Ален Рене Лесаж. Похождения Жиль Бласа из Сантильяны
страница №23
...отсутствие недостатков. Он слишком степенендля молодого человека.
- Тем лучше, - возразил золотарь. - Это меня радует. Ступайте к нему,
друг мой, и скажите, что он получит мою дочь и что я выдал бы ее за него
даже в том случае, если бы он не располагал милостью министра.
Как только мой секретарь оповестил меня об этом разговоре, я поспешил к
Салеро, чтобы поблагодарить его за доброжелательное ко мне отношение. Он
успел уже объявить свою волю жене и дочери, которые подчинились ей без
неудовольствия, насколько я мог судить по оказанному мне приему.
Предупредив герцога Лерму, я повел к нему своего тестя, которого
представил его светлости. Министр принял Салеро весьма ласково и выразил
свое удовольствие по поводу того, что он выбрал в зятья человека, который
пользуется его расположением и которого он намерен повысить по службе.
Затем герцог распространился о моих достоинствах и наговорил обо мне много
хорошего, из чего добряк Габриэль заключил, что обрел в моем лице такого
жениха для своей дочери, лучше которого не сыскать во всей Испании. Это
так его обрадовало, что он прослезился. Прощаясь со мной, он сжал меня в
своих объятиях и сказал:
- Сын мой, мне так не терпится видеть вас мужем Габриэли, что я намерен
устроить свадьбу не позже, чем через неделю.
ГЛАВА II. В силу какой случайности Жиль Блас вспомнил о доне Альфонсо
де Лейва. Об услуге, которую он из тщеславия оказал этому сеньору
Оставим на некоторое время мою женитьбу. Порядок повествования требует,
чтобы я сперва рассказал об услуге, оказанной мною моему прежнему барину,
дону Альфонсо. Я совершенно позабыл об этом кавалере и вспомнил о нем вот
по какому случаю.
Около этого времени освободилось в Валенсии место губернатора. Узнав об
открывшейся вакансии, я подумал о доне Альфонсо де Лейва. Мне пришло в
голову, что такой пост будет для него весьма подходящим, и я решил
похлопотать об этом не столько по дружбе, сколько из хвастовства. Мне
казалось, что если я добьюсь своего, то заслужу немало чести. А потому я
обратился к герцогу Лерме и сказал ему, что служил прежде управителем у
дона Сесара де Лейва и его сына и что, имея все основания питать к ним
признательность, осмеливаюсь просить о предоставлении одному из них
губернаторской должности в Валенсии. Министр ответил мне:
- Весьма охотно, Жиль Блас. Мне приятно видеть, что ты благодарный и
великодушный человек. К тому же ты хлопочешь о семействе, которое я
уважаю. Все Лейва - добрые слуги королю; они заслуживают этого места.
Располагай им по своему усмотрению. Я даю его тебе в качестве свадебного
подарка.
Радуясь своему успеху, я поспешил к Кальдерону, чтобы оформить приказ о
назначении дона Альфонсо. Множество народа ждало в почтительном молчании
аудиенции у дона Родриго. Протискавшись сквозь толпу, я подошел к дверям
кабинета, которые раскрылись передо мной. Я застал у него множество всяких
кавалеров, командоров и других важных сановников, которых Кальдерон
выслушивал по очереди. Поразительно, как менялось его обращение в
зависимости от того, с кем он говорил. Одним он просто кивал головой,
других удостаивал поклона и провожал до дверей кабинета. Таким образом он
вкладывал различные оттенки вежливости в каждое приветствие. Некоторые
кавалеры, как я заметил, возмущались его невниманием и проклинали в душе
необходимость, заставлявшую их пресмыкаться перед этой личностью. Другие,
напротив, смеялись про себя над его напыщенностью и самодовольством. Все
эти наблюдения не приносили мне, впрочем, никакой пользы, ибо у себя я
поступал так же, как он, и нисколько не заботился о том, одобряют ли или
хулят мои надменные ухватки, лишь бы только с ними считались.
Случайно взглянув на меня, дон Родриго поспешно покинул дворянина,
который его о чем-то просил, и бросился обнимать меня с изъявлениями
дружбы, весьма меня изумившими.
- Ах, любезный собрат, - воскликнул он, - какое обстоятельство
доставляет мне удовольствие видеть вас здесь? Чем могу вам служить?
Я объяснил ему причину своего посещения, после чего он заверил меня,
что завтра в тот же час бумага будет готова. Он не ограничил этим своей
любезности, но проводил меня до дверей прихожей, куда сопровождал только
самых высокопоставленных лиц, и тут снова обнял меня.
"Что означают все эти учтивости к что они мне предвещают? - подумал я,
уходя от дона Родриго. - Не замышляет ли Кальдерой меня погубить! А может
быть, напротив, он добивается моей дружбы или, предчувствуя закат своего
фавора, обхаживает меня для того, чтобы я вступился за него перед нашим
патроном".
Я не знал, на каком из этих предположений остановиться,
Когда я на другой день вернулся к нему, он обошелся со мной таким же
образом и осыпал меня ласками и учтивостями. Правда, он отыгрался в этом
отношении на других лицах, явившихся к нему с просьбами. Одних он принял
резко, других - холодно, так что почти все остались им недовольны. Но за
них отомстило тут же случившееся происшествие, о котором я не считаю
нужным умолчать. Пусть оно послужит предостережением для чиновников и
секретарей, которые о нем прочтут.
Один посетитель, одетый весьма скромно и выглядевший не тем, кем он был
на самом деле, подошел к Кальдерону и заговорил с ним о какой-то
челобитной, поданной им герцогу Лерме. Дон Родриго даже не взглянул на
него и спросил резким тоном:
- Как вас зовут, любезный?
- В детстве меня звали Франсильо, - хладнокровно ответил кавалер, -
затем меня стали называть доном Франсиско де Суньига, а теперь я зовусь
графом Педроса.
Этот ответ озадачил Кальдерона, и, видя, что перед ним знатнейший
вельможа, он захотел извиниться.
- Сеньор, - сказал он графу, - прошу меня извинить: я вас не знал...
- Мне не нужны твои извинения, - высокомерно прервал его граф. - Я
презираю их не меньше, чем твои неучтивости. Знай, что секретарь министра
должен быть одинаково вежлив со всеми, кто бы к нему ни пришел. Можешь
кичиться сколько угодно, воображая себя заместителем своего господина, но
помни, что ты только его лакей.
Великолепный дом Родриго был глубоко уязвлен этим уроком. Тем не менее
он нисколько не образумился. Я наметал себе это на ус, решив поосторожнее
разговаривать с просителями на своих аудиенциях и обращаться нагло только
с немыми. Так как указ оказался готов, то я взял его с собой и отправил с
нарочным дону Альфонсо, приложив письмо от герцога Лермы, в котором его
светлость извещал этого молодого сеньора, что король соблаговолил
назначить его губернатором Валенсии. Я не стал уведомлять дона Альфонсо о
своем участии в его назначении и даже не написал ему, рассчитывая на
удовольствие известить его об этом устно и доставить ему приятный сюрприз,
когда он прибудет ко двору для принесения служебной присяги.
ГЛАВА III. О приготовлениях к свадьбе Жиль Бласа
и о важном событии, сделавшем их излишними
Вернемся к прекрасной Габриэле. Через неделю мне предстояло жениться на
ней, а потому обе стороны готовились к этой церемонии. Салеро заказал
богатые наряды для невесты, а я нанял для нее камеристку, лакея и старого
стремянного, по выбору Сипиона, который еще с большим нетерпением, чем я,
дожидался момента, когда мне отсчитают приданое.
Накануне этого желанного дня я ужинал у тестя с дядями, тетками,
двоюродными братцами и сестрицами и прекрасно исполнял роль лицемерного
зятя. Я ублажал золотаря и его жену, разыгрывал влюбленного перед
Габриэлой и осыпал учтивостями всех членов семьи, терпеливо выслушивая их
плоские разговоры и мещанские рассуждения. В награду за мое терпение я
имел счастье понравиться своим будущим свойственникам. Все без исключения
радовались чести породниться со мной.
По окончании ужина общество перешло в большую залу, где нас угостили
недурным вокальным и инструментальным Концертом, хотя в нем участвовали
далеко не лучшие мадридские силы. Несколько веселых мотивов, приятно
поразивших наш слух, привели нас в такое хорошее настроение, что мы
затеяли танцы. Одному богу известно, как мы с этим справились, ибо меня
сочли за питомца Терпсихоры, несмотря на то, что все мои познания в этом
искусстве сводились к двум или трем урокам, взятым мною у одного неважного
танцмейстера, который приходил обучать пажей маркизы Чавес. Повеселившись
в свое удовольствие, гости собрались отправиться восвояси. Я не пожалел
поклонов и поцелуев.
- Прощайте, любезный зять, - сказал Салеро, обнимая меня. - Я зайду к
вам завтра поутру и принесу приданое полновесными червонцами.
- Буду вам рад, дорогой тесть, - отвечал я.
Затем, простившись со всем семейством, я уселся в экипаж, дожидавшийся
меня у крыльца, и покатил к своим палатам.
Не успел я отъехать двухсот шагов от дома сеньора Габриэля, как человек
пятнадцать или двадцать, вооруженных шпагами и карабинами, одни пешие,
другие верхом, окружили мой экипаж и, остановив его, крикнули:
- Именем короля!
Затем они немедленно заставили меня выйти из экипажа и пересесть в
дорожную карету, куда уселся вместе со мной начальник всадников, приказав
кучеру ехать по сеговийской дороге. Я сразу догадался, что мой спутник -
честный альгвасил, и попытался узнать у него причину своего ареста. Но он
отвечал мне обычным тоном этих господ, т.е. весьма грубо, что не обязан
отдавать мне отчет. Тогда я спросил, не принимает ли он меня за
кого-нибудь другого.
- Нет, нет, - возразил он, - я уверен, что не ошибся. Вы сеньор де
Сантильяна, и мне приказано доставить вас туда, куда мы едем.
Не зная, что возразить ему на это, я принял намерение больше его не
расспрашивать. Мы катили остаток ночи вдоль Мансанареса в полном молчании.
В Кольменаре мы переменили лошадей, а к вечеру прибыли в Сеговию, где меня
посадили в крепость.
ГЛАВА IV. Как обходились с Жиль Бласом в Сеговийской крепости
и каким образом он узнал о причине своего заточения
Меня сперва отвели в камеру, где я принужден был валяться на соломе,
словно преступник, достойный смертной казни. Я провел эту ночь не в
сетованиях, ибо еще не знал размеров своего несчастья, но в догадках о
том, чем я мог навлечь на себя такую беду. У меня не было сомнений
относительно того, что это было делом рук Кальдерона. Но, даже
предположив, что Кальдерой проведал обо всем, я не мог понять, каким
образом ему удалось убедить герцога Лерму поступить со мной так жестоко.
То я представлял себе, что меня заточили без ведома его светлости, то мне
казалось, что, побуждаемый какими-нибудь политическими соображениями, он
сам приказал меня посадить под стражу, как иной раз поступают министры со
своими любимцами.
В то время как я терзался всевозможными догадками, лучи рассвета,
проникнув сквозь решетчатое окно, раскрыли передо мной весь ужас того
места, в котором я находился. Тогда я безудержно предался отчаянию, и
глаза мои превратились в источники слез, которые при воспоминании о моем
бывшем благополучии стали неиссякаемыми. Пока я печалился, в камеру вошел
тюремщик и принес мне дневной рацион, состоявший из хлебца и кружки воды.
Он взглянул на меня и, увидя мое лицо, орошенное слезами, проникся ко мне,
хоть и был тюремщиком, чувством сострадания.
- Господин арестант, - сказал он, - не надо сокрушаться. К чему
принимать так близко к сердцу невзгоды жизни? Вы еще молоды; пройдут
мрачные дни и наступят ясные. А в ожидании их кушайте на здоровье
хлеб-соль его величества.
Промолвив эти слова, на которые я ответил одними только сетованиями и
вздохами, мой утешитель удалился, а я продолжал проклинать весь день свою
судьбу и не думал притрагиваться к пище, которая в тогдашнем моем
настроении казалась мне не столько благодеянием его величества, сколько
доказательством его немилости, ибо она служила не для смягчения, а для
продления мук несчастных арестантов.
Тем временем наступила ночь, и вскоре мое внимание было привлечено
громким звоном ключей. Двери камеры отворились, и мгновение спустя туда
вошел человек со свечой в руке. Он приблизился ко мне и сказал:
- Сеньор Жиль Блас, вы видите перед собой одного из своих друзей. Я тот
самый дон Андрес де Тордесильяс, который жил вместе с вами в Гренаде и
состоял в свите архиепископа в то время, когда вы были в милости у этого
прелата. Вы попросили, если припоминаете, его высокопреосвященство
похлопотать за меня, и он нашел мне должность в Мексике. Но вместо того
чтобы отправиться на корабле в Вест-Индию, я задержался в городе Аликанте,
где женился на дочери коменданта крепости, и после ряда приключений, о
которых вам расскажу, сам стал здешним комендантом. Ваше счастье, -
добавил он, - что вы встретили в человеке, предназначенном быть вашим
мучителем, друга, который сделает все от него зависящее, чтобы облегчить
тяжесть вашего заключения! Строжайше приказано, чтобы вы ни с кем не
говорили, спали на соломе и питались только хлебом и водой. Но я слишком
гуманный человек, чтобы не сочувствовать вашим страданиям, а кроме того,
вы оказали мне услугу, и моя благодарность пересилила королевский приказ.
Я не только не намерен способствовать жестокостям, которым хотят вас
подвергнуть, но постараюсь всячески смягчить вашу участь. Встаньте и
ступайте за мной.
Мне, разумеется, надлежало поблагодарить сеньора коменданта, но я был
так подавлен, что не смог вымолвить ни одного слова. Тем не менее я
последовал за ним. Он заставил меня пересечь двор и подняться по узкой
лестнице в крохотную комнату, помещавшуюся на самом верху башни. Я немало
удивился, когда, войдя туда, увидал стол, накрытый весьма пристойно на два
куверта, и на нем две зажженных свечи в медных шандалах.
- Вам сейчас принесут покушать, - сказал Тордесильяс. - Мы поужинаем
здесь вдвоем. Я предназначил это помещеньице для вашего жилья: вам будет
тут удобнее, чем в вашей камере. Из окон открывается вид на цветущие
берега Эресмы и на упоительную долину, которая простирается от подножия
гор, разделяющих обе Кастилии, до самой Коки. Возможно, что первое время
вы не сможете оценить этот прекрасный пейзаж, но, когда время превратит
острую печаль в сладостную грусть, вы сбудете с удовольствием любоваться
такой приятной картиной. Кроме того, у вас не будет недостатка ни в белье,
ни в прочих вещах, необходимых человеку, привыкшему к опрятности. Вам
предоставят также хорошую постель, приличный стол и сколько угодно книг,
словом, все удобства, на какие может рассчитывать заключенный.
Это любезное предложение несколько меня успокоило и вернуло мне
бодрость духа. Я принялся всячески благодарить доброго тюремщика и сказал
ему, что своим великодушным поступком он возвращает меня к жизни и что я
искренне хотел бы очутиться в таком положении, чтобы доказать ему свою
признательность.
- А почему бы вам не очутиться в таком положении? Неужели вы
воображаете, что потеряли свободу навеки? Если вы так думаете, то
ошибаетесь. Смею вас заверить, что вы отделаетесь несколькими месяцами
тюрьмы.
- Что вы говорите, сеньор дон Андрес! - вскричал я. - Вы, значит,
знаете причину моего несчастья?
- Признаюсь вам, - отвечал он, - что она мне, действительно, известна.
Альгвасил, доставивший вас сюда, сообщил мне тайну, которую я могу вам
открыть. По его словам, король узнал, что вы и граф Лемос возили по ночам
наследного принца к одной подозрительной особе, и в наказание за это
распорядился графа выслать, а вас посадить в Сеговийскую крепость и
содержать в тех тяжелых условиях, которые вы Вчера испытали.
- Как же наша интрига дошла до короля? - спросил я. - Мне особенно
хотелось знать именно это обстоятельство.
- Альгвасил мне больше ничего не сообщил, да, вероятно, и сам не знал,
- ответил дон Андрес.
Наш разговор был прерван появлением нескольких слуг, принесших ужин.
Они расставили на столе хлеб, две чашки, столько же бутылок и три больших
блюда. На первом из них дымилось рагу из зайца, обильно приправленное
луком, маслом и шафраном, на втором возлежала олья подрида (*171), а на
третьем красовался индюшонок в баклажанном соусе. Тордесильяс, убедившись,
что все необходимое подано, отпустил слуг, так как ему не хотелось, чтобы
они слышали наш разговор. Он запер дверь, и мы уселись друг против друга.
- Начнем с самого существенного, - сказал он. - Вы, вероятно, здорово
проголодались после двух дней поста.
С этими словами дон Андрес положил мне на тарелку изрядную порцию мяса.
Рассчитывая на аппетит голодного человека, он ожидал, что я наброшусь на
его рагу. Ожидания моего хозяина, однако, не оправдались. Я был до того
угнетен своим положением, что, несмотря на необходимость подкрепиться, не
мог проглотить ни куска. Желая рассеять мрачные картины, непрестанно
рисовавшиеся моему воображению, комендант настойчиво уговаривал меня
отведать вина, качество которого всячески превозносил. Но его усилия
пропали втуне; предложи он мне даже нектар, я выпил бы его без всякого
удовольствия. Приметя это, он надумал развлечь меня иначе и принялся
излагать в шутливом тоне историю своей женитьбы. Но и это не привело ни к
чему. Я слушал повествование коменданта с такой рассеянностью, что когда
он умолк, я не смог бы ничего пересказать. Тордесильяс понял, что ему не
удастся в этот вечер разогнать мою печаль, и по окончании ужина, встав
из-за стола, сказал мне:
- Сеньор де Сантильяна, я ухожу, чтоб дать вам возможность отдохнуть
или, вернее, предаться размышлениям о вашем несчастье. Но повторяю вам:
оно продлится недолго. Наш король от природы добрый человек. Как только
гнев его пройдет и он представит себе то плачевное положение, в котором
вы, по его мнению, находитесь, то, наверное, решит, что вы достаточно
наказаны.
С этими словами сеньор комендант спустился вниз и прислал слуг для
того, чтобы они убрали со стола. Они унесли все, вплоть до подсвечников, а
я улегся в постель при тусклом мерцании ночника, подвешенного к стене.
ГЛАВА V. О чем думал Жиль Блас в эту ночь, перед тем как уснуть,
и о шуме, который его разбудил
Я провел, по меньшей мере, часа два в размышлениях о том, что мне
сообщил Тордесильяс.
"Итак, - сказал я сам себе, - меня посадили сюда за то, что я потакал
развлечениям наследника престола. Действительно, это ужасная
неосторожность оказывать подобные услуги столь юному принцу! Все дело в
его молодости: будь он постарше, король, вероятно, посмеялся бы над тем,
за что он теперь так сильно разгневался. Но кто б это мог донести
государю, не боясь мести ни со стороны принца, ни со стороны герцога
Лермы? Ведь министр, несомненно, захочет отплатить за обиду, нанесенную
графу Лемосу, его племяннику. Да и как наша проделка могла дойти до
короля? Вот чего я не понимаю".
Я не переставал возвращаться к этому вопросу. Но особенно огорчала меня
неотступная мысль о том, что мое имущество подверглось разграблению.
"Где ты теперь, мой денежный сундук? - восклицал я. - Куда девались все
мои богатства? В чьих вы теперь руках? Увы, я потерял вас еще скорее, чем
нажил!"
Я представлял себе разгром, произведенный в моем доме, и одна картина
печальнее другой приходила мне на ум. Этот хаос мыслей привел меня в
изнеможение, оказавшееся благотворным: сон, убегавший от меня в предыдущую
ночь, смежил мои очи, чему также немало способствовали хорошая постель,
перенесенная мною усталость, а также дурман, навеянный кушаньями и вином.
Я крепко заснул, и, по всей вероятности, день застал бы меня в этом
состоянии, если бы внезапно не раздались звуки, для тюрьмы весьма
необычные. А именно: мне послышался звон гитары и одновременно с ним голос
человека. Прислушиваюсь внимательно, однако не слышу ничего и решаю, что
мне это приснилось. Но мгновение спустя до моего слуха снова долетели
звуки того же инструмента, и тот же голос пропел следующий куплет:
Ay de mi! un ano felice
Parece un sopio ligero;
Pero sin dicha un instante
Es un siglo de tormento (*172).
Стихи эти, как бы нарочно для меня сочиненные, растравили мою печаль.
"Увы, сколько правды в этих словах! - подумал я. - Мне кажется, что
время моего благополучия промчалось в одно мгновение и что я уже целый век
сижу в этой тюрьме".
Я снова погрузился в мрачные размышления и принялся мучить себя так,
точно это доставляло мне удовольствие. Мои сетования кончились вместе с
ночью: первые лучи солнца, озарившие камеру, несколько смягчили терзавшее
меня беспокойство. Я встал с постели, чтобы раскрыть окно и проветрить
комнату. Взглянув на пейзаж, красоты коего мне так восторженно расписывал
сеньор комендант, я не нашел в этом зрелище ничего такого, что
подтверждало бы его слова. Эресма, которую я представлял себе, по меньшей
мере, такой же широкой, как Тахо, показалась мне жалким ручейком. Одна
только крапива да репейник украшали "цветущие берега", а пресловутая
"упоительная долина" состояла из полей, по большей части невозделанных.
Видимо, я еще не дошел до той "сладостной грусти", которая должна была
заставить меня глядеть на мое окружение иначе, чем я в ту пору смотрел на
него.
Я начал одеваться и был уже наполовину готов, когда ко мне вошел
Тордесильяс в сопровождении старой служанки, натруженной бельем и
полотенцами.
- Сеньор Жиль Блас, - сказал он, - вот вам белье. Пользуйтесь им, не
жалея: я позабочусь о том, чтобы вы не испытывали в этом отношении
никакого недостатка. Как вы провели ночь? - добавил он. - Успокоил ли сон
вашу печаль хотя бы на короткое время?
- Я, вероятно, спал бы и сейчас, если бы меня не разбудил чей-то голос,
певший под аккомпанемент гитары, - возразил я.
- Сеньор из соседней камеры, нарушивший ваш покой, это узник, сидящий
здесь по политическому делу, - объяснил комендант. - Он кавалер военного
ордена Калатравы и человек, обладающий на редкость красивой наружностью.
Его зовут дон Гастон де Когольос. Я ничего не имею против того, чтобы вы
виделись с ним и кушали вместе. Ваши беседы доставят вам взаимное
утешение, и это знакомство будет весьма приятно для вас обоих.
Я выразил дону Андресу свою глубокую признательность за разрешение
соединить свою печаль с печалью этого кавалера, и так как мне не терпелось
познакомиться со своим собратом по несчастью, то наш любезный тюремщик
удовлетворил мое желание в тот же день. Он дал мне возможность пообедать с
доном Гастоном, который поразил меня своим приятным видом и красотой.
Судите сами, каков был этот кавалер, если смог очаровать человека,
привыкшего вращаться среди самой блестящей придворной молодежи. Вообразите
себе исключительного красавца, одного из тех героев романа, которым стоит
только показаться, чтобы нагнать на принцесс бессонницу. Прибавьте к
этому, что природа, обычно перемешивающая свои дары, наделила к тому же
Когольоса редким умом и храбростью. Словом, это был кавалер, обладавший
всеми совершенствами.
Если он пленил меня, то и я, в свою очередь, имел счастье ему
понравиться. Боясь причинить мне беспокойство, он перестал петь по ночам,
несмотря на мои просьбы не стесняться ради меня. Между лицами, утесненными
злым роком, связь быстро налаживается. За нашим знакомством быстро
последовала нежная дружба, которая крепла с каждым днем. Мы могли видеться
когда угодно, и это принесло нам большую пользу, так как своими беседами
мы помогали друг другу терпеливо переносить постигшее нас несчастье.
Как-то после полудня зашел я в камеру сеньора Гастона в тот момент,
когда он собрался играть на гитаре. Чтобы слушать его с большим удобством,
я сел на единственный находившийся там табурет, а сам он, поместившись в
ногах кровати, сыграл весьма приятную арию и спел при этом куплеты,
выражавшие отчаяние, в которое повергла поклонника жестокость его дамы.
Когда он кончил, я сказал ему с улыбкой:
- Сеньор кавальеро, вот стихи, которыми вам лично никогда не придется
воспользоваться в своих похождениях. При вашей наружности вы едва ли
встретите много жестоких сердец.
- Вы слишком лестного мнения обо мне, - возразил он. - Слышанные вами
стихи касаются именно меня: я сочинил их, чтобы смягчить сердце,
казавшееся мне твердым, как алмаз, и чтобы снискать любовь дамы, которая
обращалась со мной крайне сурово. Я должен рассказать вам эту историю, и
тем самым вы узнаете про все мои несчастья.
ГЛАВА VI. История дона Гастона де Когольос и доньи Елены де Галистео
Скоро уже четыре года, как я отправился из Мадрида в Корию, чтобы
повидаться там со своей теткой, доньей Элеонор де Ласарилья, одной из
богатейших вдов Старой Кастилии, у которой нет других наследников, кроме
меня. Не успел я туда приехать, как любовь смутила мой покой. Донья
Элеонор отвела мне помещение, выходившее окнами к противоположному дому.
Там жила сеньора, за которой я мог легко наблюдать, так как решетка
ставней была редкая, а улица узкая. Я не упустил такого случая. Соседка же
моя оказалась писаной красавицей, в которую я тотчас же влюбился. Я
выразил ей это столь пламенными взглядами, что не понять было трудно. Она
их, разумеется, заметила, однако же была не такой девицей, чтобы трубить
победу по поводу подобного открытия, а тем более, чтобы отвечать на мои
заигрывания.
Мне хотелось узнать имя этой опасной особы, которая с такой быстротой
ранила сердца. Оказалось, что ее зовут доньей Еленой, что она единственная
дочь Хорхе де Галистео, владельца крупного лена в нескольких милях от
Корин, приносившего значительный доход, что к ней уже не раз сватались
женихи, но что отец ее отказывал всем, так как намеревался выдать дочь за
своего племянника, дона Аугустина де Олигера, которому в ожидании
бракосочетания разрешалось всякий день видеться и разговаривать со своей
кузиной. Это меня не охладило: напротив, я влюбился еще сильнее, а
тщеславное удовольствие вытеснить удачливого соперника подстрекало меня,
пожалуй, еще больше, чем любовь, настаивать на своем. А потому я продолжал
метать в Елену пламенные взоры и с мольбой глядел на ее камеристку
Фелисию, как бы прося ее помощи. Я даже делал ей знаки пальцами. Но все
эти старания пропадали втуне; мне не удалось добиться ничего ни от
субретки, ни от барыни: обе выказали себя жестокими и неприступными.
Убедившись, что они отказываются внять языку взглядов, я прибег к
другому маневру и нанял людей, которым поручил разузнать, нет ли у Фелисии
знакомых в городе. Они выяснили, что у нее имеется закадычная
приятельница, некая старушка, по имени Теодора, и что они видятся очень
часто. Обрадованный этим открытием, я сам отправился к Теодоре и с помощью
подарков убедил ее оказать мне содействие. Она стала на мою сторону,
обещала мне устроить у себя тайное свидание с субреткой и на следующий же
день сдержала свое слово.
- Я уже не чувствую себя несчастным, с тех пор как мои терзания
возбудили вашу жалость, - сказал я Фелисии. - Не могу даже выразить, сколь
многим обязан я вашей подруге за то, что она склонила вас выслушать меня.
- Сеньор, - отвечала камеристка, - я во всем повинуюсь Теодоре. Она
внушила мне желание помочь вам, и если бы от меня зависело ваше счастье,
то вы вскоре достигли бы своей цели. Но, при всем своем желании, я не могу
принести вам большей пользы. Не льстите себя надеждой, ибо вы взялись за
неосуществимое предприятие. Вы влюблены в даму, отдавшую свое сердце
другому, и к тому же в какую даму! Такую надменную и скрытную, что если бы
вы своим постоянством и стараниями даже исторгли у нее вздох, то она из
гордости не доставит вам удовольствия его услышать.
- Ах, милая Фелисия, - воскликнул я с горечью, - зачем уведомляете вы
меня обо всех препятствиях, которые мне надлежит преодолеть? Такая весть
равносильна смерти. Лучше обманывайте меня, но не доводите до отчаяния.
С этими словами я взял ее за руки, сжал их в своих и надел ей на палец
перстень с алмазом стоимостью в триста пистолей. Затем я наговорил ей
таких трогательных вещей, что Фелисия прослезилась.
Она была слишком умилена моими речами и слишком довольна моей
щедростью, чтобы оставить меня без утешения, а потому решила несколько
облегчить препятствия.
- Сеньор, - сказала она, - вы не должны окончательно терять надежду,
несмотря на то, что я вам сообщила. Правда, донья Елена не питает никакой
неприязни к вашему сопернику. Он беспрепятственно навещает ее и беседует с
ней, когда ему вздумается, но именно это и является для вас благоприятным
обстоятельством. Привычка видеться ежедневно сделала их свидания несколько
монотонными. Они как будто расстаются без сожаления и встречаются без
восторга. Можно подумать, что они уже век женаты. Словом, я не вижу, чтоб
моя госпожа питала сильную страсть к дону Аугустину. Кроме того, есть
большая разница между вами и им в отношении личных достоинств, и донья
Елена слишком чуткая девица, чтобы этого не заметить. А потому не теряйте
мужества и продолжайте ваши ухаживания. Я же, со своей стороны, не упущу
ни одного случая указать барышне на ваши старания ей понравиться. Пусть
притворяется, сколько угодно, я и сквозь притворство разберу ее настоящие
чувства.
Мы расстались после этого разговора весьма довольные друг другом. Я
продолжал с новым усердием бросать влюбленные взгляды на дочь дона Хорхе и
угостил ее серенадой, приказав хорошему певцу спеть те стихи, которые вы
слышали. Наперсница, желая выпытать чувства своей госпожи, спросила ее
после концерта, доставил ли он ей удовольствие.
- Да, голос мне понравился, - сказала донья Елена.
- А слова? Разве они не трогательны? - осведомилась субретка.
- Я не обратила на них никакого внимания, - ответила барышня. - Меня
заинтересовало только пение. Слов я не слушала: и мне совершенно
безразлично, от кого исходит эта серенада.
- В таком случае, - воскликнула служанка, - бедняга дон Гастон де
Когольос ничего не добьется и напрасно теряет время, заглядывая в ваши
окна.
- Быть можете вы ошибаетесь и это вовсе не он, - холодно заметила донья
Елена. - Возможно, что какой-нибудь другой кавалер вздумал угостить меня
серенадой, чтобы поведать мне свои чувства.
- Простите, - возразила Фелисия, - но это как раз дон Гастон, ибо
сегодня утром он остановил меня на улице и попросил передать вам, что
обожает вас, несмотря на ваше суровое отношение к его любви. Он говорит,
что счел бы себя счастливейшим из смертных, если бы вы позволили ему
доказать вам свою страсть ухаживаниями и галантными празднествами. Это
поручение, - добавила она, - свидетельствует о тем, что я не ошиблась.
Дочь дона Хорхе внезапно изменилась в лице и сказала, строго взглянув
на субретку:
- Вы могли бы и не передавать мне этого наглого поручения. Чтобы я
впредь ничего подобного от вас не слыхала! А если этот дерзкий молодой
человек осмелится еще раз заговорить с вами, то приказываю вам сказать
ему, чтобы он обращался со своими ухаживаниями к тем особам, которые
расположены их принимать, и нашел бы себе более пристойное
времяпрепровождение, нежели болтаться по целым дням у окна, наблюдая за
тем, что я делаю в своих покоях.
Все это было мне точно передано Фелисией при нашей вторичном свидании,
причем она утверждала, что слова ее госпожи не следует понимать буквально,
и старалась меня убедить, будто дела мои обстоят как нельзя лучше. Что
касается меня, то я не понимал этих хитростей и не верил, чтобы ответ
доньи Елены можно было истолковать в мою пользу, а потому сомневался в
комментариях субретки. Она посмеялась над моей недоверчивостью и, попросив
у своей приятельницы бумаги и чернил, сказала мне:
- Сеньор кавальеро, напишите сейчас же донье Елене так, как пишет
поклонник, доведенный до отчаяния. Изобразите ей поярче свои мучения и в
особенности пожалуйтесь на запрещение показываться у окна. Обещайте
послушаться, но заверьте ее, что это будет вам стоить жизни. Составьте
письмо так, как вы, господа кавалеры, умеете это делать, а остальное я
беру на себя. Надеюсь, что исход этого дела принесет моей проницательности
больше чести, чем вы ей оказали.
Я был бы, вероятно, единственным поклонником, который, получив такую
блестящую возможность написать даме своего сердца, отказался бы от этого.
А потому я смастерил самое патетическое послание, какое можно себе
представить. Прежде чем его сложить, я показал свои излияния Фелисии,
которая, прочтя их, улыбнулась и сказала, что если женщины владеют
искусством влюблять в себя мужчин, то и мужчины, в свою очередь, обладают
даром соблазнять женщин. Субретка взяла мою цидульку, заверив меня, что
приложит все старания, чтобы она произвела должное впечатление. Затем она
посоветовала мне держать свои ставни закрытыми в течение нескольких дней и
вернулась к дону Хорхе.
- Сеньорита, - сказала она, явившись к Елене, - я встретила дона
Гастона, который не преминул подойти ко мне и опять попытался меня
умаслить. Он спросил дрожащим голосом, точно преступник, ожидающий
приговора, передала ли я вам его поручение. Но тут я поспешила исполнить
ваш приказ и, не дав ему договорить, напустилась на него. Я так его
отчитала, что он остался на улице, совершенно ошеломленный моим
неистовством.
- Очень рада, что вы избавили меня от этого назойливого человека, -
отвечала донья Елена, - но вам вовсе незачем было говорить с ним так
грубо. Девушке всегда следует быть кроткой.
- Сеньорита, - возразила камеристка, - от страстного поклонника не
отделаешься кроткими словами. Тут иной раз не помогут ни гнев, ни угрозы.
Сеньора Гастона, например, все это нисколько не отпугнуло. Осыпав его
бранью, я отправилась к вашей родственнице, к которой вы меня посылали.
Эта дама, к сожалению, задержала меня слишком долго. Я говорю "слишком
долго", потому что из-за этого я на обратном пути снова наткнулась на
нашего красавца, чего вовсе не ожидала. Я так смутилась, что у меня язык
отнялся, а вы знаете, что я за словом в карман не полезу. Что же делает в
это время сеньор Гастон? Он пользуется моим молчанием или, вернее сказать,
смятением и сует мне в руки бумажку, которая, не знаю уж каким образом, но
так у меня и осталась. А от него и след простыл.
Рассказав эту басню, она вынула из корсажа мое письмо и с комическим
жестом передала его своей госпоже. Донья Елена взяла как бы в шутку эту
эпистолу, прочитала ее от начала до конца, а затем разыграла из себя
недотрогу.
- Право, Фелисия, это легкомыслие, это сумасбродство принимать такие
записки, - сказала она суровым тоном своей камеристке. - Что подумает
сеньор Гастон? И что мне самой думать? Вы заставляете меня своим
поведением сомневаться в вашей преданности, а ему даете повод подозревать,
будто я отвечаю на его страсть. Увы, он, быть может, в эту минуту даже
воображает, что я с удовольствием читаю и перечитываю то, что он написал.
Вот на какой позор вы обрекаете мое самолюбие!
- Ах, нет, сеньорита, - возразила субретка, - ему и в голову не придет
такая мысль, а если и появится, то быстро испарится. Я скажу ему при
первой же встрече, что показала вам письмо, что вы холодно взглянули на
него и, не читая, разорвали с ледяным презрением.
- Можете смело побожиться, что я его не читала, - заявила донья Елена.
- Я, действительно, не могла бы вспомнить из него даже двух слов.
Но дочь дона Хорхе этим не удовлетворилась: она разорвала мою записку и
запретила своей наперснице впредь упоминать обо мне.
Итак, я обещал прекратить свои любовные маневры у окна, коль скоро мое
появление было неприятно прелестной даме, а потому в течение нескольких
дней держал ставни закрытыми, дабы придать своему послушанию больше
трогательности. Но, отказавшись от атаки взглядами, я готовился к новым
серенадам в честь моей жестокой Елены. Однажды вечером, захватив с собой
музыкантов, я отправился под ее балкон. Уже зазвучали переливы гитар, как
вдруг наш концерт был прерван появлением какого-то кавалера со шпагой в
руке, который, рассыпая удары налево и направо, разогнал исполнителей.
Ярость этого смельчака передалась мне. Я бросился к нему, чтобы его
наказать, и между нами завязался жаркий бой.
Донья Елена и ее наперсница слышат звон шпаг, подходят к окну и видят
сквозь решетку двух сражающихся людей. Их крик будит дона Хорхе и его
лакеев, которые быстро вскакивают и в сопровождении соседей выбегают на
улицу, чтобы разнять бойцов.
Но они пришли слишком поздно: на поле битвы остался только один
кавалер, плававший в крови и почти лишенный признаков жизни. Узнав в этом
несчастном вашего покорного слугу, они отнесли меня к донье Элеонор,
которая приказала вызвать самых искусных лекарей в городе.
Все жалели меня, а в особенности донья Елена, которая после этого
происшествия обнаружила свою сердечную склонность. Притворство прекрасной
сеньоры спасовало перед чувством. Поверите ли вы, но эта девушка,
почитавшая за долг выказывать нечувствительность к моим ухаживаниям,
превратилась в нежную возлюбленную, безудержно предающуюся своему горю.
Она провела остаток ночи в обществе камеристки, заливаясь слезами и
проклиная своего двоюродного брата дона Аугустина де Олигера, которого
считала виновником своей скорби и который, действительно, прервал нашу
серенаду столь неприятным способом. Такой же скрытный, как и его кузина,
дон Аугустин не подал виду, что заметил мои намерения, но вообразив, будто
она отвечает мне взаимностью, он захотел показать своим решительным
выступлением, что далеко не так податлив, как о нем думают.
Тем не менее это печальное происшествие вскоре увенчалось радостью,
заставившей меня забыть о своей неудаче. Хотя я и был опасно ранен, однако
искусство врачей спасло мне жизнь. Я еще не выходил из своих покоев, когда
моя тетка, донья Элеонор, отправилась к дону Хорхе и попросила для меня
руки его дочери. Он тем охотнее согласился на этот брак, что уже не чаял
увидеть когда-либо дона Аугустина. Добрый старик, однако, опасался, как бы
донья Елена не воспротивилась моему сватовству, так как кузен Олигера,
Навещавший ее до этого беспрепятственно, мог покорить ее сердце. Но она
охотно подчинилась отцовской воле, из чего можно заключить, что в Испании,
как и повсюду, новый поклонник пользуется у женщин значительным
преимуществом.
При первом же свидании с Фелисией я узнал, как сильно огорчил ее
госпожу неудачный исход моего поединка. Не сомневаясь более в том, что мне
удалось стать Парисом этой Прекрасной Елены, я благословлял рану,
оказавшуюся столь благодетельной для моей любви. Дон Хорхе позволил мне
переговорить с его дочерью в присутствии камеристки. Сколь сладостен был
для меня этот разговор! Я умолял и настойчиво упрашивал свою даму поведать
мне, не неволит ли отец ее чувства, заставляя уступить моей любви, но она
сказала, что я обязан своим счастьем не только ее послушанию. После такого
приятного признания я направил все свои усилия на то, чтоб понравиться
донье Елене и изобретать галантные празднества в ожидании дня нашей
свадьбы, который должен был ознаменоваться великолепной кавалькадой с
участием всего дворянства города Кории и окрестностей, собиравшегося
блистать на этом торжестве.
Однажды я задал роскошный пир в прекрасном загородном доме своей
тетушки, расположенном неподалеку от городских ворот на монройской дороге.
Дон Хорхе с дочерью, родственниками и друзьями почтил меня своим
присутствием. Я распорядился устроить вокальный и инструментальный
концерт, а также пригласить труппу странствующих актеров, которые должны
были представить комедию. В самый разгар пиршества мне пришли сказать, что
в зале дожидается какой-то человек, желающий переговорить со мной по
важному делу. Встав из-за стола, я отправился посмотреть, кто пришел, и
увидал незнакомца, смахивавшего на камердинера. Он подал мне письмо,
которое я вскрыл, и в нем оказалось написано следующее:
"Если вы дорожите своей честью, как подобает всякому кавалеру вашего
ордена, то соблаговолите явиться завтра поутру в Монройскую долину. Вы
застанете там человека, готового дать вам удовлетворение за нанесенную
обиду и собирающегося, если ему удастся, лишить вас возможности жениться
на донье Елене.
Дон Аугустин де Олигера".
Велика над испанцами власть любви, но еще сильнее власть мести.
Прочитав это письмо, я почувствовал сердцебиение. При одном имени дона
Аугустина кровь в моих жилах так забурлила, что я чуть было не забыл об
обязанностях, которые мне надлежало выполнить в этот день. Меня охватило
искушение бросить все общество и тотчас же разыскать своего супостата.
Однако же я сдержал себя, чтобы не нарушить празднества, и сказал подателю
письма:
- Друг мой, вы можете передать пославшему вас кавалеру, что мне слишком
хочется померяться с ним шпагами, чтоб не прийти завтра на рассвете в то
место, которое он мне назначил.
Отпустив посланца с этим ответом, я вернулся к гостям и занял свое
место за столом. Мне удалось скрыть свои чувства, и никто не угадал по
моему лицу того, что происходило у меня в душе. В течение всего дня я
притворялся, что увлекаюсь, как и все прочие, забавами празднества,
которое затянулось до поздней ночи. Гости простились, и каждый отправился
в город тем же способом, каким оттуда приехал. Я же остался в загородном
доме под предлогом подышать с утра свежим воздухом, но на самом деле для
того, чтоб пораньше прибыть на место свидания. Вместо того чтобы заснуть,
я с нетерпением стал дожидаться восхода солнца и, как только забрезжил
свет, сел на лучшего своего коня и поскакал без провожатых, объявив, что
хочу посмотреть окрестности.
Еду по направлению к Монрою и вижу в долине всадника, мчащегося ко мне
во весь опор. Лечу навстречу, чтоб сократить ему расстояние. Мы
съезжаемся. Это - мой соперник.
- Кавальеро, - обратился он ко мне дерзким тоном, - мне жаль вызывать
вас вторично на поединок, но вы сами виноваты. После происшествия с
серенадой вам следовало добровольно отказаться от дочери дона Хорхе или
ожидать, что вы дорого заплатите, если будете упорствовать в своем
намерении ей понравиться.
- Вы слишком кичитесь победой, которой обязаны, быть может, не столько
своему искусству, сколько темноте, - сказал я. - Вы забываете, что счастье
в поединках переменчиво.
- Не для меня, - вызывающе возразил он. - Я докажу вам, что умею и днем
и ночью наказывать дерзких кавалеров, осмеливающихся соперничать со мной.
На эту надменную речь я ответил только тем, что соскочил с коня. Дон
Аугустин последовал моему примеру. Привязав лошадей к дереву, мы принялись
биться с одинаковым упорством. Должен, впрочем, сознаться, что мне
пришлось померяться силами с человеком, который был опытнее меня, несмотря
на то, что я года два упражнялся в фехтовальных залах. Он знал в
совершенстве это искусство. Никогда еще не подвергал я своей жизни большей
опасности. Все же, как нередко случается, слабый победил сильного:
несмотря на всю ловкость моего соперника, я пронзил ему сердце шпагой, и в
следующее мгновение он упал мертвым.
Я тотчас же вернулся в загородный дом и передал о случившемся своему
камердинеру, в преданности которого был уверен. Затем я сказал ему:
- Друг мой Рамиро, прежде чем правосудие проведает о поединке, возьми
доброго коня и скачи к тетушке, чтоб известить ее об этом происшествии. Ты
попросишь у нее от моего имени золота и драгоценностей, а затем нагонишь
меня в Пласенсии. Я буду ждать тебя на первом постоялом дворе при въезде в
город.
Рамиро исполнил мое поручение с такой быстротой, что прибыл в Пласенсию
тремя часами позже меня. Он сообщил мне, что донья Элеонор была скорее
обрадована, чем огорчена поединком, смывавшим бесчестье, нанесенное мне
первой неудачей, и что она посылала своему племяннику все бывшие при ней
деньги и драгоценности, дабы я мог путешествовать с приятностью в чужих
краях, пока она не уладит моего дела.
Опуская излишние подробности, скажу вам, что я пересек Новую Кастилию и
отправился в Валенсийское королевство, чтоб сесть в Дении на корабль. Я
прибыл в Италию и стал переезжать от двора ко двору, проводя время в
развлечениях.
Но пока я вдали от своей Елены старался таким образом заглушить
любовную тоску и печаль, эта девица тайно оплакивала в Кории разлуку со
мной. Вместо того чтобы сочувствовать судебному процессу, затеянному
против меня ее семьей из-за убийства Олигера, она, напротив, сердечно
желала, чтобы быстрое примирение прекратило тяжбу и ускорило мое
возвращение на родину. Прошло уже полгода, как мы расстались, и я уверен,
что ее постоянство восторжествовало бы над временем, если б ей пришлось
бороться только с ним. Но у нее были более могущественные враги. Один
дворянин из Западной Галисии, дон Блас де Комбадос, приехал в Корию для
получения крупного наследства, которое его двоюродный брат дон Мигель де
Копрара тщетно пытался у него оттягать. Он поселился в этом городе, так
как ему там больше нравилось, чем в родных местах. Комбадос был хорош
собой, походил на человека мягкого и воспитанного и отличался необычайно
вкрадчивым характером. Он вскоре перезнакомился со всеми приличными людьми
в городе и разузнал всю их подноготную.
Разумеется, он недолго оставался в неведении относительно того, что у
дона Хорхе имеется дочь, роковая красота которой воспламеняла мужчин,
казалось, только для того, чтоб ввергать их в несчастье. Это разожгло его
любопытство, и ему захотелось взглянуть на такую опасную особу. Он
постарался для этого снискать дружбу ее отца и так к нему подластился, что
старик, считая его уже почти зятем, позволил ему бывать в доме и
беседовать в его присутствии с доньей Еленой. Галисиец не преминул
влюбиться в нее, ибо этого требовала неизбежная судьба. Он открыл свои
чувства дону Хорхе, который отнесся благосклонно к его сватовству, но, не
желая принуждать дочь, предоставил ей самой располагать своим сердцем.
После этого дон Блас прибег ко всем способам ухаживания, какие мог
изобрести, чтоб понравиться этой сеньоре, но она осталась к ним
равнодушна, так как думала только обо мне. Фелисия стала на сторону
кавалера, убедившего ее с помощью подарков служить его любви, и пустила в
ход всю свою ловкость. Отец, со своей стороны, помогал субретке, увещевая
дочь, и, хотя они оба в течение целого года мучили донью Елену, им все же
не удалось сломить ее верность.
Убедившись, что дон Хорхе и Фелисия не в силах ему помочь, Комбадос
предложил им другой способ преодолеть упорство девицы, отличавшейся таким
постоянством.
- Послушайте, что я придумал, - сказал он им. - Мы составим письмо от
имени итальянского торговца к какому-либо корийскому купцу, где после
разных подробностей, касающихся торговли, будет сказано следующее:
"Недавно прибыл к Пармскому двору испанский кавалер дон Гастон де
Когольос. Он выдает себя за племянника и единственного наследника богатой
вдовы, доньи Элеонор де Ласарилья, живущей в Корни. Этот сеньор сватается
к дочери одного влиятельного вельможи, но ее дадут за него только после
того, как убедятся в достоверности этих сведений. Мне поручено обратиться
к вам за справками. Соблаговолите сообщить, знаете ли вы этого дона
Когольоса и как велико имущество его тетки. Этот брак зависит от вашего
ответа. Парма, такого-то числа" и т.д...
Старик счел такой обман за остроумную выдумку, за хитрость,
простительную любовникам, а субретка, еще менее щепетильная, чем ее барин,
весьма его одобрила. Затея Комбадоса показалась им очень удачной, так как
они знали Елену за девушку гордую и способную сразу принять какое-нибудь
твердое решение, если только она не заподозрит подвоха. Дон Хорхе сам
взялся сообщить дочери о моей измене и, дабы придать всей истории больше
правдоподобности, решил привести к ней купца, якобы получившего из Пармы
означенное письмо. План был выполнен так, как они его задумали. Отец с
волнением, к которому как будто примешивались гнев и досада, сказал донье
Елене:
- Дочь моя, не стану повторять вам того, о чем ежедневно просят меня
наши родственники, которые настаивают, чтобы я не допустил в нашу семью
убийцы дона Аугустина. Но теперь у меня имеются более веские основания
просить вас отказаться от дона Гастона. Стыдитесь того, что хранили ему
верность! Он ветреник и изменник. Вот неоспоримое доказательство его
вероломства. Прочтите это письмо, полученное одним корийским купцом из
Италии.
Елена с трепетом взяла подложное послание, пробежала его глазами и
взвесила все его выражения. Известие о моем непостоянстве подействовало на
нее подавляюще. Правда, любовь ко мне заставила ее сперва прослезиться,
но, призвав всю свою гордость, она отерла слезы и сказала отцу твердым
голосом:
- Сеньор, вы были только что свидетелем моей слабости; будьте же
свидетелем победы, которую я одержала над собой. Все кончено; я питаю одно
только презрение к дону Гастону и считаю его последним из людей. Не будем
больше говорить об этом. Ничего больше меня не удерживает, и я готова
сопровождать дона Бласа к алтарю. Пусть же моя свадьба предшествует браку
изменника, отплатившего мне столь недостойно за мою любовь.
Дол Хорхе, в восторге от этих слов, облобызал дочь, похвалил ее за
мужественное решение и, радуясь удачному исходу этой стратагемы,
поторопился удовлетворить желание моего соперника.
Таким образом отняли у меня донью Елену. Она отдалась Комбадосу в
порыве отчаяния, не желая прислушаться к голосу любви, заступавшемуся за
меня в глубине сердца, и ни минуты не сомневаясь в известии, к которому
всякая возлюбленная должна была бы отнестись с меньшим доверием. Но
гордость одержала верх над всем. Желание отомстить за обиду, которую, как
она думала, я нанес ее красоте, пересилило в ней любовь. Впрочем, спустя
несколько дней после свадьбы она отчасти раскаялась в своей поспешности:
ей пришло на ум, что письмо купца могло быть подложным, и это подозрение
встревожило ее. Но влюбленный дон Блас отвлек свою супругу от мыслей,
угрожавших его покою;...
