Жюль Верн. Гектор Сервадак
страница №9
...м капитан Сервадак, граф Тимашев и лейтенант Прокофьев хранилимолчание. Наконец-то они узнали истину, постигнуть которую стремились с
таким упорством. Читатель помнит, какие гипотезы были приняты ими одна за
другой после долгих и серьезных обсуждений: сначала изменение оси вращения
Земли и перемещение двух стран света - востока и запада, затем - осколок,
отделившийся от земного сфероида и улетевший в пространство, наконец -
неведомая комета, которая, слегка задев Землю, увлекла за собой часть
земной поверхности и мчит теперь ее обитателей куда-то в звездные миры.
Прошедшее они знали. Настоящее - видели, ощущали. Каково же будет
будущее? Предвидел ли его ученый чудак? Ни Гектор Сервадак, ни его
спутники не решались задать профессору этот вопрос.
Пальмирен Розет, напустив на себя важный профессорский вид, казалось,
ожидал, что посторонние, собравшиеся в зале, будут ему представлены.
Гектор Сервадак, чтобы задобрить раздражительного и обидчивого
астронома, тут же приступил к церемонии.
- Его сиятельство граф Тимашев, - сказал он, представляя своего
спутника.
- Добро пожаловать, граф, - приветствовал его Пальмирен Розет с
благосклонным видом хозяина, принимающего гостей у себя в доме.
- Господин профессор, - заявил граф Тимашев, - я попал на вашу комету
не совсем по доброй воле, но тем не менее весьма вам признателен за
гостеприимство.
Гектор Сервадак, оценив иронию этого ответа, слегка усмехнулся и
продолжал:
- Лейтенант Прокофьев, командир шкуны "Добрыня", на которой мы
совершили плавание вокруг Галлии.
- Кругосветное плавание? - живо переспросил профессор.
- Именно кругосветное, - подтвердил капитан Сервадак.
Затем продолжал:
- Бен-Зуф, мой денщ...
- Адъютант генерал-губернатора Галлии! - поспешно перебил Бен-Зуф,
который не желал отказаться от столь высокого звания ни за себя, ни за
своего капитана.
Один за другим были представлены профессору русские матросы, испанцы,
юный Пабло и крошка Нина, на которую профессор сердито посмотрел сквозь
огромные очки, показывая всем своим видом, что терпеть не может детей.
Когда дело дошло до Исаака Хаккабута, тот приблизился к ученому со
словами:
- Господин астроном, один вопрос, один-единственный вопрос, чрезвычайно
для меня важный... Когда можно надеяться на возвращение?..
- Э-э! - протянул профессор. - Зачем говорить о возвращении? Ведь мы
только что отправились в путь.
Когда церемония представления была закончена, Гектор Сервадак попросил
Пальмирена Розета рассказать, как он попал на Форментеру.
Вот его рассказ в немногих словах.
Французское правительство, желая проверить длину Парижского меридиана,
назначило для этой цели ученую комиссию, в которую Пальмирен Розет ввиду
его неуживчивого характера не был приглашен. Обиженный и разгневанный
профессор решил работать в одиночку, на свой страх и риск. Подозревая, что
первоначальные геодезические съемки изобилуют ошибками, он порешил заново
проверить длину отрезка меридиана, заключенного между островом Форментерой
и испанским побережьем и сделать это при помощи треугольника, одна из
сторон которого равнялась сорока лье. Эту работу, кстати сказать, уже
проделали до него с исключительной точностью Араго и Био.
Итак, Пальмирен Розет уехал из Парижа. Прибыв на Балеарские острова, он
устроил обсерваторию на самой высокой горе Форментеры и поселился там в
одиночестве со своим слугой Жозефом. В то же время один из его прежних
лаборантов, приглашенный для этой цели, установил на одной из вершин
испанского побережья сигнальный маяк такой яркий, что его можно было
видеть в подзорную трубу с острова Форментеры. Несколько книг,
измерительные приборы, двухмесячный запас продовольствия - вот и все, что
было у Пальмирена Розета, не считая астрономической трубы, неразлучной
спутницы ученого, которая как бы составляла неотъемлемую часть его самого.
Дело в том, что бывший профессор лицея Карла Великого был одержим одной
страстью - он любил исследовать звездное небо в надежде обессмертить свое
имя каким-нибудь новым открытием. Это была его мания.
Задача Пальмирена Розета требовала прежде всего необычайного терпения.
Чтобы определить вершину треугольника, он должен был каждую ночь ловить
сигнальный огонь, зажженный его лаборантом на испанском побережье, помня,
что в тех же условиях Араго и Био понадобился шестьдесят один день для
достижения этой цели. К несчастью, как мы уже говорили, на редкость
густой, плотный туман заволакивал в эти дни не только Средиземное море, но
почти весь земной шар целиком.
Однако как раз в районе Балеарских островов в пелене тумана нередко
образовывались просветы. Надо было, пользуясь этим, тщательно наблюдать за
огнем маяка, что, по правде сказать, не мешало Пальмирену Розету изредка
посматривать на небосвод, ибо он одновременно проверял карту той части
звездного неба, где находится созвездие Близнецов.
В этом созвездии можно различить простым глазом самое большее шесть
звезд, а в телескоп с объективом в двадцать семь сантиметров их
насчитывают более шести тысяч. Не имея под рукой рефлектора такой силы,
Пальмирен Розет волей-неволей пользовался своим небольшим телескопом.
И вот однажды, исследуя небесные глубины в созвездии Близнецов, он
заметил какую-то блестящую точку, которая не значилась ни на одной карте.
Вероятно, это была звезда, еще не занесенная в каталог. Однако,
внимательно наблюдая за ней несколько ночей подряд, профессор обнаружил,
что светило перемещается чрезвычайно быстро относительно окружающих его
неподвижных звезд. Неужели это новая малая планета, ниспосланная ему богом
астрономов? Неужели он наконец-то сделал открытие?
Пальмирен Розет, продолжая наблюдать с удвоенным вниманием, установил
по скорости движения светила, что это не что иное, как комета. Вскоре
обозначилась ее туманность, а затем, когда комета приблизилась к Солнцу на
расстояние тридцати миллионов лье, по небу раскинулся ее хвост.
Надо откровенно признаться, что с этого момента триангуляция была
совершенно забыта. Лаборант Пальмирена Розета, без всякого сомнения,
каждую ночь добросовестно зажигал сигнальный огонь на испанском берегу, но
так же несомненно, что Пальмирен Розет и не думал смотреть в ту сторону.
Объектив его телескопа был направлен исключительно на новое хвостатое
светило, которое профессор хотел изучить и окрестить по своему усмотрению.
Все его мысли были прикованы к участку небосвода, ограниченному созвездием
Близнецов.
При вычислении элементов кометы в первом приближении принимают ее
орбиту за параболическую. Это наилучший способ. Действительно, кометы
обычно становятся видимыми у своего перигелия, то есть на ближайшем
расстоянии от Солнца, находящегося в одном из фокусов орбиты. Таким
образом, между эллипсом и параболой с одним и тем же фокусом разница не
будет ощутительной на данном отрезке кривой, ибо парабола - не что иное,
как эллипс с бесконечно большой осью.
Поэтому Пальмирен Розет построил свои вычисления на гипотезе
параболической кривой, и это было правильно.
Для определения круга необходимо знать три точки его окружности; точно
так же для определения элементов орбиты кометы необходимо наблюдать ее в
трех последовательных положениях на небе. Тогда можно проследить путь
светила в пространстве и установить его так называемые "эфемериды".
Но Пальмирен Розет не удовольствовался наблюдением кометы в трех
положениях. Пользуясь тем, что по счастливой случайности туман в зените
рассеялся, ученый произвел десять, двадцать, тридцать наблюдений прямого
восхождения и склонения и определил с величайшей точностью пять элементов
орбиты нового светила, которое перемещалось с устрашающей быстротой.
Итак, он вычислил:
1. Наклон плоскости кометной орбиты к эклиптике, то есть к плоскости, в
которой Земля вращается вокруг Солнца. Обычно угол, образуемый этими
плоскостями, весьма значителен, что, как известно, уменьшает возможность
столкновения. Но в данном случае обе плоскости совпадали.
2. Положение угла восхождения кометы, то есть ее долготу на эклиптике,
иначе говоря точку, где хвостатое светило пересекает земную орбиту.
После вычисления этих двух элементов положение в пространстве плоскости
кометной орбиты было определено.
3. Направление большой оси орбиты. Оно было найдено путем вычисления
долготы кометы в перигелии, и Пальмирен Розет получил таким способом
отрезок параболы на уже известной ему плоскости.
4. Положение кометы в перигелии, иначе говоря расстояние, отделяющее ее
от Солнца в точке наибольшего приближения к нему; это вычисление позволило
в конечном итоге точно определить форму параболической орбиты, в фокусе
которой находилось Солнце.
5. И, наконец, направление движения кометы. Она летела в направлении,
обратном движению планет, то есть перемещалась с востока на запад [из 252
комет 123 движутся в прямом направлении и 129 - в направлении обратном
(прим.авт.)].
Определив пять элементов орбиты кометы, Пальмирен Розет точно вычислил
время, когда комета достигнет перигелия. Потом, обнаружив, к своей
величайшей радости, что комета никем еще не открыта, он дал ей название
Галлии, хоть ему и хотелось окрестить ее Пальмира или Розета. После этого
он приступил к составлению обстоятельного доклада.
Невольно возникает вопрос, предвидел ли профессор возможность
столкновения между Землей и Галлией.
Без сомнения, он знал, что столкновение не только возможно, но и
неизбежно.
Мало сказать, что он обрадовался этому. То был исступленный восторг,
астрономическая горячка. Подумать только! В ночь с 31 декабря на 1 января
Землю заденет комета, и столкновение будет тем ужаснее, что оба светила
летят в противоположных направлениях!
Всякий другой, испугавшись, немедленно уехал бы с Форментеры. Он же
остался на посту. Мало того, что астроном не покинул острова, он еще утаил
от всех свое открытие. Узнав из газет, что густые облака препятствуют
наблюдениям на обоих континентах, и выяснив, что ни одна обсерватория не
оповестила о новой комете, ученый проникся уверенностью, что он
единственный, кто открыл ее.
Так оно и было на самом деле, и лишь это обстоятельство избавило род
людской от ужасной паники, которая неизбежно распространилась бы среди
обитателей Земли, знай они о грозящей опасности.
Итак, один лишь Пальмирен Розет предвидел столкновение Земли с
неизвестной кометой, которая, блеснув ему в небе над Балеарскими
островами, тщательно пряталась в других местах от взоров астрономов.
Профессор упрямо засел на Форментере, в особенности потому, что
согласно его вычислениям хвостатое светило должно было удариться о Землю
на юге Алжира. Он непременно хотел при этом присутствовать, так как комета
обладала твердым ядром и "зрелище предстояло прелюбопытное"!
Столкновение совершилось; что до его последствий, то они нам уже
известны. Пальмирен Розет мгновенно потерял из виду своего слугу Жозефа, и
когда после долгого беспамятства пришел в себя, то оказался совершенно
один на маленьком клочке суши. Это все, что осталось от Балеарских
островов.
Профессор рассказал эту историю, прерывая ее сердитыми замечаниями и
гневно хмуря брови, хотя внимательные слушатели не подавали к тому
никакого повода. Он закончил следующими словами:
- После этого произошли важные перемены: перемещение стран света,
уменьшение силы тяжести. Но я ни минуты не заблуждался, подобно вам,
господа, ни минуты не думал, будто нахожусь еще на земном сфероиде. Нет!
Земля продолжает свой путь в пространстве с неизменным спутником Луной,
которая вовсе ее не покидала, она движется по обычной орбите, нисколько не
изменившейся после катаклизма. Впрочем, комета, можно сказать, только
зацепила Землю, оторвав от нее лишь несколько незначительных частиц,
которые вы обнаружили во время плавания. Итак, все произошло как нельзя
лучше, и нам не на что жаловаться. В самом деле, ведь комета могла либо
раздавить нас при столкновении, либо слиться с земным шаром, и в обоих
случаях мы не имели бы счастья странствовать по солнечной системе.
Пальмирен Розет говорил это с таким удовлетворенным видом, что никто не
осмелился ему противоречить. Только Бен-Зуф дерзнул вставить замечание,
что "ежели бы комета вместо Африки зацепила Монмартрский холм, тот,
несомненно, устоял бы, и тогда..."
- Монмартр? - вскричал Пальмирен Розет. - Ваш холмик разнесло бы в пух
и прах, как простую кочку!
- Кочку? - с негодованием воскликнул Бен-Зуф, задетый за живое. - Да
мой холм сам ухватил бы на лету вашу паршивую комету и нахлобучил бы ее
как шапку!
Чтобы пресечь этот неуместный спор, Гектор Сервадак заставил Бен-Зуфа
замолчать, объяснив профессору, какие нелепые идеи вбил себе в голову его
денщик о своем родном Монмартре.
Итак, инцидент был исчерпан, но Бен-Зуф так и не простил Пальмирену
Розету презрительного отзыва о его родном холме!
Однако оставалось еще неизвестным, продолжал ли Пальмирен Розет свои
астрономические наблюдения после катастрофы и к какому выводу он пришел
относительно дальнейшей судьбы кометы. Вот что необходимо было узнать.
Лейтенант Прокофьев, опасаясь крутого нрава профессора, самым
деликатным образом задал ему вопрос о пути движения Галлии в мировом
пространстве и о времени ее обращения вокруг Солнца.
- Да, сударь, - отвечал Пальмирен Розет, - я определил путь следования
моей кометы еще до столкновения, но потом мне пришлось произвести все
вычисления заново.
- Почему же, господин профессор? - спросил лейтенант Прокофьев,
несколько удивленный таким ответом.
- Потому что если земная орбита не изменилась после катаклизма, то об
орбите Галлии этого сказать нельзя.
- Орбита Галлии изменилась?
- Да, я утверждаю это с полным правом, - ответил Пальмирен Розет, - так
как мои позднейшие наблюдения были произведены с величайшей точностью.
- И вы вычислили элементы новой орбиты? - с живостью спросил лейтенант
Прокофьев.
- Да, - не колеблясь, отвечал Пальмирен Розет.
- В таком случае вам известно...
- Вот что мне известно, сударь: Галлия задела Землю, находясь в
восходящем узле, в два часа сорок семь минут тридцать пять и шесть десятых
секунды пополуночи в ночь с тридцать первого декабря на первое января;
десятого января она пересекла орбиту Венеры, пятнадцатого января оказалась
в своем перигелии, затем снова пересекла орбиту Венеры, первого февраля
достигла нисходящего узла, тринадцатого февраля перерезала орбиту Марса,
десятого марта проникла в пояс малых планет, взяла себе в спутники
Нерину...
- Все это мы уже знаем, дорогой профессор, - сказал Гектор Сервадак, -
так как имели счастье найти ваши записки. Только там не было ни подписи,
ни указания места.
- Да разве можно было сомневаться, что записки составлены мной?! -
воскликнул профессор с гордостью. - Я же сотнями бросал их в море, я.
Пальмирен Розет!
- Разумеется, сомневаться не приходилось! - любезно подтвердил, граф
Тимашев.
Между тем никакого ответа относительно будущего Галлии присутствующие
так и не получили. Казалось даже, что Пальмирен Розет избегает прямо
отвечать на этот вопрос. Лейтенант Прокофьев собирался было повторить свою
просьбу более настойчиво, но Гектор Сервадак, боясь рассердить старого
чудака, перевел разговор:
- Кстати, дорогой учитель, чем вы объясняете, что при таком страшном
столкновении мы все же дешево отделались?
- Это легко объяснить.
- Вы полагаете, что Земля не слишком пострадала, если не считать потери
нескольких квадратных лье территории, и что, в частности, ось ее вращения
не изменилась внезапно?
- Да, я так полагаю, капитан Сервадак, - отвечал Пальмирен Розет, - и
вот на каком основании. Земля двигалась тогда со скоростью двадцати восьми
тысяч восьмисот лье в час. Галлия - со скоростью пятидесяти семи тысяч
лье. Представьте себе, что поезд, проходящий около восьмидесяти шести
тысяч лье в час, налетел бы на препятствие. Сами можете судить, господа,
каков был бы при этом толчок. Комета же, обладая ядром исключительной
твердости, прошла сквозь Землю навылет, ничего не разрушив, подобно пуле,
пущенной с близкого расстояния сквозь оконное стекло.
- В самом деле, - проговорил Гектор Сервадак, - так оно, пожалуй, и
случилось...
- Именно так, - подтвердил профессор с глубоким убеждением, - тем более
что комета летела наискось к поверхности Земли. Упади Галлия вертикально,
она проникла бы в самую глубь нашей планеты, произведя ужасные разрушения,
и раздавила бы даже Монмартрский холм, если бы он встретился ей на пути!
- Сударь! - воскликнул Бен-Зуф, возмущенный этим выпадом, к которому на
сей раз не подавал никакого повода.
- Молчи, Бен-Зуф, - остановил его капитан Сервадак.
В эту минуту Исаак Хаккабут, приблизившись к Пальмирену Розету, спросил
его дрожащим голосом:
- Господин профессор, а вернемся ли мы на Землю и когда мы вернемся?
- Вы очень спешите туда? - спросил Пальмирен Розет.
- То, о чем спрашивает вас Исаак, - вмешался лейтенант Прокофьев, - мне
хотелось бы сформулировать более научно.
- Говорите!
- Вы утверждаете, что прежняя орбита Галлии изменилась?
- Бесспорно.
- Какой же стала новая орбита, новая кривая движения кометы? Неужто
гиперболической? Это увлекло бы Галлию в бесконечные пространства звездных
миров и без всякой надежды на возвращение.
- Нет! - ответил Пальмирен Розет.
- Значит, она обратилась в эллиптическую?
- Именно.
- И плоскость ее будет совпадать с плоскостью земной орбиты?
- Несомненно.
- Следовательно, Галлия комета периодическая?
- Бесспорно, и даже короткопериодическая, так как ее полный оборот
вокруг Солнца, учитывая возмущающее влияние Юпитера, Сатурна и Марса,
завершится в два года.
- Но в таком случае, - воскликнул лейтенант Прокофьев, - все шансы за
то, что через два года после столкновения Галлия опять встретится с Землей
в той же самой точке?
- Действительно, сударь, этого можно опасаться.
- Опасаться? - изумился капитан Сервадак.
- Да, господа! - ответил Пальмирен Розет, топнув ногой. - Нам здесь
хорошо, и, если бы это зависело только от меня, Галлия никогда не
вернулась бы к Земле!
ГЛАВА ПЯТАЯ,
в которой ученику Сервадаку здорово попало
от профессора Пальмирена Розета
Итак, все стало ясно, все нашло объяснение для наших исследователей,
любителей строить гипотезы! Их уносила комета, летящая по околосолнечному
миру. Громадное светило, которое после катастрофы появилось на миг в
густой пелене облаков перед капитаном Сервадаком, было не чем иным, как
Землей. Грандиозный, небывалый прилив на Галлийском море был вызван
притяжением земного шара.
И, главное, комета должна неминуемо встретиться с Землей, - так по
крайней мере утверждал профессор. Были ли, однако, его вычисления
настолько точны, чтобы неизбежность этой встречи могла считаться
математически доказанной? Вполне понятно, что у галлийцев остались на этот
счет некоторые сомнения.
Последующие дни колонисты были заняты хлопотами по устройству своего
гостя. К счастью, профессор принадлежал к людям неприхотливым в житейских
мелочах и легко мирился с любыми условиями. Витая день и ночь в облаках,
следя за светилами, блуждающими в небесных пространствах, ученый мало
интересовался помещением и пищей, за исключением разве кофе. Он как будто
даже не заметил, как искусно и умело поселенцы приспособили для жилья Улей
Нины.
Капитан Сервадак хотел отвести самую лучшую комнату своему старому
учителю. Но тот, вовсе не склонный жить рядом с другими поселенцами,
отказался наотрез. Единственное, что ему было нужно, это уголок для
обсерватории, удобно расположенный и уединенный, где он мог бы спокойно
заняться астрономическими наблюдениями.
Гектор Сервадак и лейтенант Прокофьев постарались отыскать удобное
помещение. Им повезло. В склонах вулканического массива, футах в ста над
центральным залом, они обнаружили узкую пещеру, вполне подходящую для
астронома и его приборов. Там поставили кровать, несколько стульев,
шкафчик, не говоря уже о знаменитой трубе, которую установили с таким
расчетом, чтобы по возможности облегчить наблюдения. Струя лавы,
отведенная от главного потока, обогревала помещение обсерватории.
Там и обосновался профессор; в назначенные часы он съедал обед, который
ему приносили, спал мало, занимался вычислениями днем, наблюдал звезды
ночью - словом, почти не принимал участия в общей жизни. Все привыкли к
его чудачествам и решили, что самое лучшее - оставить его в покое.
Между тем наступили жестокие морозы. Термометр показывал в среднем
около тридцати градусов ниже нуля по Цельсию. Ртутный столбик не
колебался, как это бывает при неустойчивой погоде, а медленно и неуклонно
падал. Это понижение должно было прекратиться с наступлением самой низкой
температуры межпланетного пространства, а повышение начаться лишь с того
момента, когда Галлия, следуя своей эллиптической траектории, несколько
приблизится к Солнцу.
Ртутный столбик вел себя так потому, что ни одно дуновение не нарушало
неподвижности галлийской атмосферы. Колонисты находились в совершенно
необычных климатических условиях. В воздухе не двигалась ни одна молекула.
Все жидкое и газообразное на поверхности кометы как будто застыло. Ни
бури, ни дождя, ни облаков не наблюдалось ни в зените, ни над горизонтом.
Не было ни влажных испарений, ни густых туманов, которые часто
заволакивают полярные области земного сфероида. Небо оставалось неизменно
ясным и прозрачным, солнце сияло в вышине днем, а звезды ночью, но даже
солнечные лучи, казалось, совсем не грели.
Интересно, что в подобных условиях такие свирепые холода легко было
переносить даже на свежем воздухе. В самом деле, то, что губит зимовщиков
полярных стран, что иссушает их легкие и лишает жизненных сил, - это
жестокие холодные бури, пронзительные северные ветры, гибельные туманы,
грозные вьюги. В этом причина всех болезней и недугов, убийственных для
полярных мореплавателей. Но в периоды затишья, когда воздух бывает
неподвижен, все они стойко выдерживали самые страшные морозы, будь то на
острове Мелвилл, как Парри, за восемьдесят первым градусом широты, как
Кан, или еще дальше, за пределами широт, достигнутых неустрашимым Холлем и
исследователями судна "Полярис". Если зимовщики тепло одеты и сытно
питаются, они могут вынести при безветрии самые жестокие холода, и они это
доказали, даже когда температура" падала до шестидесяти градусов ниже
нуля.
Поселенцы Теплой Земли находились в наиболее благоприятных условиях,
чтобы выдержать холод межпланетного пространства. У них не было недостатка
ни в мехах со шкуны, ни в дубленых кожах. Пища была обильная и здоровая.
Благодаря тихой безветренной погоде они без труда выходили на воздух,
несмотря на необычайное понижение температуры.
К тому же генерал-губернатор Галлии тщательно следил, чтобы все
колонисты были тепло одеты и сытно накормлены. Им были предписаны
ежедневные гимнастические упражнения, и они их добросовестно выполняли.
Никто не мог уклониться от правил общежития, обязательных для всех. Ни
юный Пабло, ни крошка Нина не составляли исключения. Эти милые дети, тепло
укутанные в меха, словно маленькие эскимосы, бегали вдвоем на коньках у
побережья Теплой Земли. Пабло заботливо помогал своей подруге, играл с
ней, поддерживал ее, когда она уставала. Словом, они вели себя так, как и
подобает в их возрасте.
А что поделывал Исаак Хаккабут?
После довольно нелюбезного приема, оказанного ему Пальмиреном Розетом,
Исаак Хаккабут вернулся на тартану в полном отчаянье. В его душе произошел
переворот. После точных и обстоятельных объяснений профессора он не мог
сомневаться, он уже не сомневался более, что какая-то блуждающая комета
умчала его в пространство за миллионы лье от земного шара, где он так
долго и так удачно вел торговые дела.
Казалось бы, очутившись на Галлии, одним из тридцати шести ее
обитателей, в положении столь необычайном и непредвиденном, он должен был
совершенно измениться, задуматься над самим собой, ощутить более дружеские
чувства к тем немногим людям, которых по милости своей сохранил ему бог, а
не смотреть на них исключительно с точки зрения выгоды и наживы.
Ничего этого не случилось. Если бы Исаак Хаккабут изменился, он не был
бы законченным образцом себялюбца, человека, который думает только о себе.
Наоборот, он еще более очерствел и ломал голову только над тем, как бы
извлечь побольше барышей из создавшегося положения. Он достаточно хорошо
знал капитана Сервадака и потому был спокоен: никто не причинит вреда ему,
Исааку Хаккабуту, его имущество находится под надежной охраной
французского офицера и только неожиданный случай может изменить такое
положение вещей. Однако такого случая как будто не предвиделось; и вот что
придумал Исаак Хаккабут, чтобы использовать трудное положение колонистов.
С одной стороны, следовало принять в расчет надежды на возвращение на
Землю, как бы слабы они ни были. С другой стороны, в небольшой колонии не
было недостатка в золоте и серебре, английском и русском, но эти металлы
могли иметь ценность только на старой земле. Предстояло, следовательно,
мало-помалу прибрать к рукам все денежные запасы Галлии. Итак, план Исаака
Хаккабута состоял в следующем: распродать все товары до возвращения, так
как ввиду их редкости они имели больше ценности на Галлии, чем будут иметь
на Земле, но вместе с тем, учитывая нужды колонии, подождать, пока спрос
во много раз превысит предложение. Это вызовет несомненное повышение цен и
принесет верную прибыль. Итак - распродать все, но повременить, чтобы
продать подороже.
Вот что обдумывал Исаак Хаккабут в своей тесной каюте на "Ганзе". Во
всяком случае, поселенцы были избавлены от его неприятного злого лица, и
никто на это не жаловался.
В течение апреля Галлия прошла путь в тридцать девять миллионов лье и к
концу месяца находилась в ста десяти миллионах лье от Солнца.
Эллиптическая орбита кометы, с учетом ее эфемерид, была чрезвычайно точно
вычерчена профессором. Эту кривую он разделил на двадцать четыре неравных
отрезка, изображающих двадцать четыре месяца галлийского года. Каждый
отрезок обозначал путь, пройденный кометой за месяц. Первые двенадцать
сегментов, отмеченные на кривой, постепенно укорачивались, согласно одному
из трех законов Кеплера, вплоть до точки афелия; затем миновав эту точку,
они начинали удлиняться по мере приближения к перигелию.
Однажды, - это было 12 мая, - профессор ознакомил со своей работой
капитана Сервадака, графа Тимашева и лейтенанта Прокофьева. Они принялись
изучать чертеж с вполне понятным интересом. Перед их глазами развернулась
вся траектория Галлии, несколько заходившая, как они удостоверились, за
орбиту Юпитера. Путь, пройденный за каждый месяц, и соответственные
расстояния кометы от Солнца были выражены в цифрах. Все было ясно, точно,
и если Пальмирен Розет не допустил ошибки, если Галлия действительно
совершала полный оборот ровно за два года, она должна будет встретиться с
Землей в той же самой точке, ибо за это же время Земля с математической
точностью совершит два оборота. Но каковы будут последствия нового
столкновения? Об этом не хотелось даже и думать!
Во всяком случае, если точность вычислений Пальмирена Розета и вызывала
сомнения, его собеседники остерегались даже намекнуть ему об этом.
- Следовательно, - сказал Гектор Сервадак, - в течение мая Галлия
пролетит всего тридцать миллионов четыреста тысяч лье и умчится на
расстояние ста тридцати девяти миллионов лье от Солнца.
- Совершенно верно, - подтвердил профессор.
- Значит, мы вышли из пояса малых планет? - спросил граф Тимашев.
- Вы можете сами судить об этом, сударь, - отвечал Пальмирен Розет, - у
меня на карте обозначен пояс этих планет.
- И комета достигнет афелия, - продолжал Гектор Сервадак, - ровно через
год после того, как пройдет через перигелий?
- Именно.
- Пятнадцатого января будущего года?
- Разумеется, пятнадцатого января... Ах, погодите! - спохватился
профессор. - Почему вы сказали пятнадцатого января, капитан Сервадак?
- Потому что, как я полагаю, пятнадцатого января истекает год, иначе
говоря двенадцать месяцев...
- Двенадцать земных месяцев, да! - возразил профессор. - Но отнюдь не
двенадцать галлийских!
При этом неожиданном заявлении лейтенант Прокофьев не мог удержаться от
улыбки.
- Вы усмехаетесь, сударь? - вспылил Пальмирен Розет. - А почему вы
усмехаетесь, желал бы я знать?
- О господин профессор, просто потому, что вы, как я вижу, хотите
изменить земной календарь.
- Я хочу, милостивый государь, только одного - быть строго логичным...
- Согласен, дорогой профессор, - воскликнул капитан Сервадак, - будем
логичны!
- Признаете ли вы за истину, - начал Пальмирен Розет довольно сухо, -
что Галлия вернется в свой перигелий два года спустя после того, как она
прошла через него?
- Признаю.
- Соответствует ли этот двухлетний промежуток времени, иначе говоря
период обращения кометы вокруг Солнца, - соответствует ли он галлийскому
году?
- Безусловно.
- Следует ли разделить этот год, как любой другой год, на двенадцать
месяцев?
- Если хотите, дорогой профессор.
- Дело не в том, хочу ли я...
- Ну, хорошо, разделим его на двенадцать месяцев, - поправился Гектор
Сервадак.
- А из скольких дней будут состоять эти месяцы?
- Из шестидесяти дней, раз они укоротились наполовину.
- Капитан Сервадак! - остановил его профессор суровым тоном, - думайте
о том, что вы говорите!
- Но мне казалось, что я следую вашему методу... - возразил Гектор
Сервадак.
- Ни в коей мере.
- Тогда объясните нам...
- Нет ничего проще! - заявил Пальмирен Розет, презрительно пожав
плечами. - Соответствует ли каждый галлийский месяц двум земным месяцам?
- Разумеется, так как галлийский год длится два года.
- Равняются ли эти два месяца шестидесяти дням на Земле?
- Да, шестидесяти дням.
- Ну и что же из этого?.. - спросил граф Тимашев, обращаясь к
Пальмирену Розету.
- А вот что: если два месяца равняются шестидесяти земным дням, это
составляет сто двадцать галлийских дней, так как продолжительность дня на
поверхности Галлии не превышает двенадцати часов. Понятно ли вам?
- Совершенно понятно, сударь, - ответил граф Тимашев. - Но не
опасаетесь ли вы, что новый календарь несколько неточен...
- Неточен? - воскликнул профессор с негодованием. - Да начиная с
первого января я только по нему и считаю.
- Итак, наши месяцы отныне будут состоять из ста двадцати дней? -
спросил капитан Сервадак.
- А что же тут дурного?
- Ничего, дорогой профессор. Значит, нынче у нас не май, а только еще
март?
- Именно март, господа, сегодня двести шестьдесят шестой день
галлийского года, соответствующий сто тридцать третьему дню земного года.
Следовательно, сегодня двенадцатое марта по-галлийски, и когда истекут еще
шестьдесят галлийских дней...
- Наступит семьдесят второе марта! - воскликнул Гектор Сервадак. -
Превосходно! Будем же логичны!
Пальмирен Розет, казалось, заподозрил, не издевается ли над ним его
бывший ученик, но тут все три посетителя ввиду позднего времени
распростились с ученым и покинули обсерваторию.
Итак, профессор составил новый галлийский календарь. Надо признаться,
однако, что пользовался им он один и что никто его не понимал, слушая про
сорок седьмое апреля или сто восемнадцатое мая.
Между тем по старому календарю наступил июнь месяц, в течение которого
Галлии предстояло пролететь лишь двадцать семь миллионов пятьсот тысяч лье
и удалиться от Солнца на сто пятьдесят пять миллионов лье. Температура
неуклонно понижалась, но погода оставалась столь же ясной и тихой, как и
прежде. Жизнь на Галлии текла по заведенному порядку, спокойно, даже
несколько однообразно. Чтобы нарушить это однообразие, требовался именно
такой вспыльчивый, нервный, капризный, даже сварливый человек, как
Пальмирен Розет. Всякий раз, как он, прервав свои наблюдения, удостаивал
спуститься в общий зал, его посещение давало повод к ссоре.
Спор почти неизменно начинался из-за того, что капитан Сервадак и его
спутники с нескрываемой радостью ожидали нового столкновения с Землей,
какой бы опасностью ни угрожало им это столкновение. Это приводило в
ярость профессора, который и слушать не желал о возвращении и продолжал
изучать Галлию, словно собирался остаться там навсегда.
Однажды, 27 июня, Пальмирен Розет вихрем влетел в общий зал. Там как
раз находились капитан Сервадак, лейтенант Прокофьев, граф Тимашев и
Бен-Зуф.
- Лейтенант Прокофьев, - вскричал профессор, - отвечайте без обиняков и
уверток на вопрос, который я вам задам.
- Но я вообще не имею привычки... - начал было лейтенант Прокофьев.
- Хорошо, - перебил его Пальмирен Розет тоном учителя, обращающегося к
ученику. - Отвечайте на следующий вопрос: совершили ли вы на вашей шкуне
кругосветное плавание по Галлии приблизительно по линии экватора, другими
словами по одной из близких к экватору параллелей? Да или нет?
- Да, сударь, - отвечал лейтенант, которому граф Тимашев подал знак не
перечить грозному Розету.
- Отлично, - продолжал тот. - А во время экспедиции отмечали ли вы
путь, пройденный "Добрыней"?
- Лишь приблизительно, - отвечал Прокофьев, - то есть с помощью лага и
компаса, а не по высоте солнца и звезд, чего мы не имели возможности
сделать.
- И что же вы обнаружили?
- Что Галлия имеет в окружности примерно две тысячи триста километров,
а отсюда ее диаметр равняется семистам сорока километрам.
- Так... - проговорил Пальмирен Розет как бы про себя, - следовательно,
ее диаметр в шестнадцать раз короче земного, который равняется двенадцати
тысячам семистам девяноста двум километрам.
Капитан Сервадак и его друзья с удивлением смотрели на профессора, не
понимая, куда он клонит.
- Так вот, - продолжал Пальмирен Розет, - чтобы дополнить изучение
Галлии, мне остается определить ее поверхность, объем, массу, плотность и
силу тяжести.
- Что касается ее поверхности и объема, - сказал лейтенант Прокофьев, -
то, зная диаметр Галлии, определить их нет ничего легче.
- Разве я говорю, что это трудно? - вспылил профессор. - Такие
вычисления я умел делать с младенческих лет.
- Ого! Больно рано! - насмешливо протянул Бен-Зуф, не упускавший случая
подпустить шпильку хулителю Монмартра.
- Ученик Сервадак, - продолжал Пальмирен Розет, кинув грозный взгляд на
Бен-Зуфа, - возьмите перо. Раз вам известна длина окружности Галлии,
скажите мне, какова же ее поверхность?
- Слушаю, господин Розет, - ответил Гектор Сервадак, решив изображать
примерного ученика. - Нам следует умножить две тысячи триста двадцать три
километра, то есть длину окружности Галлии, на семьсот сорок, то есть
длину ее диаметра.
- Множьте, да поскорее! - нетерпеливо вскричал профессор. - Пора бы уже
сосчитать! Ну что же?
- Ну вот, - отвечал Гектор Сервадак, - я получил цифру в один миллион
семьсот девятнадцать тысяч двадцать квадратных километров, - это и есть
величина поверхности Галлии.
- Следовательно, ее поверхность в двести девяносто семь раз меньше
поверхности Земли, равняющейся пятистам десяти миллионам квадратных
километров.
- Тьфу! Козявка какая-то! - фыркнул Бен-Зуф, выпячивая губы и всем
своим видом выражая презрение к комете профессора.
Пальмирен Розет смерил Бен-Зуфа уничтожающим взглядом.
- Так вот, - продолжал профессор с раздражением, - каков же теперь
объем Галлии?
- Объем?.. - переспросил Гектор Сервадак нерешительно.
- Ученик Сервадак, неужели вы разучились вычислять объем шара, когда
вам известна его поверхность?
- Нет, господин Розет... Но вы даже не даете мне времени передохнуть.
- В математике не бывает передышек, молодой человек, не должно быть
передышек!
Собеседники Пальмирена Розета призвали на помощь всю свою выдержку,
чтобы не расхохотаться.
- Чего же вы ждете? - настаивал профессор. - Объем шара...
- Равен величине его поверхности... - отвечал Гектор Сервадак,
запинаясь, - помноженной на...
- На треть его радиуса, молодой человек! - воскликнул Пальмирен Розет.
- На треть радиуса! Вы кончили?
- Сейчас. Треть радиуса Галлии, составляя сто двадцать три, три, три...
- Три, три, три, три... - насмешливо повторял Бен-Зуф на разные лады.
- Молчать! - крикнул профессор, рассердившись не на шутку. - Достаточно
двух первых чисел десятичной дроби, отбросьте остальные.
- Я уже отбросил, - покорно ответил Гектор Сервадак.
- И что же?
- Помножив один миллион семьсот девятнадцать тысяч двадцать на сто
двадцать три и тридцать три сотых, мы получим двести одиннадцать миллионов
четыреста тридцать девять тысяч четыреста шестьдесят кубических
километров.
- Вот каков объем моей кометы! - с торжеством воскликнул профессор. -
Право же, это не так уж мало.
- Без сомнения, - заметил лейтенант Прокофьев, - но ее объем все же в
пять тысяч сто шестьдесят шесть раз меньше объема Земли, составляющего в
круглых цифрах...
- Триллион восемьдесят два миллиарда восемьсот сорок один миллион
кубических километров, мне это отлично известно, сударь, - перебил
Пальмирен Розет.
- Кроме того, - добавил лейтенант Прокофьев, - объем Галлии гораздо
меньше объема Луны, равняющегося одной сорок девятой объема земного шара.
- Да кто же с этим спорит? - огрызнулся профессор, уязвленный в самое
сердце.
- Итак, - безжалостно продолжал лейтенант Прокофьев, - с поверхности
Земли Галлия видна не лучше, чем звезда седьмой величины, то есть ее
нельзя заметить простым глазом!
- Вот так штука! - воскликнул Бен-Зуф. - Хороша комета, нечего сказать!
И на этакой-то песчинке нас угораздило улететь!
- Замолчите! - прошипел Пальмирен Розет, окончательно выведенный из
себя.
- Не комета, а ореховая скорлупа, горошина, крупинка! - продолжал
дразнить его Бен-Зуф в отместку за Монмартр.
- Перестань, Бен-Зуф, - сказал капитан Сервадак.
- Булавочная головка, букашка, ничтожество!
- Замолчишь ли ты, черт возьми?
Поняв, что капитан рассердился не на шутку, Бен-Зуф ушел, оглашая
взрывами хохота гулкие своды пещеры.
Он скрылся вовремя. Пальмирен Розет готов был разразиться бранью и
долго еще не мог овладеть собой. Он с таким же трудом выносил нападки на
свою комету, как Бен-Зуф - нападки на родной Монмартр. Каждый из них
защищал свое с одинаковым ожесточением.
Наконец, профессор обрел дар речи и, обращаясь к своим ученикам, вернее
к собеседникам, заявил:
- Господа, нам известны теперь диаметр, окружность, поверхность и объем
Галлии. Это уже кое-что, но далеко не все. Я хотел бы непосредственно
измерить ее плотность и массу, а также узнать силу тяжести на ее
поверхности.
- Это трудно, - вставил граф Тимашев.
- Мало ли что! Я желаю знать, сколько весит моя комета, и я узнаю это.
- Разрешить эту проблему не так-то легко, - заметил лейтенант
Прокофьев, - потому что мы не знаем, из какого вещества состоит Галлия.
- Ах, вы не знаете ее состава? - спросил профессор.
- Не знаем, - подтвердил граф Тимашев, - и если бы вы могли просветить
нас на этот счет...
- Э-э, господа, какое мне до этого дело! - ответил Пальмирен Розет. - Я
и без того отлично разрешу занимающую меня проблему.
- Как вам угодно, дорогой профессор, мы же всегда будем к вашим
услугам! - проговорил капитан Сервадак.
- Мне требуется еще месяц для наблюдений и вычислений, - заявил
Пальмирен Розет резким тоном, - потрудитесь подождать, пока я кончу!
- Еще бы, господин профессор, разумеется! - успокоил его граф Тимашев.
- Мы будем ждать, сколько вам будет угодно!
- И даже дольше! - прибавил капитан Сервадак шутливо.
- Итак, мы встретимся через месяц, - заключил Пальмирен Розет, - то
есть шестьдесят второго апреля.
Это соответствовало тридцать первому июля по земному календарю.
ГЛАВА ШЕСТАЯ,
из которой видно, что Пальмирен Розет имеет полное право
быть недовольным хозяйственным инвентарем колонии
Галлия между тем следовала своим путем в межпланетном пространстве,
повинуясь силе притяжения Солнца. Ничто до сих пор не нарушало ее
движения. Планета Нерина, прихваченная ею в качестве спутника в поясе
астероидов, оставалась ей верной, добросовестно обращаясь вокруг нее в
двухнедельный срок. Казалось, все должно было идти без помех в течение
всего галлийского года.
Но обитателей Галлии невольно тревожила все та же неотвязная мысль:
вернутся ли они на Землю? Не ошибся ли астроном в своих вычислениях? Верно
ли он определил новую орбиту Галлии и продолжительность обращения кометы
вокруг Солнца?
Пальмирен Розет был так обидчив, что просить его проверить результаты
его наблюдений никто не решался.
Вот почему Гектор Сервадак, граф Тимашев и Прокофьев не могли не
тревожиться. Что касается других колонистов, то эти вопросы нисколько их
не заботили. Какая покорность судьбе! Какая житейская мудрость! В
особенности испанцы, прозябавшие в нищете у себя на родине, чувствовали
себя счастливыми как никогда в жизни. Негрете и его спутники никогда еще
не находились в таких прекрасных условиях. Какое им было дело до пути
движения Галлии? Зачем было знать, удержит ли ее Солнце в сфере своего
притяжения, или она ускользнет от него и умчится в другие миры? Они
беззаботно пели и плясали, а может ли быть что-нибудь лучшее для махо, как
проводить время в песнях и танцах?
Самыми счастливыми из всей колонии были, без сомнения, юный Пабло и
крошка Нина. Какие чудесные прогулки совершали они вдвоем, бегая по
длинным коридорам Улья Нины и карабкаясь на прибрежные скалы. То они
катались на коньках по необозримым ледяным просторам моря, то забавлялись
рыбной ловлей на берегу озерка, которое благодаря огненному потоку лавы
никогда не замерзало. Развлечения не мешали им, впрочем, брать уроки у
Гектора Сервадака. Они уже научились довольно бегло болтать по-французски,
а главное, прекрасно понимали друг Друга.
Зачем было детям беспокоиться о будущем? Почему стали бы они жалеть о
прошлом?
Однажды Пабло спросил:
- Есть ли у тебя родные, Нина?
- Нет, Пабло, - ответила девочка, - я совсем одна на свете. А ты?
- Я тоже один на свете, Нина. А чем ты занималась на Земле?
- Я пасла коз, Пабло.
- А я, - сказал мальчик, - день и ночь скакал верхом впереди упряжки
дилижанса.
- Но теперь ведь мы не одиноки, Пабло.
- Нет, Нина, не одиноки.
- Губернатор наш отец, а граф и лейтенант наши дяди.
- А Бен-Зуф наш товарищ, - подхватил Пабло.
- И все остальные так ласковы и добры к нам, - добавила Нина. - Все нас
балуют. Даже слишком балуют, Пабло. Будем стараться, чтобы они были
довольны нами... всегда довольны.
- Ты такая умница, Нина, что с тобой невольно становишься умнее.
- Я твоя сестра, а ты мой братец, - серьезно проговорила Нина.
- Конечно, - согласился Пабло.
Эти два юные существа были так милы, так прелестны, что вскоре стали
общими любимцами. Все их ласкали, называли нежными именами, причем немало
ласк доставалось и на долю козочки Марзи. Капитан Сервадак и граф Тимашев
относились к детям с отеческой любовью. Стоило ли Пабло сожалеть о
выжженных полях Андалузии, а Нине - о голых скалах Сардинии? Им, право же,
казалось, что они всю жизнь прожили на Галлии.
Наступил июль. За этот месяц комете предстояло пролететь по своей
орбите лишь двадцать два миллиона лье, а расстояние, отделявшее ее от
Солнца, равнялось теперь ста семидесяти двум миллионам лье. Таким образом,
Галлия отстояла от центра притяжения в четыре с половиной раза дальше, чем
Земля, и почти сравнялась с нею в скорости. Действительно, средняя
скорость движения земного шара по эклиптике приблизительно достигает
двадцати одного миллиона лье в месяц, то есть двадцати восьми тысяч
восьмисот лье в час.
Шестьдесят второго апреля по галлийскому календарю профессор отправил
капитану Сервадаку лаконичную записку. Пальмирен Розет предлагал в тот же
день приступить к определению массы и плотности кометы, а также силы
тяжести на ее поверхности.
Гектор Сервадак, граф Тимашев и Прокофьев не преминули явиться в
назначенное время. Однако предстоящие опыты не могли интересовать их в той
же мере как профессора; им гораздо больше хотелось узнать, из какого
вещества состоит почти целиком Галлия.
Ранним утром Пальмирен Розет встретился с ними в главном зале. Пока еще
он был в довольно сносном расположении духа, но ведь день только
начинался!
Всем известно, что такое сила тяжести. Это влияние земного притяжения
на тело с массой, принятой за единицу. Читатель помнит, что сила тяжести
на Галлии оказалась значительно меньше, чем на Земле, благодаря чему
мускульная сила галлийцев заметно возросла. Но никто не знал, насколько
именно.
Что касается массы, это не что иное, как количество вещества,
заключенного в данном теле, весом которого она и определяется. Наконец,
плотностью называется масса тела, заключенная в единице его объема.
Итак, перед колонистами стояли три вопроса:
Первый вопрос - какова сила тяжести на поверхности Галлии?
Второй вопрос - какое количество вещества заключено в комете, то есть
какова ее масса и соответственно каков ее вес?
Третий вопрос - какова масса Галлии при данном, уже известном, объеме
кометы, иначе говоря, какова ее плотность?
- Господа, - сказал профессор, - сегодня нам предстоит закончить
исследование различных элементов моей кометы. Когда мы определим путем
точных измерений силу тяжести на поверхности Галлии, ее массу и плотность,
- для нас не останется больше тайн. Словом, нам предстоит взвесить Галлию!
Бен-Зуф, появившись на пороге зала, слышал последние слова Пальмирена
Розета. Он тут же молча вышел и, вернувшись несколько минут спустя,
насмешливо сказал: - Я обыскал все хозяйственные склады, но не мог найти
подходящих весов; к тому же я, право, не знаю, на какой крючок мы
ухитрились бы их подвесить!
И с этими словами Бен-Зуф поднял голову кверху, как бы ища глазами, нет
ли на небе гвоздя.
Сердитый взгляд профессора и знак, поданный Гектором Сервадаком,
заставили насмешника умолкнуть.
- Господа, - продолжал Пальмирен Розет, - прежде всего мне необходимо
узнать, сколько весит на Галлии земной килограмм. Вследствие меньшей массы
Галлии сила ее притяжения слабее земной, а из этого следует, что любой
предмет весит здесь меньше, чем весил бы на поверхности Земли. Но какова
разница этих двух весов, вот что необходимо выяснить.
- Совершенно справедливо, - заметил лейтенант Прокофьев, - но
обыкновенные весы, если бы у нас они и нашлись, не годятся для подобного
опыта, так как обе их чашки в одинаковой мере испытывают силу притяжения и
не могут показать соотношения между галлийским весом и весом земным.
- В самом деле, - прибавил граф Тимашев, - если положить на весы,
скажем, килограммовую гирю, она столько же потеряет в весе, сколько и
предмет, взятый для взвешивания, и поэтому...
- Господа, - перебил его Пальмирен Розет, - если вы говорите все это
для моего сведения, то лишь даром теряете время; не мешайте мне,
пожалуйста, продолжать мою лекцию по физике.
Профессор более чем когда-либо чувствовал себя лектором ex cathedra [на
кафедре (лат.)].
- Есть ли у вас безмен и гиря весом в килограмм? - спросил он. - Все
дело в этом. На безмене имеется либо стальная полоска, либо пружина, и все
основано на гибкости этой полоски или на упругости пружины. Таким образом,
сила притяжения не влияет на сам прибор. Действительно, если я взвешу на
безмене гирю весом в один земной килограмм, стрелка точно отметит, сколько
весит килограмм на поверхности Галлии. Следовательно, я узнаю разницу
между притяжением Галлии и притяжением Земли. Итак, повторяю свой вопрос:
найдется ли у вас безмен?
Слушатели Пальмирена Розета вопросительно переглянулись. Затем Гектор
Сервадак обернулся к Бен-Зуфу, который досконально знал весь хозяйственный
инвентарь колонии.
- У нас нет ни безмена, ни килограммовой гири, - заявил тот.
Профессор с досады громко топнул ногой.
- Но, - продолжал Бен-Зуф, - кажется, я знаю, где найти безмен, да и
гирю впридачу.
- Где же?
- На тартане Хаккабута.
- Надо было сразу сказать об этом, болван! - крикнул профессор,
передернув плечами.
- А главное, надо сходить за безменом, - добавил капитан Сервадак.
- Иду! - отозвался Бен-Зуф.
- Я пойду с тобой, - сказал Гектор Сервадак, - ведь Хаккабут непременно
заартачится, если попросят у него что-нибудь взаймы.
- Пойдемте все вместе на тартану, - решил граф Тимашев. - Посмотрим,
как устроился Исаак на борту своей "Ганзы"...
Все уже собрались в путь, как вдруг профессор сказал:
- Граф Тимашев, не мог бы кто-нибудь из ваших людей выточить из здешней
горной породы кубик с ребром в один дециметр?
- Мой механик сделает это без труда, - ответил граф Тимашев, - при
условии, что ему дадут метр для измерения.
- Вероятно, у вас нет не только безмена, но и метра? - ворчливо спросил
Пальмирен Розет.
Действительно, на складе колонии не имелось ничего похожего на метр.
Бен-Зуф принужден был признать эту печальную истину.
- Но на борту "Ганзы", - добавил он, - наверняка все это найдется.
- Так идем туда! - воскликнул Пальмирен Розет, поспешно устремляясь в
главную галерею.
Все последовали за ним. Несколько минут спустя Гектор Сервадак, граф
Тимашев, Прокофьев и Бен-Зуф выбрались из пещеры на прибрежные высокие
скалы. Они спустились на берег и направились к узкой бухте, где стояли
"Добрыня" и "Ганза", скованные ледяным панцирем.
Несмотря на необычайно низкую температуру - тридцать пять градусов ниже
нуля, - капитан Сервадак и его спутники, хорошо укутанные, тепло одетые, в
толстых капюшонах и меховых шубах, без труда переносили стужу. Их бороды,
брови и ресницы обледенели, так как пар от дыхания тотчас же замерзал на
морозе. Забавно было смотреть на лица, ощетинившиеся тонкими, острыми,
точно колючки дикобраза, иглами инея. Професс...
