Ален Рене Лесаж. Похождения Жиль Бласа из Сантильяны
страница №26
...я. Итак, внастоящее время дон Рафаэль занимает эту должность, и можно сказать, что
он делает свое дело ко всеобщему довольству наших отцов, которые весьма
хвалят его труды по удовлетворению наших бренных слабостей. Удивительнее
всего то, что, несмотря на падающие на него заботы о сборе монастырских
доходов, сам он явно думает только о вечности. Когда дела разрешают ему
минуту отдыха, он погружается в глубокие размышления. Одним словом, это
один из лучших затворников в нашей обители.
На этом месте я прервал Ламелу радостным возгласом, который вырвался у
меня при виде приближающегося дона Рафаэля.
- Вот он, - воскликнул я, - вот он, этот святой отец-эконом, которого я
жду с нетерпением!
С этими словами я обнял его. Он не отверг моих объятий и, не выражая ни
малейшего изумления по поводу встречи со мною, промолвил медоточивым
голосом:
- Благодарение господу, сеньор де Сантильяна, благодарение господу за
удовольствие, которое я испытываю, видя вас вновь.
- Поистине, дорогой Рафаэль, - сказал я ему, - я всячески сочувствую
вашему спасению: брат Амбросио поведал мне историю вашего обращения, и его
рассказ очаровал меня. Какое преимущество для вас, друзья мои! Вы можете
похвалиться, что принадлежите к небольшому числу тех избранных, которым
предстоит наслаждаться вечным блаженством.
- Двое таких отверженных, как мы, - возразил сын Лусинды с видом
величайшего смирения, - не должны были бы льстить себя такой надеждой; но
раскаяние грешников может снискать им прощение перед лицом отца
милосердия. А вы, сеньор Жиль Блас, - добавил он, - не думаете ли также о
том, чтоб заслужить прощение обид, которые вы ему нанесли? Какие дела
привели вас в Валенсию? Не занимаетесь ли вы, боже сохрани, каким-нибудь
опасным делом?
- Нет, хвала создателю, - отвечал я ему, - с тех пор как мне пришлось
покинуть королевский двор, я веду жизнь честного человека: то наслаждаюсь
прелестями сельской жизни в своем поместье, лежащем в нескольких милях
отсюда, то приезжаю сюда, чтобы развлекаться в обществе валенсийского
губернатора, который мне друг и вам обоим тоже хорошо известен.
Тогда я рассказал им историю дона Альфонсо де Лейва. Они выслушали ее
со вниманием; а когда я сообщил о том, как от имени этого сеньора отнес
Самуэлю Симону те три тысячи дукатов, которые мы у него украли, Ламела
прервал меня и обратился к Рафаэлю:
- Отец Иларио, - сказал он, - в таком случае этот добрый купец больше
не имеет оснований жаловаться на ограбление, так как похищенное было
возвращено ему с лихвою, и наша с вами совесть может быть совершенно
спокойна на этот счет.
- В самом деле, - сказал эконом, - перед удалением в монастырь мы с
братом Амбросио тайно отослали Самуэлю Симону полторы тысячи дукатов с
одним добрым клириком, который согласился взять на себя труд пойти в
Хельву для возвращения вышеозначенных денег. Тем хуже для Самуэля, если он
способен был принять эту сумму после того, как сеньор де Сантильяна
возместил ему все полностью.
- Но ваши полторы тысячи дукатов, - спросил я, - были ли ему доставлены
в точности?
- Без сомнения! - воскликнул дон Рафаэль. - Я готов отвечать за
честность этого клирика, как за свою собственную.
- Я тоже за него поручусь, - сказал Ламела. - Это - благочестивый
священник, наловчившийся в таких поручениях: из-за вверенных ему сумм у
него уже было два или три процесса, и все он выиграл с возмещением
судебных издержек.
Наш разговор продлился еще некоторое время; затем мы расстались, причем
они увещевали меня непрестанно иметь перед глазами суд божий, а я
препоручил себя их святым молитвам. После этого я немедленно отправился к
дону Альфонсо.
- Вы ни за что не угадаете, - оказал я ему, - с кем мне только что
довелось продолжительно побеседовать. Я пришел сюда прямо от двух знакомых
вам почтенных картезианцев, один зовется отцом Иларио, другой - братом
Амбросио.
- Вы ошибаетесь, - ответил дон Альфонсо, - я не знаю ни одного
картезианца.
- Простите, - возразил я, - вы в Хельве видели отца Иларио в роли
комиссара инквизиции, а брата Амбросио в должности повытчика.
- О небо! - с изумлением воскликнул губернатор, - возможно ли, чтобы
Рафаэль и Ламела стали картезианцами!
- Воистину так, - отвечал я. - Вот уже несколько лет, как они приняли
постриг; первый из них - эконом обители, второй - привратник. Один
стережет казну, другой - ворота.
Сын дона Сесара задумался на несколько секунд, затем покачал головой.
- Я сильно подозреваю, - оказал он, - что господин ко-комиссар
инквизиции и его повытчик разыгрывают здесь какую-то новую комедию.
- Вы судите в силу предубеждения, - отвечал я ему, - но я говорил с
ними и вынес более благоприятное впечатление. Правда, человеческая душа -
потемки; но, по всей видимости, эти два мошенника, действительно,
обратились на путь истинный.
- Это возможно, - сказал дон Альфонсо, - немало есть забулдыг, которые,
возмутив мир своим распутством, затем удаляются в монастыри и предаются
там суровому покаянию; от души желаю, чтоб наши два инока принадлежали к
их числу.
- А почему бы и не так? - сказал я. - Ведь они добровольно приняли
иноческий чин и уже долго ведут жизнь благочестивых монахов.
- Говорите, что хотите, - возразил губернатор, - а мне все-таки не
нравится, что монастырская казна находится в руках этого отца Иларио, к
которому я поневоле чувствую недоверие. Вспоминая то, что он рассказал нам
о своих милых похождениях, я дрожу за отцов-картезианцев. Я готов вместе с
вами поверить, что рясу он надел совершенно искренне, но вид золота может
вновь пробудить корыстолюбие. Пьяницу, отрекшегося от вина, не следует
пускать в погреб.
Несколько дней спустя подозрения дона Альфонсо вполне оправдались:
отец-эконом и брат-привратник скрылись, захватив монастырскую казну. Эта
новость, немедленно распространившаяся по городу, разумеется, развеселила
всех насмешников, которые радуются всякой неприятности, постигающей
богатых монахов. Мы же с губернатором пожалели картезианцев, но не
хвастались знакомством с двумя отступниками.
ГЛАВА VII. Жиль Блас возвращается в свой замок Лириас.
О приятной новости, сообщенной ему Сипионом, и о реформе,
которую они произвели в своем штате
Я провел неделю в Валенсии, вращаясь в высшем свете и ведя жизнь графа
или маркиза. Спектакли, балы, концерты, пиршества, разговоры с дамами -
все эти удовольствия были доставлены мне сеньором губернатором и сеньорой
губернаторшей, которым я так угодил, что они с сожалением отпустили меня в
Лириас. Перед отъездом они даже заставили меня обещать, что я буду делить
время между ними и своим эрмитажем. Было установлено, что зиму я буду
проводить в Валенсии, а лето - в своем замке. Заключив со мной такое
соглашение, благодетели мои, наконец, разрешили мне уехать, чтобы
насладиться плодами их щедрости, и я отправился в Лириас, весьма довольный
своей поездкой.
Сипион, с нетерпением дожидавшийся моего возвращения, очень обрадовался
при виде меня, а я еще усугубил его радость подробным рассказом о своем
путешествии.
- А ты, друг мой, - сказал я ему затем, - приятно ли использовал дни
моего отсутствия? Хорошо ли ты развлекался?
- Настолько хорошо, насколько может слуга, которому дороже всего
общество своего господина. Я прогуливался вдоль и поперек нашего
маленького государства. То сидя на берегу ручейка, протекающего по нашему
лесу, я наслаждался прелестью его струй, таких же чистых, как воды того
священного источника, чей шум оглашал обширную рощу Альбунеи (*189); то
лежа под деревом, внимал пению малиновок и соловьев. Наконец, я удил рыбу,
охотился и - что доставило мне большее удовольствие, чем все эти забавы -
прочел несколько книг, столь же полезных, сколь и развлекательных.
Я поспешно перебил своего секретаря, чтобы спросить его, откуда он взял
эти книги.
- Я нашел их, - сказал он, - в прекрасной библиотеке, имеющейся здесь в
замке и показанной мне мастером Хоакином.
- А в каком же углу, - подхватил я, - может она помещаться, эта так
называемая библиотека? Разве мы не обошли всего дома в день нашего
приезда?
- Это вам так кажется, - отвечал он мне, - но узнайте, что мы осмотрели
только три башенки, а про четвертую забыли. Там-то дон Сесар, наезжая в
Лириас, и проводил часть своего досуга за чтением. В этой библиотеке
имеются очень хорошие книги, которые оставлены здесь для вас, как надежное
лекарство против скуки на то время, когда наши сады лишатся цветов, а леса
- листьев и уже не сумеют предохранить вас от тоски. Сеньоры де Лейва не
сделали дела наполовину: они позаботились равно о духовной, как и о
телесной пище.
Это известие доставило мне истинную радость. Я велел проводить себя в
четвертую башню, которая явила глазам моим весьма приятное зрелище. Я
увидал комнату, которую в тот же момент решил, по примеру дона Сесара,
превратить в свою опочивальню. Там стояла кровать этого сеньора и вся
прочая обстановка, а на стене висел фигурный ковер с изображением
сабинянок, похищаемых римлянами. Из спальни я прошел в кабинетик, где по
всем стенам стояли набитые книгами низкие шкапы, над которыми красовались
портреты всех наших королей. Подле окна, из коего открывался вид на
веселящую взоры местность, помещалось бюро черного дерева, а за ним
большая софа, крытая черным сафьяном. Но я обратил внимание главным
образом на библиотеку. Она состояла из сочинений философов, поэтов,
историков и большого количества рыцарских романов. Я заключил, что дон
Сесар любил этот последний жанр литературы, раз он так основательно им
запасся. К стыду своему, признаюсь, что и мне этого рода произведения не
были противны, несмотря на все несуразности, из которых они сотканы,
потому ли, что я был тогда не очень требовательным читателем, или потому,
что чудесное делает испанцев снисходительными ко всему остальному. Скажу,
однако, в свое оправдание, что больше удовольствия я находил в весело
преподнесенной морали и что Лукиан, Гораций и Эразм стали моими
любимыми-писателями.
- Друг мой, - сказал я Сипиону, пробежав глазами свою библиотеку, - вот
чем мы будем развлекаться; но теперь надлежит произвести реформу нашего
штата.
- Могу избавить вас от этой заботы, - отвечал он. - Пока вас не было, я
хорошо изучил ваших людей и могу похвастаться, что знаю их насквозь.
Начнем с нашего мастера Хоакина; я считаю его законченным жуликом и не
сомневаюсь в том, что он был выгнан из архиепископского подворья за
кой-какие арифметические ошибки при подсчете расходов. Тем не менее,
необходимо оставить его по двум причинам: во-первых, он - хороший повар, а
во-вторых, я не буду спускать с него глаз; я намерен следить за всеми его
поступками, и уж очень он будет хитер, если сумеет меня провести. Я уже
сказал ему, что вы намерены отпустить три четверти своей прислуги. Эта
новость его огорчила, и он сообщил мне, что, чувствуя склонность служить
вам, готов удовольствоваться половинным жалованьем, лишь бы не покидать
вас. Это наводит меня на мысль, что в нашем поселке имеется какая-нибудь
девчонка, от которой ему не хочется, удаляться. Что касается помощника
повара, то он - пьяница, а привратник - грубиян, который так же мало нужен
нам, как и егерь. С должностью этого последнего я прекрасно управляюсь и
завтра же докажу вам это, так как у нас имеются здесь ружья, порох и
свинец. Среди лакеев есть один арагонец, который кажется мне добрым малым.
Этого мы оставим. Все же остальные такие негодяи, что я не посоветовал бы
вам удерживать их, если бы даже вам понадобилась сотня лакеев.
После пространного обсуждения этого вопроса мы порешили удовлетвориться
поваром, поваренком и арагонцем, а от остальных отделаться по-хорошему,
что и было исполнено в тот же день с помощью нескольких пистолей, которые
Сипион извлек из нашего сундука и роздал им от моего имени. Покончив с
этим переустройством, мы установили порядок в замке, определили
обязанности каждого служителя и зажили на собственный счет. Я бы охотно
удовольствовался скромным столом, но мой секретарь, любивший рагу и прочие
вкусные кусочки, был не таким человеком, чтобы дать погибнуть втуне
талантам мастера Хоакина. Он так хорошо их использовал, что наши обеды и
ужины превратились в настоящие бернардинские трапезы.
ГЛАВА VIII. О любви Жиль Бласа к прелестной Антонии
Два дня спустя после моего возвращения из Валенсии в Лириас явился ко
мне поутру, пока я одевался, крестьянин Басилио, мой арендатор, и попросил
разрешения представить свою дочку Антонию, которая, по его словам, хотела
приветствовать нового хозяина. Я отвечал ему, что это доставит мне
удовольствие. Он вышел и вскоре вернулся со своей прелестной Антонией.
Кажется, я смело могу применить такой эпитет к шестнадцатилетней девушке,
в которой правильные черты сочетались с прекраснейшими в мире глазами и
цветом лица. Она была одета в простую саржу; но роскошная фигура,
величественная осанка и прелести, не всегда являющиеся спутницами юности,
составляли противовес простоте ее наряда. Голова ее была непокрыта, волосы
сзади были завязаны узлом и украшены пучком цветов, как у лакедемонянок.
Когда она вошла в мою комнату, я так же был поражен ее красотой, как
паладины Карла Великого - прелестями Анджелики (*190), представшей перед
ними. Вместо того чтобы принять Антонию с непринужденным видом и сказать
ей несколько комплиментов, вместо того чтобы поздравить ее отца с такой
обворожительной дочерью, я удивился, смутился, опешил: слова так и
застряли у меня в глотке. Сипион, подметивший мое замешательство, взял
слово вместо меня и высказал этой любезной девице все похвалы, которыми я
должен был ее осыпать. Она же, нимало не ослепленная моей фигурой в халате
и ночном колпаке, поклонилась мне без малейшего смущения и произнесла
приветствие, которое окончательно меня пленило, хотя и было из самых
непритязательных. Однако пока мой секретарь Басилио и его дочь
обменивались учтивостями, я пришел в себя, и, словно желая искупить глупое
молчание, которое хранил до тех пор, ударился из одной крайности в другую,
то есть рассыпался в галантных выражениях и притом говорил с такой
страстностью, что встревожил Басилио, который, уже видя во мне человека,
собиравшегося приложить все силы, чтобы соблазнить Антонию, поспешил выйти
с ней из моей комнаты, может быть, с намерением навсегда скрыть ее от моих
взоров.
Оставшись наедине со мною, Сипион сказал мне улыбаясь:
- Вот вам еще одно средство против скуки, сеньор Сантильяна! Я не знал,
что у вашего арендатора такая пригожая дочка: я ее еще не видал, хотя уже
дважды был у него. Видно, он тщательно ее прячет, и я считаю это
простительным. Вот так лакомый кусочек, черт побери! Но как будто нет
необходимости вам это говорить: она сразу ослепила вас, насколько я мог
заметить.
- Не стану отрицать, - отвечал я. - Ах, дитя мое! Мне казалось, будто я
вижу небесное существо! Она сразу зажгла во мне любовь; молния
медлительнее той стрелы, которую она метнула мне в сердце.
- Вы приводите меня в восторг, - подхватил Сипион, - сообщая мне, что,
наконец, влюбились. Вам не хватало только любовницы, чтобы наслаждаться
полным счастьем в своем уединении. Но теперь у вас, благодарение небу,
имеется все, что нужно! Я знаю, - продолжал он, - что нам придется
несколько потрудиться, чтобы обмануть бдительность Басилио; но это - моя
забота; и я берусь меньше чем в три дня устроить вам тайный разговор с
Антонией.
- Сеньор Сипион, - сказал я ему, - возможно, что вы не сдержите своего
слова, и я не любопытствую это проверить. Я не желаю искушать добродетель
этой девушки, которая, как мне кажется, достойна более высоких чувств.
Поэтому я не только не требую от вашей преданности, чтобы вы помогли мне
обеспечить Антонию, но, напротив, намереваюсь жениться на ней при вашем
посредничестве, лишь бы только сердце ее не было занято другим.
- Я не ожидал, - ответил он, - чтобы вы так внезапно приняли решение
жениться. Не всякий ленный сеньор поступил бы на вашем месте так же
честно: он стал бы питать в отношении Антонии законные намерения лишь
после того, как незаконные оказались бы бесплодными. Не думайте, однако,
будто я осуждаю вашу любовь и собираюсь отклонить вас от принятого
намерения: дочь вашего арендатора заслуживает чести, которую вы ей хотите
оказать, если может принести вам сердце, нетронутое и чувствительное к
вашим благодеяниям. Об этом я узнаю сегодня же из разговора с ее отцом, а
может быть, и с ней самой.
Мой наперсник был точен в исполнении данного слова. Он тайно посетил
Басилио, а вечером пришел ко мне в кабинет, где я дожидался его, полный
нетерпения, смешанного со страхом. Вид у него был веселый, что я счел
хорошим признаком.
- Судя по твоему смеющемуся лицу, - сказал я, - ты пришел известить
меня, что я скоро достигну предела своих желаний.
- Да, дорогой хозяин, - ответил он, - все нам улыбается. Я говорил с
Басилио и с его дочерью; я объявил им о ваших намерениях. Отец в
восхищении от того, что вы пожелали стать его зятем, и могу вас уверить,
что и Антонии вы пришлись по вкусу.
- О небо! - прервал я его вне себя от радости. - Как! Неужели я так
счастлив, что понравился этой любезной девице?
- Не сомневайтесь в том, - подхватил он, - она вас уже любит. Я,
правда, не слышал признания из ее уст, но сужу по той радости, которую она
проявила, узнав о вашем сватовстве. И, однако, - продолжал он, - у вас
есть соперник.
- Соперник? - вскричал я бледнея.
- Пусть это вас не тревожит, - сказал он. - Этот соперник не похитит у
вас сердца возлюбленной; это - мастер Хоакин, ваш повар.
- Ах, он висельник! - сказал я, разражаясь смехом. - Оттого-то ему так
и не хотелось бросать здешнюю службу.
- Вот именно, - отвечал Сипион, - на этих днях он просил руки Антонии,
но она вежливо ему отказала.
- Не в обиду тебе будь сказано, - заметил я, - нам пора, мне кажется,
избавиться от этого плута прежде, чем он узнает, что я собираюсь жениться
на дочери Басилио: повар, как тебе известно, соперник опасный.
- Вы правы, - ответил мой наперсник, - надо очистить от него наш штат.
Я уволю его завтра с утра, прежде чем он успеет взяться за дело, и вам уже
нечего будет бояться ни его соусов, ни его влюбленности. Все же, -
продолжал он, - мне слегка неприятно терять такого хорошего повара; но я
жертвую своим чревоугодием ради вашей безопасности.
- Незачем тебе так о нем жалеть, - сказал я. - Эта утрата вряд ли
непоправима: я выпишу из Валенсии повара, который ему нисколько не
уступит.
И, действительно, я тотчас же написал дону Альфонсо, сообщая ему, что
нуждаюсь в поваре, и на следующий же день он прислал мне такого, который
сразу утешил Сипиона.
Хотя этот ревностный секретарь и уверял меня, будто заметил, что
Антония в глубине души радуется победе над сердцем своего сеньора, все же
я не решался довериться его свидетельству; я опасался, как бы он не был
введен в заблуждение обманчивой видимостью. Чтобы добиться полной
уверенности, я решил сам поговорить с прелестной Антонией. Я отправился к
Басилио, которому подтвердил все, что сказал ему мой посланец. Добрый сей
хлебопашец, человек простой и преисполненный откровенности, заявил мне,
что отдаст мне свою дочь с величайшей радостью.
- Не думайте, однако, - добавил он, - будто это ради того, что вы -
сеньор нашей деревни. Если бы вы все еще были только управителем у дона
Сесара и дона Альфонсо, я все же предпочел бы вас всем прочим женихам: я
всегда чувствовал к вам расположение. Огорчает меня лишь то, что Антония
не может принести вам большого приданого.
- Мне никакого приданого не нужно, - сказал я. - Она сама -
единственное благо, которого я жажду.
- Слуга покорный! - вскричал он. - На это я не согласен; я не
голодранец, чтобы так выдавать свою дочь. Басилио из Буэнтриго, слава
богу, может дать своей дочке приданое; по-моему так: ваш обед, а женин
ужин. Коротко говоря, доход с замка составляет всего пятьсот дукатов; а я
повышу его до тысячи по случаю этой свадьбы.
- Я соглашусь на все, что вам будет угодно, дорогой Басилио, - отвечал
я, - у нас с вами не будет спора из-за денег. Итак, мы сговорились; теперь
остается только заручиться согласием вашей дочери.
- Вы заручились моим, - сказал он, - этого довольно.
- Не совсем, - возразил я. - Ваше разрешение необходимо, но и ее
согласие - тоже.
- Ее согласие зависит от моего, - подхватил он. - Хотел бы я
посмотреть, как она осмелится пикнуть при мне!
- Антония, - возразил я, - покорная родительской воле, без сомнения,
готова слепо вам повиноваться; но я не знаю, сделает ли она это в данном
случае без отвращения. Если она испытывает его хоть в малейшей доле, я
никогда не прощу себе, что стал виновником ее несчастья. Словом,
недостаточно того, что я от вас получу ее руку; нужно еще, чтобы она это
одобрила.
- Ого! - сказал Басилио, - я ничего не смыслю во всей этой философии;
поговорите-ка сами с Антонией, и я сильно ошибаюсь, если она не спит и
видит, как бы ей стать вашей женой.
С этими словами он кликнул дочь и на некоторое время оставил нас
вдвоем.
Чтобы использовать столь драгоценные минуты, я прямо приступил к делу.
- Прелестная Антония, - сказал я, - решите мою судьбу. Хотя я и добился
согласия вашего отца, однако не думайте, что я воспользуюсь им, чтобы
насиловать ваши чувства. Сколь ни привлекательно обладание вами, я
откажусь от него, если вы мне скажете, что я буду обязан им исключительно
вашему послушанию.
- Вот уж чего я вам не скажу! - отвечала она, слегка покраснев. - Ваше
предложение мне крайне приятно и не может меня огорчить. Я приветствую
выбор, сделанный батюшкой, а не ропщу на него. Не знаю, - продолжала она,
- хорошо или дурно я поступаю, говоря с вами таким образом, но, если бы вы
мне не нравились, я нашла бы в себе довольно откровенности, чтобы вам это
высказать. Так почему же мне не сказать вам обратного столь же свободно?
При сих словах, которые я не мог слышать без восхищения, я опустился на
одно колено перед Антонией и, схватив в избытке восторга ее прекрасную
руку, нежно и страстно поцеловал ее.
- Милая Антония, - сказал я ей, - ваша откровенность меня очаровала;
продолжайте без всякого стеснения: вы говорите со своим супругом; пусть же
душа ваша целиком откроется его взорам. Итак, я могу льстить себя тем, что
вы не без удовольствия свяжете свою судьбу с моею.
Вошедший в эту минуту Басилио помешал мне продолжать. Горя нетерпением
узнать ответ дочери и готовясь разбранить ее, если она примет меня
неласково, он поспешил ко мне на помощь.
- Ну что? - спросил он, - довольны ли вы Антонией?
- Так доволен, - отвечал я, - что сейчас же собираюсь заняться
приготовлениями к нашей свадьбе.
При сих словах я покинул отца и дочь, чтобы посоветоваться по этому
делу со своим секретарем.
ГЛАВА IX. Свадьба Жиль Бласа и прелестной Антонии;
каким образом была она отпразднована, какие особы на ней
присутствовали и какие веселости за ней воспоследовали
Хотя я для женитьбы и не нуждался в разрешении господ де Лейва, однако
мы с Сипионом порешили, что по всем правилам приличия мне надлежит
известить их о своем намерении жениться на дочке Басилио и даже из
вежливости испросить их согласия.
Итак, я немедленно отправился в Валенсию, где все столько же удивились
моему появлению, сколько и причине, его вызвавшей. Дон Сесар и дон
Альфонсо, знавшие и не раз видевшие Антонию, поздравили меня с выбором
такой жены. С особенным воодушевлением желал мне счастья дон Сесар, и если
бы я не считал его сеньором, давно отошедшим от известного рода
развлечений, я мог бы заподозрить, что его неоднократные поездки в Лириас
относились не столько к замку, сколько к арендаторской дочке. Серафина, со
своей стороны, заверив меня в своем неизменном интересе ко всему, меня
касающемуся, заметила, что и до нее дошли весьма благоприятные отзывы об,
Антонии.
- Но, - добавила она не без лукавства и как бы желая упрекнуть меня в
холодности, которою я ответил в свое время на любовь Сефоры, - если бы
даже не расхвалили мне красоту вашей невесты, я все равно положилась бы на
ваш вкус, тонкость коего мне хорошо известна.
Дон Сесар и его сын не ограничились одним одобрением моего выбора, но
сами вызвались нести все расходы по свадьбе.
- Возвращайтесь в Лириас, - сказали они мне, - и сидите смирно, пока не
получите от нас вестей; всю эту заботу мы берем на себя.
Следуя их желанию, я вернулся в свой замок. Там я сообщил Басилио и его
дочери о намерениях наших добрых покровителей, и мы стали дожидаться
вестей из Валенсии со всей терпеливостью, на какую были способны.
Восемь дней от них не было ни слуху ни духу. Зато на девятый мы увидели
карету, запряженную четырьмя мулами. В ней сидели портные с дорогими
шелковыми тканями для платья новобрачной, а сопровождало ее несколько
ливрейных лакеев верхом на прекрасных конях. Один из этих слуг вручил мне
письмо от дона Альфонсо. Сеньор этот извещал меня, что наутро прибудет в
Лириас вместе с родителями и супругой и что церемония состоится на
следующий же день, а венчать нас будет старший викарий Валенсии. И в самом
деле дон Сесар с сыном и Серафиною не преминули прибыть в мой замок в
шестиконной карете вместе с вышеозначенной духовной особою; впереди ехали
четверкой дамы из свиты Серафины, а позади - губернаторский конвой.
Не успела губернаторша прибыть в замок, как выразила желание возможно
скорее взглянуть на Антонию, которая, со своей стороны, едва узнав о
приезде Серафины, тотчас же прибежала, чтобы приветствовать ее и
поцеловать ей руку; все это она проделала с такою приятностью, что вызвала
всеобщее восхищение.
- Ну, что, сударыня, - сказал дон Сесар, обращаясь к своей невестке, -
как нравится вам Антония? Мог ли Сантильяна сделать лучший выбор?
- Нет, - отвечала Серафина, - они достойны друг друга; не сомневаюсь,
что союз их будет счастлив.
Словом, все рассыпались в похвалах моей невесте. И если она заслужила
одобрение в простеньком саржевом платье, то привела всех в восторг, когда
появилась в более пышном наряде. Так благородна была ее внешность, так
непринужденны манеры, что казалось, будто она никогда ничего другого не
носила.
Когда наступил момент, который должен был навеки соединить ее судьбу с
моей, дон Альфонсо взял меня за руку и повел к алтарю, а Серафина оказала
ту же честь невесте. В таком сопровождении направились мы к деревенской
часовне, где уже поджидал нас главный викарий для совершения обряда.
Церемония закончилась при громких кликах лириасского населения и
зажиточных земледельцев со всей округи, которых Басилио пригласил на
свадьбу Антонии. Они привели с собой дочерей, разукрасившихся цветами и
лентами и державших в руках бубны. Затем мы вернулись в замок, где Сипион,
главный распорядитель пиршества, уже позаботился накрыть три стола: один
для сеньоров, другой для их свиты, а третий, самый большой, для всех
приглашенных. За первым, по желанию губернаторши, уселась Антония, за
вторым угощал я, а Басилио поместился вместе с поселянами. Что же касается
Сипиона, то он не присаживался вовсе: он только ходил от стола к столу,
наблюдая за тем, чтобы все было вовремя подано и чтобы все были довольны.
Кушанье было приготовлено губернаторскими поварами, и, стало быть,
всего оказалось вдоволь. Добрые вина, заготовленные для меня почтенным
Хоакином, лились рекой. Понемногу гости разгорячились; повсюду царило
веселье, которое неожиданно было нарушено происшествием, сильно меня
испугавшим. Мой секретарь, находившийся в зале, где я пировал вместе с
приближенными дона Альфонсо и свитою Серафины, вдруг, потеряв сознание,
упал в обморок. Я встал и поспешил ему на помощь; но, пока я старался
вернуть его к жизни, одна из присутствовавших женщин тоже лишилась чувств.
Все общество решило, что за этим двойным обмороком кроется какая-то тайна,
каковая, действительно существовала и не замедлила обнаружиться. Ибо
Сипион, вскоре пришедший в себя, прошептал мне на ухо:
- И надо же было так случиться, что счастливейший для вас день стал для
меня несчастнейшим! Своей недоли, видно, не избежишь: я только что узнал
свою жену в одной из наперсниц Серафины.
- Что я слышу? - воскликнул я. - Это невозможно! Как? Ты - супруг той
дамы, что одновременно с тобою упала в обморок?
- Да, сеньор, - отвечал он, - я ее муж, и смею вас уверить, что судьба,
явившая ее моим глазам, не могла сыграть со мной более злобной шутки.
- Я не знаю, друг мой, - возразил я, - какие у тебя причины жаловаться
на свою супругу. Но какие бы поводы для неудовольствия она тебе ни дала,
умоляю тебя, сдержи свой гнев. Если я тебе дорог, то не нарушай этого
празднества взрывом негодования.
- Вы будете мною довольны, - отвечал Сипион, - и увидите, как я умею
скрывать свои чувства.
С этими словами он подошел к своей жене, которую товарки тем временем
уже привели в чувство, и воскликнул, обнимая ее с такой горячностью, точно
в самом деле был в восторге от встречи.
- О, дорогая Беатрис! Наконец-то небо соединило нас вновь после
десятилетней разлуки! О, сладостное мгновение!
- Не знаю, - отвечала ему супруга, - действительно ли встреча со мной
вас сколько-нибудь радует. Но, по крайности, я уверена, что не подала вам
никакого разумного повода меня покинуть. Как! Вы застаете меня ночью с
сеньором Фернандо де Лейва, влюбленным в мою госпожу Хулию, которой я
помогала в этом деле; вы воображаете, будто я благосклонна к нему в ущерб
своей и вашей чести; затем ревность лишает вас рассудка; вы покидаете
Толедо и бежите от меня, как от чудовища, не удостоив даже попросить
никаких разъяснений! Кто из двоих, спрошу я вас, имеет больше поводов
жаловаться?
- Разумеется, вы, - ответил Сипион.
- Конечно, я, - продолжала она. - Немного спустя после вашего отъезда
из Толедо дон Фернандо женился на Хулии, при которой я оставалась до самой
ее смерти; а с тех пор, как преждевременная кончина похитила мою госпожу,
я состою на службе у ее милостивейшей сестры, которая вместе со всеми
дамами своей свиты может вам поручиться за скромность моего поведения.
При этих словах, которых он не мог опровергнуть, мой секретарь
добровольно сдался и сказал своей жене:
- Еще раз признаю свою вину и прошу у вас прощения в присутствии этого
почтенного общества.
Тут я, вступившись за него, попросил Беатрис забыть прошлое и уверил
ее, что муж впредь будет думать лишь о том, как бы ей угодить. Она сдалась
на мои просьбы, и вся компания радостно приветствовала примирение
супругов. Чтобы лучше отпраздновать это примирение, их посадили рядом и
пили за их здоровье. Все их чествовали, и можно было подумать, что это
пиршество было затеяно не столько ради моей свадьбы, сколько ради их
воссоединения.
Прежде других опустел третий стол. Молодые парни, предпочтя любовь
чревоугодию, покинули его, чтобы пуститься в пляс с юными поселянками,
которые звоном своих бубнов вскоре привлекли гостей с других столов и
заразили всех желанием последовать их примеру. И вот все пришло в
движение. Приближенные губернатора принялись танцевать с прислужницами
губернаторши. Даже вельможи очутились среди танцующих: дон Альфонсо
прошелся в сарабанде с Серафиной, а дон Сесар с Антонией, которая затем
пригласила меня и вышла из этого испытания с честью, если принять во
внимание, что она обучалась лишь началам танцевального искусства в
Альбарасине у одной своей родственницы, тамошней горожанки.
Я же, получивший, как уже сказано, хореографическое образование в доме
маркизы Чавес, показался обществу превеликим танцором. Что касается
Беатрис и Сипиона, то они предпочли танцам уединенную беседу, чтобы дать
друг другу отчет во всем пережитом ими за время разлуки; но разговор их
был прерван Серафиной, которая, только что узнав об этом примирении,
велела их позвать, чтобы выразить им свою радость.
- Дети мои, - сказала она, - в этот веселый день я испытываю двойное
удовлетворение, видя, что вы возвращены друг другу. Приятель Сипион, -
добавила она, - вручаю вам вашу жену с уверением, что поступки ее всегда
были безупречны. Живите с нею здесь в добром согласии. А вы, Беатрис,
поступите в распоряжение Антонии и будьте ей так же преданы, как ваш муж -
сеньору де Сантильяна.
Сипион, который после таких слов мог взирать на жену свою не иначе, как
на вторую Пенелопу, обещал, что будет оказывать ей все вообразимые знаки
внимания.
Поселяне и поселянки, протанцевав целый день, разошлись по домам, но в
замке празднество продолжалось. Был подан великолепный ужин, а когда
пришло время отойти ко сну, главный викарий благословил брачное ложе,
Серафина раздела новобрачную, а сеньоры де Лейва оказали ту же честь мне.
Забавнее всего было то, что приближенные губернатора и прислужницы
губернаторши придумали для смеха совершить такую же церемонию: они
принялись раздевать Беатрис и Сипиона, которые, чтобы придать всей сцене
больше комизма, с самой серьезною миною позволили себя разоблачить и
уложить в постель.
ГЛАВА X. Продолжение брачной жизни Жиль Бласа
с прелестной Антонией. Начало истории Сипиона
На следующий же день после моего бракосочетания господа де Лейва
возвратились в Валенсию, предварительно оказав мне еще множество знаков
своего расположения. Таким образом, мой секретарь и я остались в замке
одни со своими женами и слугами.
Наши старания понравиться дамам не оказались бесплодными: в краткий
срок я сумел внушить своей супруге такую же любовь, какую сам к ней питал,
а Сипион заставил свою позабыть о тех огорчениях, которые ей причинил.
Беатрис, обладавшая нравом покладистым и общительным, без труда вошла в
милость к своей новой госпоже и завоевала ее доверие. Словом, мы прекрасно
ужились вчетвером и стали наслаждаться завидной судьбой. Все дни протекали
у нас в наиприятнейших увеселениях. Антония отличалась чрезвычайно
серьезным характером, а Беатрис и я - очень веселым; но и без того, одного
присутствия Сипиона было бы достаточно, чтобы не дать появиться
меланхолии; Это был человек совершенно незаменимый в обществе, один из тех
комиков, которым стоит только появиться, чтоб сейчас же развеселить всю
публику.
Однажды, когда нам после обеда вздумалось предаться отдохновению на
упоительной лесной лужайке, мой секретарь пришел в такое хорошее
настроение, что разогнал всю нашу сонливость своими забавными речами.
- Замолчи, друг мой, - сказал я ему, - невозможно вздремнуть, пока ты
тараторишь. А впрочем, раз уж ты помешал нам погрузиться в сон, то, по
крайности, расскажи что-нибудь достойное нашего внимания.
- С превеликой охотой, сеньор, - отвечал он. - Хотите, я расскажу вам
историю короля Пелайо?
- Мне приятнее было бы прослушать твою собственную, - возразил я ему. -
Но за все то время, что мы живем вместе, ты не удостоил меня этого
удовольствия, и, видимо, я уже никогда его не дождусь.
- С чего вы это взяли? - сказал он. - Если я не рассказал вам своей
истории, так только потому, что вы ни разу не выразили мне ни малейшего
желания ее услышать. Не моя, стало быть, вина, если вы не знаете моих
приключений. И если вам сколько-нибудь любопытно с ними ознакомиться, я
готов немедленно удовлетворить вашу любознательность.
Все мы - Антония, Беатрис и я - поймали Сипиона на слове и
приготовились слушать его рассказ, который мог иметь для нас только
хорошие последствия, то есть либо развлечь нас, либо погрузить в сон.
- Я, конечно, был бы, - так начал Сипион, - сыном гранда первого класса
(*191) или, по меньшей мере, кавалера орденов св.Иакова или Алькантары,
если бы это зависело от меня; но, поскольку отцов не выбирают, я должен
сообщить вам, что мой родитель, по имени Торрибио Сипион, был честным
стражником Священного братства. Разъезжая взад и вперед по большим
дорогам, к чему постоянно вынуждала его профессия, он однажды между
Куэнсой и Толедо случайно повстречал молодую цыганку, которая показалась
ему весьма пригожей. Она была одна, шла пешком и все свое имущество несла
за плечами в какой-то котомке.
- Куда это вы идете, милочка? - сказал он ей, стараясь смягчить свой
обычно весьма суровый голос.
- Сеньор кавалер, - отвечала она, - я иду в Толедо и надеюсь там так
или иначе зарабатывать на жизнь честным трудом.
- Похвальное намерение, - заметил он, - и я не сомневаюсь в том, что у
вас не одна пуля в патронташе.
- Да, - ответила она, - у меня, слава богу, есть несколько талантов: я
изготовляю помады и притирания, весьма полезные для дамского сословия,
гадаю на картах, верчу решето для отыскания потерянных вещей и показываю
все, что кому угодно, в зеркале или стакане воды.
Торрибио рассудил, что такая женщина является весьма выгодной партией
для человека, лишь с трудом живущего от своей профессии, хотя и хорошо
исполняющего все связанные с оной обязанности, и предложил ей выйти за
него замуж. Цыганка отнюдь не пренебрегла предложением служителя Священной
Эрмандады. Напротив, она приняла его с удовольствием. Сговорившись, они
поспешили в Толедо, где и поженились, и вы видите во мне достойный плод
этого супружества. Поселились они в предместье, где мать моя сперва завела
торговлю помадою и притираниями; но, найдя, что это занятие недостаточно
прибыльно, она сделалась гадалкой. Тут-то полились дождем эскудо и
пистоли; множество простофиль обоего пола вскоре распространили славу
Косколины (таково было имя цыганки). Ежедневно приходил к ней кто-нибудь с
просьбой применить свое искусство в его пользу: то бедный племянник
осведомлялся, когда его дядюшка, коего был он единственным наследником,
отойдет в лучший мир; то девица желала узнать, выполнит ли кавалер,
ухаживания коего она благосклонно принимала, свое обещание жениться.
Должен вам сказать, что пророчества моей матери были всегда
благоприятны для тех, кому она их возвещала. Если они исполнялись, - тем
лучше; если же к ней являлись с упреками, что произошло нечто совершенно
обратное ее предсказанию, то она невозмутимо сваливала всю вину на злого
духа, который-де вопреки силе заклинаний, пускаемых ею в ход, чтобы
принудить его к обнаружению грядущих судеб, все же иногда коварно ее
обманывает.
Когда же, для спасения чести своего ремесла, мать моя почитала нужным
вызвать дьявола во время заклинаний, то роль эту исполнял Торрибио Сипион
и великолепно справлялся с оною, ибо резкий его голос и безобразная
внешность вполне соответствовали изображаемому персонажу. Человек
мало-мальски суеверный приходил в ужас от физиономии моего родителя. Но
однажды, на его беду, явился какой-то грубый капитан, который пожелал
увидеть черта и тут же пронзил его шпагою. Святая инквизиция, проведав о
смерти дьявола, послала в дом Косколины своих служителей, которые
захватили ее со всем имуществом. Меня же, тогда еще семилетнего мальчика,
поместили в убежище де-лос-Ниньос (*192). В этом заведении были
жалостливые священники, которые, получая хорошую плату за воспитание
бедных сирот, брали на себя труд обучения их грамоте. Я показался им
многообещающим ребенком, благодаря чему они, в знак отличия перед другими,
избрали меня для выполнения всяких своих поручений. Они посылали меня в
город с письмами. Я бегал туда и сюда по их надобностям и помогал им при
требах. Из благодарности они вознамерились обучить меня латыни, но,
несмотря на оказанные мною мелкие услуги, взялись за это с такою
строгостью, что я не вытерпел и в один прекрасный день улизнул, исполняя
какое-то поручение. Я не только не вернулся в приют, но даже покинул
Толедо и, миновав предместье, пошел по направлению к Севилье.
Хотя мне тогда едва стукнуло девять лет, я уже был рад очутиться на
свободе и сознавать себя полным хозяином собственных действий. Не было ни
денег, ни хлеба. Но это не беда: зато не надо было ни учить уроков, ни
писать сочинений. После того как я прошагал часа два, маленькие мои ноги
отказались служить: я ведь еще ни разу не совершал столь длительного
путешествия. Пришлось остановиться для отдыха. Я присел под деревом у
самого края дороги. Тут я для потехи извлек из кармана латинский учебник и
стал шутя просматривать его. Но затем, вспомнив все линьки и розги,
которые достались мне из-за этого учебника, я принялся вырывать из него
страницы, приговаривая в сердцах:
- Ах ты, свинячья книжонка, довольно мне проливать слезы по твоей
милости!
Покуда я услаждал свою месть, усеивая всю землю вокруг себя склонениями
и спряжениями, мимо меня проходил седобородый отшельник, чрезвычайно
почтенной наружности и с большими очками на носу. Он приблизился ко мне и
стал внимательно меня рассматривать, а я ответил ему тем же.
- Слушай, малыш, - сказал он мне с улыбкой, - мне кажется, что мы
весьма нежно смотрим друг на друга и что недурно бы нам поселиться вместе
в моей келье, расположенной в двухстах шагах отсюда.
- Слуга покорный, - отвечал я ему довольно резко, - не чувствую
никакого желания стать отшельником.
При этих словах добрый старик расхохотался и сказал, обнимая меня:
- Пусть это одеяние, сын мой, тебя не пугает. Оно хоть и неприятно, да
зато полезно, так как делает меня обладателем прелестнейшего эрмитажа и
господином над окрестными деревнями, жители коих меня любят или, вернее,
боготворят. Идем со мной, я дам тебе платье, подобное моему. Если тебе
понравится, то ты разделишь со мною все прелести моего существования; а
если не понравится, то тебе не только будет позволено меня покинуть, но ты
даже можешь рассчитывать на то, что при расставании я не премину сделать
тебе добро.
Я дал себя уговорить и последовал за старым отшельником. Он задавал мне
различные вопросы, а я отвечал на них с наивностью, которую далеко не
всегда проявлял в последующей своей жизни. По прибытии в келью он
попотчевал меня плодами, которые я жадно проглотил, так как за целый день
не съел ничего, кроме куска сухого хлеба, составлявшего мой утренний
завтрак в приюте. Видя, как лихо я играю челюстями, анахорет сказал мне:
- Смелей, дитя мое, не жалей этих фруктов: у меня, благодарение
господу, немалый запас такого добра. Я не затем привел тебя сюда, чтобы
уморить голодом.
Это была сущая правда, ибо через час после нашего прихода он развел
огонь, насадил на вертел баранью ногу и, покуда я ее поворачивал, накрыл
небольшой столик, застлав его грязноватой скатертью и поставив два прибора
- для себя и для меня.
Когда мясо зарумянилось, он снял его с вертела и отрезал несколько
кусков нам на ужин, каковой мы съели отнюдь не всухомятку, а запили
отменным винцом, тоже припасенным в достаточном количестве.
- Ну, что, цыпленочек, - сказал он, когда мы встали из-за стола, -
доволен ты моей трапезой? Так я буду угощать тебя каждый день, если ты
останешься у меня. Вообще же ты в этом уединении будешь делать все, что
тебе угодно. Я требую только, чтобы ты сопровождал меня всякий раз, как я
пойду собирать милостыню по соседним деревням; ты поможешь мне вести
ишачка, нагруженного двумя корзинами, которые сердобольные поселяне обычно
наполняют яйцами, хлебом, мясом и рыбою. Нельзя назвать это непомерными
требованиями, не правда ли?
- Я буду делать все, что вам угодно, - отвечал я, - лишь бы вы не
принуждали меня зубрить латынь.
Брат Хризостом (таково было имя старца-отшельника) не мог удержаться от
смеха при виде такой наивности и вторично заверил меня, что не собирается
препятствовать моим склонностям.
На следующий же день мы отправились за подаянием в сопровождении
ослика, которого я вел на поводу. Мы собрали обильную жатву, ибо каждый
крестьянин почитал за особое удовольствие положить что-нибудь в наши
корзины. Один бросал туда целый каравай, другой - увесистый кусок сала,
третий - фаршированного гуся, четвертый - куропатку. Короче говоря,
принесли мы домой провизии больше чем на неделю, что свидетельствовало о
неотменном уважении и любви, которую поселяне питали к братцу-пустыннику.
Правда, и он приносил им немалую пользу: помогал советом, когда они к нему
обращались, возвращал мир семьям, где царил раздор, и выдавал замуж
крестьянских дочерей, тяготившихся безбрачием; узнав, что двое богатых
крестьян поругались между собой, он приходил их мирить; кроме того, он
держал у себя лекарства против тысячи всяких болезней и обучал особым
молитвам женщин, желавших иметь детей.
Из всего мною сказанного вы можете усмотреть, как хорошо я питался в
своей пустыни. Но и спал я ничуть не хуже: растянувшись на отличной свежей
соломе, подложив под голову сермяжную подушку и натягивая на себя одеяло
из той же материи, я всю ночь напролет не размыкал глаз. Брат Хризостом,
пожаловавший меня отшельнической ряскою, смастерил оную из старой своей
одежи и называл меня братцем Сипионом. Не успел я появиться в деревне в
этом форменном платье, как все нашли меня таким милашкой, что ослика
нагрузили больше обыкновенного. Всякий старался перещеголять другого,
подавая милостыню маленькому братцу, - так приятно было глядеть на его
фигурку.
Жизнь, привольная и бездельная, которую вел я у старого пустынника, не
могла не прийтись по нраву мальчишке моих лет. И, в самом деле, я так
вошел во вкус, что никогда не расстался бы с подобным житьем, если бы
Парки не напряли мне участи, весьма от сего отличной. Рок, коему должен
был я последовать, вскоре оторвал меня от изнеженной жизни и вынудил
расстаться с братом Хризостомом в силу одного обстоятельства, о коем я вам
сейчас расскажу.
Я часто наблюдал, как старец возился с подушкою, служившей ему
изголовьем. Он то и дело распарывал и зашивал ее; однажды я заметил, что
он сунул туда деньги. За этим наблюдением последовал приступ любопытства,
которое я постановил удовлетворить при ближайшей же поездке старца в
Толедо, куда он обычно отправлялся каждую неделю. Я с нетерпением ожидал
этого дня, впрочем, еще не питая никакого дурного намерения, кроме
удовлетворения своего любопытства. Наконец, старичок отбыл, а я распорол
подушку и нашел среди шерсти, которой она была набита, различные монеты на
сумму в пятьдесят с лишним эскудо.
Это сокровище, по-видимому, было плодом благодарности простолюдинов,
которых пустынник излечил своими снадобьями, и поселянок, народивших детей
по его молитвам.
Как бы то ни было, не успел я убедиться в том, что могу безнаказанно
забрать эти деньги, как во мне пробудилась цыганская натура. Мною овладело
желание их похитить, которое может быть объяснено только голосом крови,
струившейся в моих жилах. Я, не противоборствуя, поддался искушению и
спрятал деньги в сермяжный мешок, куда мы клали гребни и ночные колпаки;
затем, сбросив отшельническое платье и вновь облачившись в сиротское, я
удалился из пустыни, в полном убеждении, что уношу с собою богатства обеих
Индий.
Вы только что услышали о моем первом опыте и, без сомнения, ожидаете,
что за ним последует целый ряд подвигов в том же духе. Я не обману ваших
ожиданий; мне предстоит еще рассказать вам немало таких же проделок,
прежде чем я дойду до своих похвальных поступков, но все же я до них
дойду, и вы из моего повествования убедитесь, что и мазурик может
сделаться честным человеком.
Несмотря на свой детский возраст, я все же не был таким дураком, чтобы
вернуться на толедскую дорогу: ведь я рисковал встретиться с братом
Хризостомом, который пренеприятным манером заставил бы меня вернуть
украденный куш. Поэтому я избрал другой путь, приведший меня в деревню
Гальвес, где я остановился у харчевни, хозяйка коей, вдовица лет сорока,
обладала всеми необходимыми качествами, чтобы не осрамить своей вывески.
Не успела эта женщина окинуть меня взглядом, как тотчас по платью узнала
во мне беглеца из сиротского дома и спросила, кто я и куда направляюсь. Я
отвечал, что, потеряв отца и мать, ищу работу.
- Дитя мое, - спросила она, - умеешь ли ты читать?
Я отвечал, что умею и даже превосходно пишу. На самом деле я выводил и
нанизывал свои каракули так, что получалось некое сходство с письмом; но
этого было достаточно для нужд деревенской харчевни.
- Значит, я принимаю тебя на службу, - заключила хозяйка, - ты можешь
мне пригодиться, если будешь вести долговую книгу, дебет и кредит.
Жалованья я тебе не положу, потому что эта харчевня посещается порядочными
людьми, которые и слуг не обходят своими милостями: тебе перепадет немало
мелких доходов.
Я принял ее предложения, решив в уме, как вы сами понимаете, переменить
климат, когда пребывание в деревне Гальвес перестанет доставлять мне
удовольствие. Как только я устроился на службу в эту харчевню, душой моей
овладело великое беспокойство, и чем больше я об этом думал, тем оно
казалось мне обоснованнее. Мне не хотелось, чтобы узнали о моих деньгах, и
я бился над приискиванием укромного уголка, где бы ни одна чужая рука за
ними не протянулась. Я еще не достаточно ознакомился с расположением дома,
чтобы сразу довериться тем местам, которые казались мне наиболее удобными
для утайки краденого. О, сколько забот причиняет богатство! Наконец, я все
же решился спрятать свой мешок в углу нашего чердака, где была навалена
солома, и, по возможности, успокоился, считая, что там он будет в большей
безопасности, чем где бы то ни было.
Нас в доме было трое слуг: здоровенный конюх, молодая служанка из
Галисии и я. Каждый из нас выуживал у гостей - как пеших, так и конных -
все, что было возможно. Мне всегда перепадало от этих господ несколько
мелких монет, когда я приносил им счет. Кое-что давали они и конюху,
заботившемуся об их лошадях и мулах. Что же касается галисианки, то она
была кумирам всех проходящих по дороге погонщиков и зарабатывала больше
червонцев, чем мы медяков. Не успевал я получит...
