Ален Рене Лесаж. Похождения Жиль Бласа из Сантильяны
страница №31
...на. Она только чтовстала, и естественная красота ее, сияя без помощи искусственных средств,
являла взорам очаровательное зрелище.
- Подойдите, племянница, - сказала ей мать, - подойдите и поблагодарите
этого сеньора за его доброжелательство по отношению к нам. Это один из
моих старых друзей, который пользуется большим влиянием при дворе и
берется перевести нас обеих в Принцев театр.
Эти слова, видимо, доставили девочке удовольствие, потому что она
сделала мне глубокий реверанс и сказала с обворожительной улыбкой:
- Я приношу вам нижайшую благодарность за ваше любезное намерение. Но,
желая похитить у меня зрителей, относящихся ко мне с любовью, уверены ли
вы, что я понравлюсь мадридской публике? Я, может быть, проиграю при
обмене. Помнится, я слышала от тетушки, будто ей случалось видеть актеров,
блиставших в одном городе и вызывавших возмущение в другом. Это меня
пугает. Страшитесь же подвергнуть меня презрению двора, а себя его
упрекам.
- Прелестная Лукресия, - отвечал я, - ни вам, ни мне незачем этого
бояться. Я скорее опасаюсь, что, зажигая все сердца, вы вызовете раздор
среди наших грандов.
- Опасения моей племянницы, - промолвила Лаура, - более обоснованы, чем
ваши; но я надеюсь, что и те, и другие окажутся напрасными: если Лукресия
и не прогремит своими прелестями, зато она не такая уж плохая актриса,
чтобы заслужить презрение.
Мы еще некоторое время продолжали этот разговор, и по той лепте,
которую внесла в него Лукресия, я смог заключить, что это девушка
выдающегося ума. Засим я распрощался с обеими дамами, заверив их, что они
незамедлительно получат приказание отправиться в Мадрид.
ГЛАВА II. Сантильяна дает отчет о своей поездке министру,
который поручает ему устроить приезд Лукресии в Мадрид.
О прибытии этой актрисы и ее первом выступлении при дворе
По возвращении в Мадрид я застал графа-герцога в нетерпеливом ожидании
известий относительно успеха моей поездки.
- Жиль Блас, - сказал он мне, - видел ли ты эту актрису? Стоит ли она
того, чтобы выписать ее ко двору?
- Ваша светлость, - отвечал я ему, - молва, которая обычно больше, чем
нужно, хвалит красивых женщин, еще недостаточно хорошо отзывается о юной
Лукресии: это существо изумительное как по красоте своей, так и по
талантам.
- Возможно ли, - воскликнул министр с чувством внутреннего
удовлетворения, которое я прочел в его глазах и которое внушило мне мысль,
что он послал меня в Толедо в своих собственных интересах, - возможно ли,
чтобы она была так прелестна, как ты говоришь?
- Увидев Лукресию, - отвечал я, - вы согласитесь, что расхваливать ее
можно, только преуменьшая ее прелести.
- Сантильяна, - сказал министр, - расскажи мне подробнее о твоем
путешествии; мне будет очень приятно о нем услышать.
Желая удовлетворить своего начальника, я принялся за рассказ и изложил
ему все, вплоть до истории Лауры. Я сообщил, что эта актриса родила
Лукресию от маркиза де Мариальва, португальского вельможи, который,
проездом остановившись в Гренаде, влюбился в Лауру. Когда я, наконец,
подробно описал ему все, что произошло между актрисами и мною, он сказал
мне:
- Я чрезвычайно рад тому, что Лукресия - дочь дворянина; это еще
повышает мой интерес к ней. Необходимо привлечь ее сюда. Но продолжай, как
начал, - добавил он, - не вмешивай меня в это дело; пусть все исходит от
Жиль Бласа де Сантильяны.
Я отправился к Карнеро и сказал ему, что его светлость желает, чтобы он
послал приказ, коим король принимает в придворную труппу Эстрелью и
Лукресию, артисток толедского комедийного театра.
- Разумеется, сеньор де Сантильяна, - ответил Карнеро с хитрой улыбкой,
- ваше желание будет немедленно исполнено, ибо, по всей видимости, вы
интересуетесь этими двумя дамами.
Тут же он собственноручно написал приказ и поручил мне самому его
отправить, а я немедленно переслал его Эстрелье с тем же лакеем, который
сопровождал меня в Толедо. Неделю спустя мать и дочь прибыли в Мадрид. Они
остановились в меблированных комнатах в двух шагах от Принцева театра, и
первою их заботою было послать мне записку с извещением. Я тотчас же
отправился в эту гостиницу, где (после тысячи предложений услуг с моей и
стольких же выражений благодарности с их стороны) предоставил им
готовиться к дебюту, пожелав, чтобы он сошел удачно и с блеском.
Они велели известить публику о себе, как о двух новых актрисах, которых
придворная труппа приняла по королевскому приказу. Для первого раза они
выбрали комедию, в которой обычно выступали в Толедо при общих
рукоплесканиях.
В каком уголке мира не любят новостей в области театра? В тот день в
комедийном доме наблюдался необыкновенный наплыв зрителей. Легко понять,
что и я не пропустил этого представления. Я немного волновался, пока не
началось действие. Как ни был я убежден в талантах матери и дочери, я все
же дрожал за них: такое живое участие принимал я в их судьбе. Но едва они
раскрыли рты, как рукоплескания, которыми их встретили, сняли с меня
всякий страх. Все оценили Эстрелью как законченную комическую артистку, а
Лукресию - как чудо на ролях любовниц. Эта последняя завоевала все сердца.
Одни восхищались красотой глаз, другие были тронуты сладостью голоса, и
все, потрясенные ее прелестью и живым блеском молодости, вышли из театра
очарованные ею.
Граф-герцог, который еще больше, чем я думал, интересовался дебютом
этой актрисы, был в тот вечер в театре. Я видел, как по окончании пьесы он
вышел, по-видимому, чрезвычайно довольный двумя комедиантками.
Любопытствуя узнать, действительно ли они произвели на него
впечатление, я последовал за ним на его половину и, проникнув в кабинет,
куда он только что успел войти, спросил:
- Ну, как, ваша светлость? довольны ли вы маленькой Мариальвой?
- Моя светлость, - отвечал он с улыбкой, - была бы крайне привередлива,
если бы она отказалась присоединиться к голосу публики. Да, дитя мое, твое
путешествие в Толедо было удачным. Я восхищен твоей Лукресией и не
сомневаюсь в том, что король посмотрит на нее с удовольствием.
ГЛАВА III. Лукресия производит при дворе большой фурор и играет
перед королем, который в нее влюбляется. Последствия этой любви
Дебют двух новых актрис вскоре нашумел при дворе; на следующий же день
о нем заговорили на утреннем приеме у короля. Некоторые сеньоры в
особенности превозносили юную Лукресию; они так привлекательно нарисовали
ее портрет, что он пленил монарха. Однако король, не показывая вида, будто
слова их произвели на него впечатление, хранил молчание и, казалось, не
обращал на них никакого внимания.
Но едва очутившись наедине с графом-герцогом, он спросил, что это за
актриса, которую так расхваливают. Министр отвечал ему, что это молодая
комедиантка из Толедо, которая в прошедший вечер дебютировала с большим
успехом,
- Эта актриса, - добавил он, - зовется Лукресией (имя весьма подходящее
для особ ее ремесла); она - знакомая Сантильяны, который так хорошо
отзывался о ней, что я счел желательным принять ее в труппу вашего
величества.
Король улыбнулся, когда услыхал мое имя, припомнив, может быть, в эту
минуту, как я в свое время познакомил его с Каталиной, и предчувствуя, что
при данной оказии я окажу ему ту же услугу.
- Граф, - сказал он министру, - я хочу завтра посмотреть на игру этой
артистки; я поручаю вам поставить ее в известность.
Граф-герцог, пересказав мне этот разговор и передав волю короля,
отправил меня к нашим актрисам, чтобы их предупредить. Это повеление было
немедленно исполнено.
- Я прихожу, - сказал я Лауре, которая первой вышла ко мне, - сообщить
вам великую весть: завтра среди ваших зрителей будет властелин
королевства; министр приказал оповестить вас об этом. Я не сомневаюсь, что
вы с вашей дочерью приложите все усилия, дабы оправдать ту честь, которую
государь собирается вам оказать; но я советую вам выбрать пьесу, в которой
имеются музыка и танцы, дабы показать все таланты, какими обладает
Лукресия.
- Мы последуем вашему совету, - отвечала Лаура, - и сделаем все
возможное; не наша будет вина, если король останется недоволен.
- Он, безусловно, останется доволен, - сказал я, увидев Лукресию,
вошедшую в утреннем туалете, который придавал ей еще больше очарования,
чем самые роскошные из ее театральных костюмов. - Он тем более будет
доволен вашей любезной племянницей, что больше всего прочего любит танцы и
пение; он, может быть, даже почувствует искушение бросить ей платок.
- Я нисколько не желаю, - возразила Лаура, - чтобы он испытал такое
искушение; несмотря на свое королевское всемогущество, он может тут
натолкнуться на некоторое препятствие к исполнению своих желаний;
Лукресия, хоть и воспитана за кулисами театра, обладает добродетелью, и,
какое бы удовольствие ей ни доставляли рукоплескания, она все же
предпочитает слыть честной девушкой, нежели хорошей актрисой.
- Тетушка, - сказала тогда маленькая Мариальва, вмешавшись в наш
разговор, - зачем создавать химеры и самим же с ними бороться? Мне никогда
не придется быть в таком затруднительном положении, чтоб отвергать вздохи
короля: изящество его вкуса спасет его от упреков, которые он заслужил бы,
опустив свой взор до меня.
- Но, обворожительная Лукресия, - сказал я ей, - если бы случилось так,
что государь увлекся вами и избрал вас своей возлюбленной, неужели у вас
хватило бы жестокости заставить его томиться в ваших сетях, как обычного
поклонника?
- Почему нет? - отвечала она. - Да, конечно! И, не говоря уже о
добродетели, самолюбие мое было бы больше польщено, если бы я
противостояла его страсти, чем если бы ей уступила.
Я немало был удивлен, услыхав такие речи из уст воспитанницы Лауры, и,
поздравив эту последнюю с прекрасными нравственными правилами, которые она
внушила Лукресии, откланялся дамам.
На следующий день король, которому не терпелось увидать Лукресию,
поехал в театр. Сыграли пьесу, пересыпанную пляской и пением, в которой
наша юная актриса явилась в полном блеске. Я от начала до конца не спускал
глаз с государя и старался прочитать в его взгляде, что он думает. Но
король посрамил мою проницательность величественным видом, который он все
время сохранял перед людьми. Я лишь на следующий день узнал то, что жаждал
услышать.
- Сантильяна, - сказал мне министр, - я только что от короля, который
говорил со мной о Лукресии так оживленно, что я не сомневаюсь в его
увлечении этой юной актрисой; а так как я сообщил ему, что это ты выписал
ее из Толедо, то он выразил желание поговорить с тобою наедине. Иди
немедленно к дверям его опочивальни; там уже отдано приказание тебя
впустить. Беги же и возвращайся поскорее, чтобы дать мне отчет об этом
разговоре.
Я прежде всего полетел к королю и застал его одного. В ожидании меня он
ходил взад и вперед большими шагами, и казалось, что мысли его сильно
заняты. Он задал мне несколько вопросов о Лукресии, историю коей заставил
меня рассказать. Затем он спросил, не было ли уже у этой маленькой осе бы
каких-нибудь галантных приключений. Я смело утверждал, что нет, несмотря
на рискованность подобных утверждений; это, как мне показалось, доставило
королю большое удовольствие.
- Если так, - подхватил он, - то я выбираю тебя своим ходатаем перед
Лукресией; я хочу, чтобы она при твоем посредстве узнала о своей победе.
Пойди, извести ее об этом, - прибавил он, вручая мне шкатулку, в которой
было драгоценных камней больше чем на пятьдесят тысяч эскудо, - и скажи,
что я прошу ее принять этот подарок в ожидании более прочных знаков моей
страсти.
Прежде чем исполнить это поручение, я зашел к графу-герцогу, которому в
точности передал все, что говорил мне король. Я ожидал увидеть министра
скорее огорченным, нежели обрадованным, ибо воображал, как уже сказано,
будто он сам имеет сердечные виды на Лукресию и с горестью узнает, что
государь стал его соперником. Но я ошибался. Он не только не казался
обиженным, но, напротив, проникся такой радостью, что, не будучи в силах
ее скрыть, обронил несколько слов, которые я немедленно принял к сведению.
- О, клянусь богом, Филипп! - воскликнул он, - теперь я вас держу
крепко! Вот когда дела начнут вас пугать!
Эта апострофа раскрыла передо мной весь маневр графа-герцога: я понял,
что сановник, опасаясь, как бы государь не вздумал заняться серьезными
делами, пытался отвлечь его удовольствиями, более подходящими к его
характеру.
- Сантильяна, - сказал он затем, - не теряй времени; спеши, друг мой,
исполнить данное тебе важное повеление, в котором многие придворные
вельможи усмотрели бы для себя честь и славу. Вспомни, - продолжал он, -
что теперь у тебя нет никакого графа Лемоса, который забрал бы себе лучшую
часть почестей за такую услугу; ты один пожнешь и всю честь, и все плоды.
Таким образом, министр позолотил пилюлю, которую я кротко проглотил, не
преминув почувствовать всю ее горечь. Ибо со времени моего заточения я
приучился рассматривать вещи под углом зрения морали и, стало быть, не
считал должность обер-меркурия столь почетной, как мне ее расписывали.
Однако же, хотя я не был настолько порочен, чтобы исполнять ее без
зазрения совести, я все же не обладал и такой добродетелью, чтобы совсем
от нее отказаться. Итак, я тем охотнее повиновался королю, что видел,
какое удовольствие мое повиновение доставляет министру, которому я всегда
старался угодить.
Я счел нужным сперва обратиться к Лауре и побеседовать с нею наедине. Я
изложил ей свою миссию в умеренных выражениях и под конец речи показал
шкатулку. При виде таких драгоценностей эта дама не смогла сдержать
радости и дала ей полную волю.
- Сеньор Жиль Блас, - воскликнула она, - не стесняться же мне перед
лучшим и первейшим из своих друзей. Мне не к лицу было бы рядиться в
личину притворной строгости нравов и кривляться перед вами. О, да, не
сомневайтесь, - продолжала она, - я в восторге от того, что дочь моя
одержала такую неоценимую победу; я понимаю все выгоды, которые она может
принести. Но, между нами будь сказано, я побаиваюсь, как бы Лукресия не
взглянула на дело иными глазами: будучи дочерью подмостков, она тем не
менее так привержена к добродетели, что уже отказала двум молодым
дворянам, очень богатым и достойным любви. Вы скажете, - продолжала она, -
что эти два сеньора - не короли. С этим я согласна, и весьма вероятно, что
любовь коронованного поклонника сломит добродетель Лукресии; тем не менее
я вынуждена сказать вам, что дело еще не решено, и заявляю, что не стану
принуждать свою дочь. Если она, вовсе не почувствовав себя польщенной
мимолетным увлечением короля, почтет эту честь за бесчестье, то пусть наш
великий монарх не прогневается на нее за отказ. Приходите завтра, -
добавила она, - и я скажу вам, должны ли вы отнести ему благоприятный
ответ, или же вернуть эти драгоценности.
Я не сомневался в том, что Лаура скорее будет убеждать Лукресию
уклониться от пути долга, нежели на нем оставаться, и сильно рассчитывал
на эти убеждения. Однако же на следующий день я с удивлением узнал, что
Лауре труднее оказалось склонить свою дочь ко злу, чем другим матерям
наставить своих на путь добра. И, что всего удивительнее, Лукресия, после
нескольких тайных собеседований уступившая желаниям монарха, так
раскаялась, что внезапно ушла от мира и постриглась в монастырь Воплощения
господня, где вскоре заболела и умерла с горя. Лаура, со своей стороны, не
будучи в силах утешиться после утраты дочери и упрекая себя в ее смерти,
удалилась в обитель Кающихся грешниц, чтобы оплакать там наслаждения своей
юности. Король был тронут неожиданным пострижением Лукресии; но так как
длительная печаль была не в характере этого молодого властителя, он
постепенно утешился. Что же касается графа-герцога, то хотя он и не
проявил своих чувств в отношении этого происшествия, однако же был сильно
им огорчен, чему читатель без труда поверит.
ГЛАВА IV. О новом назначении, которое министр дал Жиль Бласу
Я тоже очень тяжело перенес гибель Лукресии, и так мучила меня совесть
за мое соучастие в этом деле, что, считая себя обесчещенным (несмотря на
высокий ранг любовника, чьей страсти мне пришлось содействовать), я решил
навсегда отказаться от роли меркурия. Я даже сообщил министру о своем
отвращении к ношению кадуцея и просил его употреблять меня на другие дела.
- Сантильяна, - сказал он мне, - деликатность твоих чувств меня радует,
и если ты такой честный малый, то я дам тебе занятие, более подходящее для
твоего благонравия. Вот в чем дело: выслушай внимательно тайну, которую я
собираюсь тебе доверить. За несколько лет до моего возвышения, - продолжал
он, - случай однажды привел мне на глаза даму, которая показалась мне
такой статной и красивой, что я приказал лакею последовать за ней. Я
узнал, что она - генуэзка, по имени донья Маргарита Спинола, которая живет
в Мадриде с доходов от своей красоты; мне даже донесли, что Франсиско де
Валеакар, алькальд королевского двора, человек состоятельный, старый и
женатый, сильно тратится на эту прелестницу. Это донесение, которое должно
было бы внушить лишь презрение к ней, напротив, пробудило во мне мощное
желание разделить ее милости с Валеакаром. Мне пришла эта прихоть, и,
чтобы ее удовлетворить, я прибег к посреднице в любовных делах, у которой
хватило ловкости вскоре устроить мне тайное свидание с генуэзкой, за
каковым последовало еще несколько, так что мой соперник и я за свои
подарки пользовались одинаково радушным приемом. Возможно, что был у нее
еще какой-нибудь поклонник, столь же счастливый, как и мы. Как бы то ни
было, Маргарита, принимая столь сложно переплетающиеся ухаживания,
неожиданно сделалась матерью и произвела на свет мальчика, честь рождения
коего она приписывала каждому из своих любовников в отдельности. Однако ни
тот, ни другой, не имея возможности похвастаться тем, что он отец этого
ребенка, не пожелали его признать. Таким образом, генуэзка была вынуждена
кормить его плодами своих любовных похождений, что она и делала в течение
восемнадцати лет, а затем, скончавшись, оставила своего сына без денег и,
что хуже всего, безо всякого образования. Вот эту тайну, - продолжал
министр, - я и хотел тебе открыть, а сейчас сообщу тебе о великом замысле,
который я выносил в душе. Я хочу извлечь из неизвестности этого бедного
ребенка и, перебросив из одной крайности в другую, признать его своим
сыном и вознести на вершину почестей.
Услышав этот сумасбродный проект, я не мог молчать.
- Как, сеньор, - вскричал я, - возможно ли, чтобы ваша светлость
возымела столь странное намерение? Простите мне этот эпитет; он вырвался у
меня из преданности к вам.
- Ты найдешь, что оно вполне благоразумно, - поспешно подхватил он, -
когда я изложу причины, меня к сему побудившие: я вовсе не хочу, чтобы мои
родичи по боковым линиям стали моими наследниками. Ты скажешь, что я еще
не в таком возрасте, чтобы потерять всякую надежду иметь детей от графини
Оливарес. Но всякий сам себя лучше знает. Скажу тебе только, что у химии
нет таких средств, к которым бы я не обращался, чтобы вновь стать отцом, -
и все тщетно. Итак, если судьба, возмещая природный недостаток, дарит мне
ребенка, чьим отцом я, может быть, являюсь на самом деле, то я и усыновляю
его. Это - дело решенное.
Увидев, что министр крепко забрал себе в голову это усыновление, я
перестал противодействовать, зная, что он человек, способный скорее
сделать глупость, чем отступиться от своего мнения.
- Теперь все дело только в том, - добавил он, - чтобы дать воспитание
дону Энрике-Филиппу де Гусман, ибо это имя он, по моему желанию, должен
носить перед всем светом, прежде чем получит ожидающие его титулы (*207).
Тебя же, дорогой Сантильяна, я избрал, чтобы руководить этим воспитанием;
я полагаюсь на твой ум, на твою привязанность ко мне: ты позаботишься о
его штате, о приискании ему различных учителей, словом, о превращении его
в законченного кавальеро.
Я попытался было уклониться от занятия этой должности, указав
графу-герцогу на то, что мне не пристало воспитывать молодых дворян,
поскольку я никогда не занимался таким делом, требующим больших знаний и
нравственных качеств, чем я могу предъявить. Но он прервал меня и зажал
мне рот, сказавши, что во что бы то ни стало желает видеть меня гувернером
этого приемыша, которого он предназначает для отправления высших
государственных должностей. Итак, я приготовился занять это место, чтобы
угодить светлейшему сеньору; а он, в награду за такую любезность, увеличил
мой маленький доход рентою в тысячу эскудо с командорства Мамбра, которую
он мне выхлопотал или, вернее, пожаловал сам.
ГЛАВА V. Сын генуэзки усыновлен законным актом и назван
доном Энрике-Филиппом де Гусман. Сантильяна набирает штат
для юного вельможи и нанимает ему всякого рода учителей
В самом деле, граф-герцог не замедлил узаконить сына доньи Маргариты
Спинолы, и акт усыновления был составлен с разрешения и одобрения короля.
Дон Энрике-Филипп де Гусман (таково было имя, данное этому отпрыску
нескольких отцов) вышеозначенным актом объявлялся единственным наследником
графства Оливарес и герцогства Сан-Лукар. Дабы всем была известна эта
декларация, министр приказал Карнеро сообщить ее послам и испанским
грандам, которые пришли в немалое удивление. Мадридские зубоскалы долго
забавлялись по этому поводу, а поэты-сатирики не упустили такого
прекрасного случая, чтобы обмакнуть свои перья в желчь.
Я спросил у графа-герцога, где находится молодой человек, коего он
собирается поручить моей заботливости.
- Он живет в здешнем городе, - отвечал министр, - под надзором своей
тетки, у которой я его заберу, как только ты управишься с устройством его
дома.
Это вскоре было исполнено. Я нанял дом и великолепно его обставил. Я
принял на службу пажей, привратника, гайдуков и с помощью Капориса
составил штат прислуги. Набрав всю челядь, я доложил об этом
графу-герцогу, который тут же велел послать за новым и сомнительным
отпрыском фамилии Гусманов. Я увидел высокого юношу с довольно приятным
лицом.
- Дон Энрике, - сказал министр, указывая на меня пальцем, - вот
кавалер, которого я избрал вашим руководителем на жизненном пути; я вполне
ему доверяю и даю ему над вами неограниченную власть. Да, Сантильяна, -
добавил он, обращаясь ко мне, - я поручаю его вам и не сомневаюсь, что
ваши отзывы о нем будут благоприятны.
Эту речь министр еще дополнил увещаниями, побуждавшими молодого
человека подчиняться моему руководству, после чего я увез дона Энрике в
его дом.
Как только мы туда прибыли, я устроил смотр всем его слугам, объяснив
ему обязанности, которые каждый из них нес в его доме. Он, казалось,
совершенно не был ошеломлен переменой своего положения и, охотно принимая
знаки уважения и почтительности, которые ему выказывались, держал себя
так, точно всю жизнь был тем, чем стал случайно. Дон Энрике был неглуп, но
грубо невежествен, еле умел читать и писать. Я приставил к нему
наставника, чтобы тот преподал ему начатки латыни, и нанял учителей
географии, истории и фехтования.
Легко понять, что я не позабыл и учителя танцев, но тут я весьма
затруднялся в выборе: было в те времена в Мадриде великое множество
славных танцмейстеров, и я не знал, которому отдать предпочтение.
Находясь в такой нерешительности, я однажды увидел, что во двор нашего
дома входит богато одетый человек. Мне доложили, что он желает говорить со
мною. Я пошел ему навстречу, воображая, будто это по меньшей мере кавалер
ордена св.Иакова или Алькантары, и спросил, чем могу ему служить.
- Сеньор де Сантильяна, - ответил он, предварительно отвесив мне
несколько поклонов, которые выдавали его ремесло, - так как мне сказали,
что ваша милость выбирает наставников для сеньора дона Энрике, то я пришел
предложить вам свои услуги. Зовут меня Мартин Лихеро, и я, слава богу,
пользуюсь некоторой известностью. Не в моих привычках ходить и
выклянчивать себе учеников (это пристало только мелким учителям танцев); я
обычно жду, чтоб за мною прислали, но, преподавая у герцога Медина
Сидония, у дона Луиса де Аро и у некоторых других господ из дома Гусманов,
прирожденным служителем коего я в некотором смысле состою, я счел долгом
опередить ваше приглашение.
- Из этих слов я усматриваю, - ответил я ему, - что вы как раз тот
человек, который нам нужен. Сколько вы берете в месяц?
- Четыре двойных пистоли, - отвечал он, - это обычная цена, но я даю не
более двух уроков в неделю.
- Четыре дублона в месяц?! - воскликнул я. - Это много!
- Много? - спросил он изумленным тоном. - Ведь даете же вы пистоль в
месяц учителю философии!
Против столь забавной реплики невозможно было устоять; я от души
рассмеялся и спросил у сеньора Лихеро, думает ли он в самом деле, что
человек его ремесла стоит дороже, чем преподаватель философии.
- Разумеется, думаю, - сказал он. - Мы приносим больше пользы, чем эти
господа. Что такое человек, прежде чем он прошел через наши руки? Чурбан,
увалень. Но наши уроки постепенно развивают его и незаметно придают ему
форму. Короче говоря, мы обучаем его двигаться грациозно, мы придаем ему
важную и благородную осанку.
Я сдался на доводы этого учителя и пригласил его давать уроки дону
Энрике из расчета по четыре дублона в месяц, коль скоро такова была цена,
установленная гроссмейстерами этого искусства.
ГЛАВА VI. Сипион возвращается из Новой Испании. Жиль Блас
приставляет его к дону Энрике. О занятиях этого юного сеньора.
О том, какие ему были оказаны почести и на какой даме женил его
граф-герцог. Как Жиль Блас против своей воли получил дворянство
Мне не удалось набрать еще и половины штата дона Энрике, как Сипион
возвратился из Мексики. Я спросил его, доволен ли он своим путешествием.
- Поневоле будешь доволен, - отвечал он, - раз я за три тысячи дукатов
наличными закупил там товаров на сумму, вдвое большую по здешней рыночной
цене.
- Поздравляю тебя, дитя мое, - отвечал я, - основа твоего благополучия
заложена. От тебя одного будет зависеть завершить дело, еще раз съездивши
в Индию в будущем году. Или же если ты не хочешь так далеко ходить за
богатством и предпочитаешь какую-нибудь приятную должность в Мадриде, то я
могу предложить тебе таковую.
- Клянусь богом, - воскликнул сын Косколины, - тут не может быть
колебаний: я предпочитаю занимать какое-нибудь хорошее место при вашей
милости, нежели снова подвергать себя опасностям долгого плавания, какие
бы выгоды оно мне ни принесло. Объясните, хозяин, какое занятие вы
собираетесь дать вашему покорному слуге.
Чтобы ввести его в курс дела, я рассказал ему историю юного вельможи,
которого граф-герцог только что ввел в фамилию Гусманов. Изложив ему
подробности этого любопытного происшествия и сообщив, что министр назначил
меня гувернером дона Энрике, я сказал ему о своем намерении сделать его
камердинером этого приемыша. Сипион ничего лучшего и не желал, охотно
принял эту должность и так хорошо справился с нею, что в течение
трех-четырех дней завоевал доверие и дружбу своего нового хозяина.
Я полагал, что педагоги, избранные мною для обучения сына генуэзки,
собьются с панталыку, так как в его возрасте, думалось мне, трудно
подчиняться дисциплине. Однако же дон Энрике обманул мои ожидания. Он
легко понимал и усваивал все, что ему преподавали. Учителя были им
чрезвычайно довольны. Я поспешил сообщить эту весть графу-герцогу, который
принял ее с непомерной радостью.
- Сантильяна, - воскликнул он с воодушевлением, - ты приводишь меня в
восторг, сообщая мне, что дон Энрике обладает хорошей памятью и
сообразительностью: я узнаю в нем свою кровь. Но больше всего убеждает
меня в нашем родстве то обстоятельство, что я испытываю к нему такую же
нежность, как если бы он родился от графини Оливарес. Из этого, друг мой,
ты можешь заключить, что природа сама себя обнаруживает.
Я поостерегся высказать его светлости свое мнение и, щадя его слабость,
предоставил ему наслаждаться уверенностью в том, что он отец дона Энрике.
Хотя все Гусманы питали смертельную ненависть к новоиспеченному
вельможе, однако же политично скрывали это. Оказались среди них и такие,
которые притворно искали его дружбы. Послы и гранды, находившиеся тогда в
Мадриде, нанесли ему визиты со всеми знаками почтения, которые они оказали
бы законному сыну графа-герцога. Министр, радуясь, что другие кадят его
кумиру, не замедлил и сам украсить его почестями. Начал он с того, что
выхлопотал для него у короля крест Алькантары я командорство с доходом в
десять тысяч эскудо. Немного спустя он заставил пожаловать его
камер-юнкером. Затем, возымев намерение его женить (*208) и желая дать ему
в жены дочь какого-нибудь из знатнейших вельмож Испании, он остановил свой
выбор на донье Хуане де Веласко, дочери герцога Кастильского, и у него
хватило влияния, чтобы устроить этот брак против воли герцога и всей его
родни.
За несколько дней до свадьбы граф-герцог, послав за мною и вручая мне
какие-то бумаги, сказал:
- Вот, Сантильяна, дворянская грамота, которую я приказал для тебя
составить.
- Ваша светлость, - отвечал я, немало удивленный этими словами, - вам
известно, что я сын дуэньи и стремянного: мне кажется, что это будет
профанацией дворянства, если меня причислят к нему. Из всех милостей,
которые его величество может мне оказать, это наименее заслуженная и
наименее для меня желанная.
- Твое рождение, - ответил министр, - препятствие, легко устранимое.
Ведь ты занимался государственными делами при герцоге Лерме и при мне.
Кроме того, - прибавил он с улыбкой, - разве ты не оказывал монарху услуг,
требующих вознаграждения? Одним словом, Сантильяна, ты вполне достоин той
чести, которую мне хотелось тебе оказать. Да и то место, которое ты
занимаешь при моем сыне, требует дворянского достоинства; вот почему я
даровал тебе дворянскую грамоту.
- Я сдаюсь, сеньор, - отвечал я ему, - коль скоро ваша светлость на
этом настаивает.
С этими словами я ушел, унося свою грамоту в кармане.
"Итак, - сказал я себе, очутившись на улице, - я теперь благородный
сеньор. Я дворянин, и притом ничем не обязан своим родителям. Я могу, если
мне заблагорассудится, приказать, чтобы меня величали доном Жиль Бласом, и
если кто-нибудь из моих знакомых, называя меня так, вздумает рассмеяться
мне в лицо, я предъявлю ему свою грамоту. Но прочитаем ее, - продолжал я,
вынимая бумагу из кармана, - посмотрим, каким образом в ней обмывают
смерда".
Итак, я прочитал свой патент, основное содержание коего заключалось в
том, что король в награду за преданность, неоднократно проявленную мною на
службе у него и на пользу государству, почел за благо пожаловать меня
дворянской грамотой. В похвалу себе смею сказать, что она не внушила мне
никакой гордости. Всегда памятуя о своем низком происхождении, я видел в
этой новой почести скорее унижение, чем повод для чванства. Поэтому я
твердо решил запереть свою грамоту в ящик и не хвастаться тем, что ее
получил.
ГЛАВА VII. Жиль Блас снова случайно встречается с Фабрисио.
О разговоре, происшедшем между ними, и о важном совете,
который Нуньес дал Сантильяне
Поэт обеих Астурий, как читатель уже мог заметить, не жаловал меня
своим вниманием. Я же, со своей стороны, слишком был занят, чтобы его
посещать. Я не видел его со времени диспута об "Ифигении" Еврипида, как
вдруг случай свел меня с ним неподалеку от Пуэрта дель Соль. Он выходил из
типографии. Я подошел к нему со словами:
- О, о, сеньор Нуньес, вы выходите от печатника? Это как будто грозит
публике новым произведением вашего таланта.
- Да, она, действительно, должна к этому готовиться, - отвечал он. - Я
сейчас печатаю брошюру, которая, наверное, произведет много шуму в
республике пера.
- Я не сомневаюсь в достоинствах твоего произведения, - сказал я ему, -
но дивлюсь, что ты забавляешься писанием брошюр: мне кажется, что это -
безделушки, не приносящие большой чести таланту.
- Это я знаю, - возразил Нуньес. - Мне также небезызвестно, что чтением
брошюр забавляются только те, которые читают все. И тем не менее я только
что испек брошюру и признаюсь тебе, что она - дитя нужды. Голод, как ты
знаешь, гонит волка из лесу.
- Как? - воскликнул я. - Неужели автор "Графа Сальданьи" произносит
такие слова? Может ли так говорить человек с рентою в две тысячи эскудо?
- Потише, друг мой, - прервал меня Нуньес, - я уже больше не тот
счастливый поэт, который пользовался аккуратно выплачиваемой пенсией. Дела
казначея дона Бельтрана внезапно пришли в расстройство. Он роздал,
растратил казенные деньги; все его имущество конфисковано, и мой пенсион
пошел ко всем чертям.
- Весьма печально, - сказал я ему. - Но не осталось ли у тебя
какой-нибудь надежды поправить это дело?
- Ни малейшей, - ответил он. - Сеньор Гомес дель Риверо - такой же
нищий, как и его поэт; он - конченный человек и, говорят, никогда уже не
выплывет на поверхность.
- В таком случае, дружище, - заметил я, - придется мне приискать тебе
какое-нибудь место, которое утешило бы тебя в утрате пенсии.
- Я освобождаю тебя от этой заботы, - ответил он. - Если бы ты даже
предложил мне в канцелярии министерства место с окладом в три тысячи
эскудо, я бы отказался. Ремесло конторщика не по нутру питомцу муз; мне
необходимо наслаждение творчеством. Одним словом, я рожден, чтобы жить и
умереть поэтом, и выполню свое предназначение. К тому же не воображай, что
мы так несчастны: не говоря уже о том, что мы живем в полной
независимости, мы - беззаботные птички. Некоторые полагают, что мы
частенько довольствуемся трапезой Демокрита, но они ошибаются. Среди моих
собратьев (не исключая даже авторов календарей) нет ни одного, который бы
не был нахлебником в каком-нибудь хорошем доме. У меня лично есть два
таких дома, где меня с удовольствием принимают. Два прибора всегда ждут
меня: один - у толстосума-откупщика, которому я посвятил роман, другой - у
богатого мадридского купца, страдающего манией всегда приглашать к столу
литераторов; к счастью, он не очень разборчив, и город поставляет их ему
сколько угодно.
- Итак, я перестаю тебя жалеть, коль скоро ты доволен своей участью, -
сказал я астурийскому поэту. - Как бы то ни было, повторяю тебе, что в
лице Жиль Бласа у тебя есть друг, несмотря на твое невнимание к нему. Если
ты нуждаешься в моем кошельке, то смело приходи ко мне. Пусть ложный стыд
не лишит тебя надежной помощи, а меня - удовольствия тебе услужить.
- По этим великодушным чувствам я узнаю Сантильяну, - воскликнул
Нуньес, - и тысячу раз благодарю тебя за твое ко мне благорасположение. В
благодарность я должен дать тебе важный совет. Пока граф-герцог еще
всемогущ, а ты пользуешься его милостями, не теряй времени и спеши
обогатиться. Ибо этот министр, как говорят, начинает шататься на своем
пьедестале.
Я спросил Фабрисио узнал ли он об этом из верного источника, а он
отвечал:
- Я слыхал эту новость от одного старого кавалера ордена Калатравы,
который обладает неподражаемым талантом разнюхивать самые секретные дела.
Этому человеку внимают, как оракулу, и вот что я вчера от него слышал. У
графа-герцога, говорил он, великое множество врагов, которые все
объединяются, чтобы его погубить; он слишком рассчитывает на свою власть
над королем: монарх, говорят, уже начинает склонять свой слух к жалобам,
которые до него доходят.
Я поблагодарил Нуньеса за его предупреждение, но не обратил на оное
большого внимания и вернулся домой в убеждении, что власть моего господина
несокрушима, ибо я смотрел на него, как на один из тех старых дубов,
которые крепко пустили корни в лесу, и которых никакие бури не в силах
сломить.
ГЛАВА VIII. Как Жиль Блас удостоверился в том, что предупреждение
Фабрисио не было ложным. О путешествии короля в Сарагосу
А между тем то, что сказал мне астурийский поэт, было не лишено
основания. Во дворце составился тайный заговор против графа-герцога,
главою которого, как говорили, была королева; и все же в общество не
просачивалось никаких слухов о мерах, принимаемых заговорщиками с целью
свалить министра. Протекло даже больше года с того времени, и я не
замечал, чтобы его положение хоть сколько-нибудь поколебалось.
Но восстание каталонцев (*209), поддержанное Францией, и безуспешная
война с мятежниками вызвали в народе ропот и жалобы на правительство. Эти
жалобы стали предметом обсуждения в Совете под председательством короля,
который потребовал присутствия маркиза де Грана, имперского посла при
испанском дворе. Обсуждался вопрос о том, лучше ли королю оставаться в
Кастилии или проследовать в Арагон, чтобы показаться войскам. Граф-герцог,
которому хотелось, чтобы государь не ехал в армию, заговорил первым. Он
указал на то, что его королевскому величеству будет пристойнее не
удаляться из центра своего государства, и поддерживал свое рассуждение
всеми доводами, какие могло доставить ему его красноречие. Не успел он
закончить речь, как его мнение получило одобрение всех членов Совета, за
исключением маркиза де Грана, который, движимый только своей преданностью
австрийской династии и дав увлечь себя обычной для его нации
откровенности, начал возражать против предложения первого министра и
поддерживать противоположное мнение с такой силой, что король, пораженный
ясностью аргументов, согласился с его суждением, хотя оно противоречило
голосу всего Совета, и назначил день своего отбытия в армию.
То был первый случай в жизни этого монарха, когда он осмелился думать
иначе, чем его любимец, который, приняв это новшество за кровное
оскорбление, был чрезвычайно обижен. Удаляясь в кабинет, чтобы на свободе
пережевывать свою досаду, министр заметил меня, подозвал и, взяв с собой,
рассказал мне взволнованным голосом все, что произошло в Совете. Затем он
продолжал тоном человека, который не может оправиться от удивления:
- Да, Сантильяна, король, который вот уже двадцать лет говорит только
моими устами, видит только моими глазами, предпочел мнение Граны моему. И
еще в какой форме! осыпая похвалами этого посла и расхваливая его
преданность австрийскому дому, как будто этот немец преданнее меня! Из
этого легко заключить, - продолжал министр, - что против меня образовалась
партия и что во главе ее стоит королева (*210).
- О, сеньор, - сказал я ему, - о чем вы беспокоитесь? Разве королева за
двадцать лет не привыкла видеть в вас хозяина положения? И разве вы не
отучили короля советоваться с нею? Что же касается маркиза де Грана, то
король мог стать на его сторону из желания увидеть свою армию и
участвовать в походе.
- Ты не попал в точку, - прервал меня граф-герцог. - Вернее, мои
противники надеются, что король, находясь при войске, всегда будет окружен
вельможами, которые туда за ним последуют. А среди этих последних найдется
не один недовольный, который осмелится держать перед ним речи, порицающие
мое управление. Но они ошибаются, - добавил он, - я сумею во время поездки
сделать государя недоступным для грандов.
Так он и сделал, применив способ, заслуживающий подробного описания.
Когда наступил день отъезда, король поручив королеве заботу о
государстве на время своего отсутствия, направился в Сарагосу. Но по
дороге туда он проехал через Аранхуэс, пребывание в коем так пленило его,
что он провел там около трех недель. Из Аранхуэса министр направил его в
Куэнсу, где он забавлял короля еще дольше при помощи устроенных для него
увеселений. Затем прелести охоты удержали монарха в Молина д'Арагон, и
только после этого его отвезли в Сарагосу. Армия его стояла недалеко
оттуда, и он уже собирался к ней отправиться; но граф-герцог убил в нем
это желание, заверив его, что он подвергается риску быть взятым в плен
французами, которые занимали Монсонскую равнину; поэтому король,
испуганный опасностью, вовсе ему не грозившею, счел за лучшее запереться у
себя, словно в тюрьме. Министр воспользовался его страхом и под предлогом,
будто охраняет его безопасность, можно сказать, не спускал с него глаз,
так что вельможи, которые основательно потратились, чтобы иметь
возможность сопровождать своего государя, не получили за это даже
приватной аудиенции. Филипп же, которому наскучила, наконец, Сарагоса
дурным помещением, еще более дурным времяпрепровождением и, если хотите,
затворничеством, вскоре возвратился в Мадрид. Так этот монарх закончил
свой военный поход, возложив на командующего армией, маркиза де лос Велес,
заботу о поддержании чести испанского оружия.
ГЛАВА IX. О португальской революции и об опале графа-герцога
Несколько дней спустя после возвращения короля распространился в
Мадриде прискорбный слух: стало известно, что португальцы, увидевшие в
восстании каталонцев прекрасный случай, предоставленный им судьбою для
того, чтоб сбросить с себя испанское иго, взялись за оружие и избрали
своим королем герцога Браганцского (*211), что они решили удержать его на
троне и твердо рассчитывают не встретить препятствий в этом деле,
поскольку в данный момент на Испанию наседают враги из Германии, Италии,
Фландрии и Каталонии. Они, действительно, не могли бы выбрать более
благоприятного стечения обстоятельств, чтобы избавиться от ненавистного им
владычества.
Наиболее странным было то, что в то время, когда двор и город,
казалось, были озадачены этой новостью, граф-герцог вздумал в присутствии
короля пошутить насчет герцога Браганцского. Но неуместные насмешки
обращаются обычно против самих насмешников. Филипп не только не
присоединился к неудачной шутке, но принял весьма серьезный вид, который
обескуражил министра и заставил его почувствовать приближение немилости.
Он окончательно уверился в своем падении, когда узнал, что королева
открыто высказалась против него и громко обвиняет его в плохом управлении,
вызвавшим португальскую революцию. Большая часть вельмож и в особенности
те, которые побывали в Сарагосе, присоединились к королеве, едва только
заметили, что над головой графа-герцога сгущаются тучи. Но окончательный
удар его положению был нанесен приездом в Мадрид вдовствующей герцогини
Мантуанской, бывшей правительницы Португалии, которая ясно доказала
монарху, что революция в этом королевстве произошла исключительно по вине
его первого министра.
Убеждения герцогини оказали сильнейшее влияние на мысли короля,
который, отрешившись от прежней слепой любви к фавориту, окончательно
лишил его своего расположения. Как только министр узнал, что король
прислушивается к речам его врагов, он написал королю письмо с просьбой
разрешить ему оставить свой пост и удалиться от двора, коль скоро ему
несправедливо приписывают все несчастья, разразившиеся над королевством во
время его управления. Он рассчитывал, что это письмо произведет большое
впечатление и что государь все еще питает к нему слишком большую дружбу,
чтобы согласиться на его удаление. Но его величество ответил только, что
дает ему испрашиваемое разрешение и что он волен удалиться, куда ему будет
угодно.
Эти слова, написанные рукою короля, словно громом поразили
графа-герцога, который никак не ожидал такого результата. Однако, хотя и
сильно ошеломленный, он принял это с видимой стойкостью и спросил меня,
как бы я поступил на его месте.
- Я бы легко примирился со своей судьбой, - сказал я ему, - покинул бы
двор и уехал в какое-нибудь из своих поместий, чтобы доживать свои дни в
спокойствии.
- Ты рассуждаешь здраво, - ответствовал мой начальник, - и я,
действительно, намерен завершить свою жизнь в Лоэчес, но только сперва еще
раз поговорю с государем: мне очень хочется доказать ему, что я сделал все
доступное человеческим силам, чтобы с успехом нести возложенное на меня
тяжелое бремя, и что не от меня зависело предотвратить печальные события,
которые теперь вменяются мне в преступление. Я виноват в этом не более,
чем искусный кормчий, который, несмотря на все усилия, видит, как его
корабль уносится ветром и волнами.
Министр еще льстил себя надеждой, что, поговорив с королем, сумеет
поправить дело и отвоевать обратно утерянную территорию. Но он не смог
добиться аудиенции и к нему даже прислали с требованием вернуть ключ,
которым он пользовался, чтобы когда угодно входить на половину его
величества.
Решив тогда, что уже не осталось никакой надежды, он серьезно начал
готовиться к уходу. Прежде всего, он произвел смотр своим бумагам, большое
количество коих из предосторожности сжег; затем он отобрал тех служащих и
лакеев своего дома, которые должны были его сопровождать, отдал
распоряжение относительно отъезда и назначил оный на следующий день. Боясь
подвергнуться оскорблениям со стороны черни при выезде из дворца, он рано
утром убежал через черный ход, сел вместе со своим духовником и со мною в
дрянную карету и без злоключений выехал на дорогу в Лоэчес, подвластную
ему деревню, где графиня, его супруга, выстроила великолепную женскую
обитель ордена св.Доминика. Мы добрались туда меньше чем через четыре
часа, а немного спустя прибыла и вся его свита.
ГЛАВА X. О треволнениях и заботах, кои на первых порах нарушали
покой графа-герцога, и о благополучной и мирной жизни, которая
затем наступила. О занятиях этого министра в своем уединении
Госпожа Оливарес отпустила супруга в Лоэчес, а сама осталась еще на
несколько дней при дворе, чтобы попытаться, не удастся ли ей при помощи
слез и мольбы добиться его возвращения. Но сколько ни припадала она к
стопам их величеств, король не склонил своего слуха к ее доводам, хотя они
и были искусно построены, а королева, смертельно ее ненавидевшая, с
удовольствием взирала на ее слезы. Супруга министра, однако, и после этого
не отступилась: она унизилась до того, что стала искать заступничества у
фрейлин королевы; но в результате этих унижений она убедилась, что
пожинает скорее презрение, нежели сочувствие. Огорченная тем, что напрасно
предприняла все эти оскорбительные для ее чести шаги, она последовала за
своим мужем, чтобы совместно с ним оплакивать потерю поста, который при
таком короле, как Филипп IV, был едва ли не первым во всем королевстве.
Рассказ этой дамы о том, в каком состоянии оставила она Мадрид,
усугубил печаль графа-герцога.
- Ваши враги, - говорила она ему со слезами, - герцог Медина Сели и
другие гранды, которые вас ненавидят, не перестают восхвалять короля за
то, что он удалил вас с министерского поста, а народ празднует вашу опалу
с наглым весельем, точно конец вашего управления знаменует окончание всех
государственных невзгод.
- Сеньора, - сказал мой господин, - последуйте моему примеру:
пересильте свое огорчение. Нужно подчиниться грозе, которую нельзя
отвратить. Я, правда, мечтал сохранить королевскую милость до конца своих
дней, - обычная иллюзия министров и фаворитов, забывающих, что участь их
зависит от монарха. Разве герцог Лерма не ошибся точно так же, как я, хотя
и воображал, будто пурпур, в который он был облачен, является надежной
гарантией вечной нерушимости его власти?
Такими словами граф-герцог увещевал свою супругу вооружиться терпением,
в то время как сам пребывал в волнении, возобновлявшемся ежедневно
благодаря спешным письмам, прибывавшим от дона Энрике, который, оставаясь
при дворе, чтобы следить за событиями, тщательно обо всем его осведомлял.
Письма этого молодого сеньора привозил Сипион, который еще оставался при
нем, между тем как я уже не жил с ним со времени его женитьбы на донье
Хуане. Письма приемного сына всегда были полны прискорбных известий, и, к
сожалению, других не предвиделось. Порой сообщал он, что вельможи, не
довольствуясь публичными выражениями радости по поводу отставки
графа-герцога, объединились, чтобы вытеснять его ставленников со всех мест
и должностей, которые они занимали, и заменить их врагами графа. В другой
раз он написал, что дон Луис де Аро (*212) начинает входить в милость и,
по всей видимости, станет первым министром. Из всех сообщенных ему вестей
больше всего, казалось, огорчила моего господина перемена в Неаполитанском
вице-королевстве; король, только для того чтобы оскорбить графа-герцога,
отнял это последнее у герцога Медина де лас Торрес, которого граф любил, и
передал генерал-адмиралу Кастильи, которого тот всегда ненавидел.
Можно сказать, что в течение трех месяцев граф-герцог в своем уединении
не переживал ничего, кроме треволнений и горестей, но духовник, монах
ордена св.Доминика, соединявший твердое благочестие с мужественным
красноречием, нашел в себе силы утешить графа. Все время энергично
указывая ему, что он должен думать исключительно о спасении души, монах
сумел с помощью небесной благодати отвлечь его помыслы от придворных дел.
Мой господин не пожелал больше получать известия из Мадрида и отложил все
попечения, кроме приготовлений к достойной кончине. Госпожа Оливарес, со
своей стороны, хорошо использовала свое уединение и обрела в монастыре,
коего она была основательницей, утешение, приуготованное ей божьим
промыслом: среди инокинь оказалось несколько благочестивых дев, которые
своими медоточивыми речами постепенно обратили в сладость горечь ее
существования. По мере того как господин мой отвращал свои мысли от
мирских забот, он становился спокойнее. Вот каким образом он распределял
свой день. Почти все утро он проводил в монастырском храме, внимая
церковной службе; к обеду он возвращался, а затем в течение двух часов
тешился разными играми со мною и кое-кем из наиболее любимых домочадцев;
после этого он обычно уединялся у себя в кабинете и никуда не выходил до
захода солнца. Затем он либо прохаживался по саду, ...
