигнутым врасплох не позволяло мне произвести длительный осмотр) я
наудачу захватил один из самых объемистых. Затем, заперев сундук и снова
засунув ключ за шпалеры, я вышел из горницы со своею добычею, которую
спрятал в чуланчике в ожидании момента, когда смогу передать ее молодому
Веласкесу, ожидавшему меня в условленном для свидания доме, куда я не
замедлил отправиться, дабы уведомить его о том, что я проделал. Он так был
мною доволен, что осыпал меня ласками и щедро предложил мне половину
денег, находившихся в мешке.
- Нет, нет, сеньор, - сказал я, - этот первый мешок предназначается вам
одному; воспользуйтесь им для своих надобностей. Я еще неоднократно буду
возвращаться к сундучку, где, хвала небу, имеется довольно денег для нас
обоих.
В самом деле, через три дня я похитил второй мешок, где, как и в
первом, лежало пятьсот эскудо, из коих я согласился принять только
четверть, несмотря на все настояния Гаспара, убеждавшего меня поделиться с
ним по-братски.
Едва молодой человек увидел себя обладателем такой круглой суммы, а
стало быть, и возможности удовлетворить свою страсть к женщинам и картам,
как он всецело предался этим наклонностям. Он даже имел несчастье увлечься
одной из тех прославленных прелестниц, которые способны в кратчайший срок
поглотить самое крупное состояние. Он впал из-за нее в чудовищные расходы,
а это поставило меня в необходимость так часто навещать сундук, что
Веласкес, наконец, заметил покражу.
- Сипион, - сказал он мне однажды утром, - я вынужден доверить тебе
тайну: меня обкрадывают. Кто-то отпер мой сундук и вытащил оттуда
несколько мешков. Это - факт. Кого мне обвинить в этой проделке? Или,
вернее, кто, кроме моего сына, мог ее совершить? Вероятно, Гаспар тайком
пробрался в мою спальню или же ты сам его туда провел: ибо я весьма
склонен подозревать, что ты с ним сговорился, хотя вы как будто не ладите
друг с другом. Тем не менее я не хочу давать веры своим подозрениям,
поскольку отец Алехо поручился мне за твою честность.
Я отвечал, что, слава богу, чужое добро меня не соблазняет, и
сопроводил эту ложь лицемерною ужимкой, которая послужила мне к
оправданию.
Действительно, старик больше со мной об этом не заговаривал; но все же
он не преминул и на меня распространить свое недоверие: ограждая себя от
наших покушений, он заказал новый замок для своего сундука и отныне всегда
носил ключ в кармане. Таким путем было прервано всякое сообщение между
нами и мешками. Мы очутились в довольно глупом положении, в особенности же
Гаспар, который, не будучи в состоянии по-прежнему тратиться на свою
нимфу, боялся лишиться ее навсегда. У него все же хватило ума изобрести
способ, который позволил ему еще некоторое время продержаться на
поверхности; а состоял этот способ в том, что он взаимообразно присвоил
себе деньги, которые перепали на мою долю от кровопусканий, учиненных мною
на теле сундука. Я отдал ему все до последней монетки, что, как мне
кажется, может сойти за возмещение убытков старику, передним числом, в
лице его будущего наследника.
Исчерпав этот источник и видя, что никакого другого у него уже нет,
молодой человек погрузился в глубокую и черную меланхолию, которая
мало-помалу помутила его рассудок. Он стал смотреть на отца не иначе, как
на человека, который составляет несчастье всей его жизни. Предавшись
глубокому отчаянию и глухой к голосу крови, этот несчастный возымел
ужасное намерение отравить родителя. Он не удовольствовался тем, что
посвятил меня в свой богомерзкий умысел, но предложил мне даже стать
орудием его мести. При этом предложении меня охватил ужас.
- Сеньор! - воскликнул я, - возможно ли, чтобы небо окончательно
отвратилось от вас и позволило вам принять столь гнусное решение? Как! Вы
были бы способны лишить жизни того, кто даровал вам жизнь? Здесь, в
Испании, в самом лоне христианской веры, мы стали бы свидетелями
преступления, одна мысль о коем привела бы в ужас самые варварские народы!
Нет, дорогой мой хозяин, - продолжал я, бросаясь к его ногам, - вы не
совершите поступка, который возмутил бы против вас весь свет и повлек бы
за собою позорное наказание!
Я продолжал увещевать Гаспара многими подобными речами, дабы отвратить
его от столь преступного намерения. Сам не знаю, откуда брались у меня
аргументы честных людей, которыми я воспользовался в борьбе с его
отчаянием. Не подлежит сомнению, что я, мальчишка и сын Косколины, говорил
тогда не хуже саламанкского доктора. Но сколько я ни доказывал ему, что он
должен образумиться и мужественно отразить отвратительные мысли,
обуревавшие его рассудок, все мое красноречие пропало даром. Он опустил
голову на грудь и хранил мрачное молчание, что бы я ни говорил и ни делал,
из чего я заключил, что он не отказывается от своего замысла.
После этого я без дальнейших колебаний попросил старого хозяина
переговорить со мной наедине и, запершись с ним, сказал:
- Дозвольте, мне, сеньор, упасть к вашим ногам и воззвать к вашему
милосердию!
С этими словами я в большом волнении и с заплаканным лицом упал перед
ним на колени. Купец, пораженный моим поведением и расстроенным видом,
спросил меня, что я совершил.
- Преступление, в котором раскаиваюсь, - отвечал я ему, - и о котором
буду сожалеть до конца своих дней. Я имел слабость послушаться вашего сына
и помог ему вас обокрасть.
И тут же я искренне признался ему во всем, что в связи с этим
произошло, после чего изложил старику свой последний разговор с Гаспаром,
намерения коего я открыл ему, не пропустив ни малейшей подробности.
Сколь ни дурного мнения был старик Веласкес о своем сыне, все же он
лишь с трудом мог поверить моему рассказу.
- Сипион, - сказал он, поднимая меня, так как я все еще лежал у его
ног, - я прощаю тебе ради важного признания, которое ты мне только что
сделал. Гаспар, - продолжал он, возвысив голос, - Гаспар жаждет моей
смерти! О, сын неблагодарный! чудовище, которое лучше мне было бы задушить
при рождении, нежели дать ему вырасти отцеубийцей! Что побуждает тебя
покуситься на мою жизнь? Ежегодно я выдаю тебе сумму, достаточную для
твоих развлечений, а ты все недоволен. Неужели ты удовлетворишься лишь
тогда, когда я позволю тебе расточить все мое добро?
После этого горестного восклицания он приказал мне молчать обо всем и
оставить его одного, чтобы он мог поразмыслить над тем, как ему поступить
в столь щекотливом положении.
Я ломал себе голову над тем, какое решение примет несчастный отец,
когда он в тот же день велел позвать к себе Гаспара и обратился к нему со
следующей речью, ничем не выдавая того, что творилось у него в душе:
- Сын мой, я получил письмо из Мериды, откуда мне пишут, что ежели вы
хотите жениться, то вам предлагают пятнадцатилетнюю девушку отменной
красоты, которая принесет вам богатое приданое. Итак, если вы не питаете
отвращения к супружеству, мы завтра на заре выедем в Мериду. Там мы увидим
особу, которую за вас сватают: если она придется вам по нраву, вы на ней
женитесь, а если нет, то об этой свадьбе больше не будет речи.
Гаспар, услыхав о богатом приданом и уже воображая, что держит его в
руках, не задумываясь, выразил свою готовность совершить это путешествие.
Итак, они на самом рассвете отправились вдвоем без провожатых на хороших
мулах.
Когда они очутились в Фесирских горах, в местности, столь же милой
разбойникам, сколь ужасной для путников, Балтасар спешился и велел сыну
последовать его примеру. Молодой человек повиновался, но спросил, почему
его заставляют слезть с мула именно в этом месте.
- Сейчас узнаешь, - отвечал ему старик, устремив на него взгляд, в
котором отражались и горе его, и гнев. - Мы не поедем в Мериду, и брак, о
котором я тебе говорил, лишь басня, выдуманная мною для того, чтобы
заманить тебя сюда. Мне известно, о, неблагодарный и бесчеловечный сын,
мне известно, какое злодеяние ты замышляешь. Я знаю, что мне должны
поднести яд, изготовленный твоими стараниями. Но неужели, безумец, льстишь
ты себя надеждой, что таким способом сможешь безнаказанно лишить меня
жизни? Какое заблуждение! Ведь твое преступление вскоре было бы обнаружено
и ты погиб бы от руки палача. Но есть, - продолжал он, - другой, более
верный путь, чтобы утолить твою ярость, не подвергая себя позорной казни:
мы здесь - без свидетелей, в таком месте, где ежедневно совершаются
убийства; раз ты жаждешь моей крови, так вонзи же мне в грудь свой кинжал;
мою смерть припишут разбойникам.
С этими словами Балтасар обнажил свою грудь...
