Жюль Верн. Гектор Сервадак
страница №5
...аллии в пределах солнечной системы, -договорил Сервадак.
- Совершенно верно, - сказал граф, - ведь если Галлия астероид, она,
как и все небесные тела, подчиняется законам небесной механики и Солнце
направляет ее движение так же, как оно направляет движение планет. Едва
эта масса отделилась от Земли, как вокруг нее сомкнулись невидимые цепи
всемирного тяготения, и отныне она неуклонно будет следовать по раз и
навсегда определенной орбите.
- Если только какое-нибудь встречное светило не изменит ее орбиты, -
возразил лейтенант Прокофьев. - Ведь Галлия только маленькое колесико в
механизме солнечной системы, и планеты могут оказать на нее неодолимое
влияние.
- Что ж, - сказал Сервадак, - на своем пути Галлия наверняка может
завести случайные знакомства и свернуть с пути истинного. А заметили вы,
господа, что мы рассуждаем так, как будто и впрямь стали галлийцами?
Полноте! С чего мы взяли, что Галлия, о которой идет речь в записке, не
только что открытая, сто семидесятая по счету малая планета?
- Нет, - возразил Прокофьев, - этого не может быть. Движение малых или
телескопических планет происходит только в пределах узкой зоны между
орбитами Марса и Юпитера. Поэтому никакая телескопическая планета не может
оказаться так близко от Солнца, как Галлия во время своего перигелия.
Между тем не подлежит сомнению, что она тогда приблизилась к Солнцу,
потому что данные документа совпадают с нашими собственными
предположениями.
- К сожалению, - сказал граф, - у нас нет нужных приборов для
наблюдений, и мы не можем определить все элементы орбиты Галлии.
- Кто знает? - ответил Сервадак. - Рано или поздно все тайное
становится явным!
- Ну, а последние слова в записке, - продолжал граф, - "Va bene", "All
right", "Прекрасно"? По-моему, в них нет никакого смысла...
- Если только, - заметил Сервадак, - автор записки не хотел сказать,
что одобряет новый мировой порядок и находит, что все к лучшему в этом
лучшем и самом невероятном из миров.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,
где капитан Сервадак держит в руке все,
что осталось от некогда обширного материка
Между тем "Добрыня", обогнув огромный выступ нового материка,
преграждавший путь на север, направился к тому месту, где прежде был
расположен мыс Креус.
День и ночь толковали на борту "Добрыни" о последних необычайных
событиях. Слово "Галлия" не сходило с языка и как-то само собой, почти
незаметно для наших путешественников. Галлия стала географическим
понятием, подлинным названием астероида, умчавшего их в пространства
солнечной системы.
Но они не забывали о том, что их насущная задача - исследовать
побережье Средиземного моря. Поэтому шкуна все время шла вперед, держась
возможно ближе к новой береговой полосе, которая обрамляла бассейн
единственного, по всей вероятности, моря на поверхности Галлии.
Верхняя часть этого огромного выступа находилась там, где прежде на
побережье Испании была расположена Барселона, но ни большого города, ни
побережья более не существовало: вероятно, они были погребены на дне моря,
и только прибой шумел у скал нового материка. А скалистый берег,
заворачивая к северо-востоку, далеко выдавался в море как раз у мыса
Креус.
Но и от мыса Креус ничего не осталось.
Здесь начиналась граница Франции. Нетрудно догадаться, о чем думал
Сервадак, увидев вместо родной земли чуждые берега. Путь к южной Франции
преграждал неодолимый барьер, за которым ничего не было видно. Вдоль
параллели, прежде пересекавшей цветущие берега южной Франции, тянулась
отвесная, голая и неприступная стена высотой в тысячу футов, такая же
бесплодная, крутая и "новая", как и на африканском берегу Средиземного
моря.
Как ни близко держалась шкуна к берегу, с борта ее не было видно ничего
похожего на приморскую полосу Восточных Пиренеев: ни мыса Беар, ни
Пор-Вандра, ни устья реки Теш, ни озер Сен-Назер и Сальс. На границе
департамента Од, с его живописными озерами и островами, не сохранилось и
пяди земли Нарбоннского округа. Исчезло все: мыс Агд на границе
департамента Эро, залив Эгморт, порт Сет, город Фронтиньян, побережье
Нимского округа, дугой выдававшееся в море, равнины Кро и Камарг,
извилистое устье Роны. Исчез Мартиг! Погиб Марсель!
Казалось, путешественникам не суждено встретить ни клочка той
европейской страны, которая называлась Францией.
Гектор Сервадак готовил себя к самому горькому разочарованию; однако,
столкнувшись лицом к лицу со страшной действительностью, он был сражен. Он
искал и не находил ни следа знакомых ему ландшафтов. Порой, когда
береговая полоса заворачивала к северу, в Сервадаке вспыхивала надежда,
что за этим поворотом вдруг откроется часть уцелевшей французской земли;
но как далеко ни тянулась береговая извилина, ничто не напоминало о
чудесных берегах Прованса. Всюду простирался либо новый материк, либо
катились волны неузнаваемого Средиземного моря, и капитан Сервадак
невольно спрашивал себя: неужели же от его родины остался только крохотный
клочок алжирской территории - остров Гурби, куда ему суждено вернуться?
- И все-таки, - говорил он графу Тимашеву, - материк Галлии не
кончается этими неприступными скалами. По ту сторону лежит ее северный
полюс. Что там, за высокой стеной? Надо узнать это во что бы то ни стало.
И если, вопреки очевидности, мы все еще на нашей планете, если
действительно нас носит по межпланетному миру уцелевшая часть земного
шара, которая движется в ином, новом направлении, словом, если где-то еще
существует Европа, Франция и Россия, - нужно, в этом убедиться. Неужели
нам не встретится отлогий берег, где бы мы могли высадиться? Неужели
нельзя вскарабкаться на эти неприступные утесы и хоть раз осмотреться
кругом, узнать, что там скрывается? Умоляю вас, граф, ради бога,
высадимся!
Но в сплошной стене, вдоль которой шла шкуна, не встречалось ни
маленькой бухты, ни отмели, где мог бы высадиться экипаж. Берега у
основания были совершенно гладкими и отвесными, высотою в двести - триста
футов; вершину массива венчало причудливое нагромождение исполинских
кристаллов. Новые берега Средиземного моря состояли из совершенно
одинаковых скал; их единообразие объяснялось тем, что все эти каменные
громады представляли собой сплав одной породы.
Шкуна на всех парах неслась на восток. По-прежнему стояла ясная погода.
Наступило похолодание, воздух стал менее влажен. Лишь кое-где небесную
лазурь бороздили почти прозрачные облака. Днем солнечный диск, заметно
уменьшившийся, отбрасывал слабый свет, придававший предметам неверные
очертания. Ночью изумительно ярко горели звезды, зато некоторые дальние
планеты как будто потускнели - Венера, Марс и то неведомое светило, что
появлялось перед восходом и закатом солнца. Но огромный Юпитер и
великолепный Сатурн сверкали все ярче, ибо Галлия приближалась к ним, и
вскоре Прокофьев указал своим спутникам на Уран, который прежде не
удавалось видеть невооруженным глазом. Итак, Галлия неслась в межпланетном
пространстве, удаляясь от центра своего притяжения.
Двадцать четвертого февраля, пройдя вдоль ломаной линии,
воспроизводившей прежнюю морскую границу департамента Вар, попытавшись
затем найти Иерские острова, полуостров Сен-Тропез, Леренские острова,
Каннский залив и залив Жуана, шкуна достигла широты мыса Антиб.
Здесь, ко всеобщему удивлению и радости, массив сверху донизу рассекала
узкая трещина. У подножия скалы виднелась небольшая отмель, где легко
могла причалить лодка.
- Наконец-то мы высадимся! - воскликнул Сервадак вне себя от
нетерпения.
Графа не пришлось упрашивать обследовать новый материк. Он, как и
лейтенант Прокофьев, разделял нетерпение Сервадака. Они надеялись, что,
поднявшись по откосу ущелья, издали казавшегося руслом высохшего ручья,
доберутся до гребня скал, откуда удастся хотя бы осмотреть эту необычайную
местность, если Франции больше не существует.
В семь часов утра граф, капитан и лейтенант высадились на отмель.
Здесь впервые они натолкнулись на остатки горной породы, из которой
состояли прежние берега. Это были груды желтоватого известняка, когда-то
покрывавшего берега Прованса. Однако эта частица земного шара - узкая
отмель - занимала площадь всего только в несколько квадратных метров.
Путешественники, не задерживаясь, поспешили к расселине.
Ущелье оказалось совершенно сухим; по его склонам, конечно, никогда не
сбегали бурные воды ручья. Дно, как и склоны ущелья, состояли из той же
кристаллообразной породы, уже встречавшейся на пути "Добрыни", но,
по-видимому, она еще не подверглась выветриванию. Вероятно, геолог нашел
бы эту горную породу в таблице минералов, но ни граф Тимашев, ни капитан,
ни лейтенант Прокофьев не в состоянии были определить ее.
Тем не менее уже сейчас было очевидно, что со временем, когда резко
изменятся климатические условия, ущелье послужит руслом многоводных
потоков.
Дело в том, что кое-где на склонах уже поблескивал снег; и чем выше,
тем шире и плотнее становился этот снежный покров. Весьма вероятно,
вершину горы, а может быть, и всю местность по ту сторону скалистой гряды
покрывала белая кора ледников.
- Вот и первые признаки пресной воды на поверхности Галлии, - заметил
граф Тимашев.
- Да, - отозвался лейтенант Прокофьев, - разумеется, чем выше, тем
холоднее; поэтому на вершинах образуется уже не снег, а лед. Не будем
забывать, что если Галлия имеет форму астероида, значит где-то, совсем
близко от нас, лежат ее полярные области, куда попадают только косые
солнечные лучи. Там, конечно, не бывает полной полярной ночи, как на
земных полюсах; ведь солнце все время стоит над экватором Галлии, потому
что ось ее наклонена под небольшим углом. И все же здесь наступят
сильнейшие холода, особенно когда Галлия отдалится на большое расстояние
от Солнца.
- Лейтенант, - спросил Сервадак, - есть ли опасность, что на Галлии
наступят такие холода, которые грозят гибелью всему живому?
- Нет, капитан, - ответил Прокофьев. - Как бы далеко мы ни оказались от
Солнца, температура здесь не может быть ниже температуры космического
пространства, иначе говоря - температуры безвоздушного пространства.
- А именно?
- По данным французского физика Фурье - около шестидесяти градусов ниже
нуля по Цельсию.
- Шестьдесят градусов ниже нуля! - повторил граф Тимашев. - Пожалуй,
такой мороз покажется нестерпимым и нам, русским!
- Такие холода выдерживали английские мореплаватели в полярных океанах,
- возразил лейтенант Прокофьев. - Если не ошибаюсь, по свидетельству
Парри, на острове Мелвилл температура падала до пятидесяти шести градусов
ниже нуля.
Тут наши путешественники сделали передышку, потому что, как это бывает
при восхождении на гору, дышать в разреженном воздухе становилось все
труднее. Кроме того, хотя они поднялись не очень высоко - всего на
шестьсот - семьсот футов, - температура резко упала. К счастью, уступы и
впадины на гранях неизвестного минерала облегчили восхождение, и через
полтора часа после того, как они высадились на узкой отмели,
путешественники поднялись на гребень скалистой гряды.
Вершина ее господствовала не только над морем, но и над всей новой
местностью на севере, круто спускавшейся под уклон.
У капитана Сервадака вырвался крик.
Франция исчезла! Так далеко, как только хватал глаз, тянулись
бесчисленные скалы. Ряды обледеневших или засыпанных снегом морен
сливались в диком однообразии. То было беспорядочное скопление горных
пород, кристаллы которых имели форму правильных, шестигранных призм.
Казалось, вся Галлия состоит из одного неведомого минерала. Гребень
массива, обрамлявшего Средиземное море, был не так однообразен, как здесь,
потому, вероятно, что некая стихийная сила, которая создала море на
поверхности Галлии, изменила во время катаклизма и строение морских
берегов.
Так или иначе, в южной части Галлии не сохранилось ни пяди европейской
земли. Повсюду новая горная порода заменила прежний ландшафт. Сметены
холмистые селения Прованса, апельсиновые и лимонные сады, не отливают
больше серебром оливковые рощи; исчезли широкие аллеи, обсаженные кустами
перечника, крапивными деревьями, мимозами, пальмами, эвкалиптами; не видно
гигантских кустов герани, перевитых сеткой ползучих растений вперемешку с
высокими стеблями алоэ; нет больше ни багряно-бурых скал приморья, ни
далеких гор в убранстве темной хвои.
Здесь не было места растительному миру, потому что даже самое
неприхотливое растение - лишайник тундр - не смогло бы расти на голом
камне! Тут не было места животному миру, потому что ни одна птица, даже
полярный буревестник, глупыш или чистик не прожили бы дня без пищи.
Здесь открывалось царство минералов во всем его ужасающем бесплодии.
Горестное волнение охватило Сервадака с такой силой, которой не мог
противостоять даже его беззаботный нрав. Застыв неподвижно на обледеневшей
скале, он смотрел не отрываясь на раскинувшуюся перед ним чужую землю;
слезы застилали ему глаза. Он не мог поверить, что здесь когда-либо была
Франция.
- Нет, нет! - воскликнул он. - Мы ошиблись направлением! Мы не на
широте Приморских Альп! Надо искать дальше! Из воды выросла стена.
Согласен! Но за стеной мы найдем хоть часть европейской земли! Граф,
идемте дальше, идемте же! Переберемся через ледники, будем искать, будем
продолжать поиски!
Гектор Сервадак бросился вперед, пытаясь найти хоть какую-нибудь тропу
в чаще шестигранных кристаллов, но вдруг споткнулся. Под снегом лежал
обломок гладко обтесанного камня, о который оступился Сервадак. Он поднял
его. По форме и цвету камень не походил на окружающие скалы.
Это был обломок пожелтевшего мрамора, на нем удалось разобрать,
выгравированные буквы: "Вил..."
- "Вилла!" - воскликнул Сервадак, выронив из рук мраморную дощечку,
которая тут же разбилась на тысячи осколков.
Что же осталось от роскошной виллы, стоявшей у взморья на мысе Антиб, в
самом прекрасном на свете уголке? И где чудесный мыс, похожий на
зеленеющую ветвь, брошенную в море между заливом Жуан и Ниццей? Где
величественная панорама с Приморскими Альпами в глубине, раскинувшаяся от
живописных гор Эстерель, где Эза, Монако, Рокбрюн, Ментона и Винтимиль? От
всех этих мест не осталось даже и разбитой мраморной дощечки, потому что и
она рассыпалась в прах.
Теперь капитан Сервадак больше не сомневался, что мыс Антиб погребен в
недрах нового материка. Он стоял, погруженный в скорбное раздумье.
Граф Тимашев подошел к нему и тихо сказал:
- Капитан, знаком ли вам родовой девиз Хоупов?
- Нет, граф, - ответил Гектор Сервадак.
- Девиз этот гласит: "Orbe fracto, spes illaesa!" ["Хоть мир погиб,
надежда остается непоколебимой" (лат.)]
- Он опровергает горькие слова Данте!
- Да, капитан, и отныне он должен стать нашим девизом!
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,
которую вполне можно было назвать: "Тем же от того же".
Экспедиции "Добрыни" ничего больше не оставалось, как вернуться на
остров Гурби. По всей вероятности, он был тем единственным клочком земли,
где могли найти кров и пищу последние люди, которых новая планета умчала с
собой в пространства околосолнечного мира.
- Что ж в конце концов, - говорил себе Сервадак, - это как бы частица
Франции!
Путешественники обсудили план возвращения на Гурби и совсем было его
приняли, как вдруг лейтенант Прокофьев напомнил о том, что новые берега
Средиземного моря не обследованы полностью.
- Нам нужно сделать еще разведку на север, - сказал Прокофьев, - от
того места, где находился мыс Антиб, до входа в Гибралтарский пролив. А на
юге надо обследовать береговую линию от залива Габес до того же пролива;
до сих пор мы держались точной границы прежнего африканского побережья, но
не границы новой береговой полосы. Может статься, на юге все же есть
проход, и мы узнаем, не пощадила ли катастрофа какой-нибудь оазис
африканской пустыни? Кроме того, Италия и крупные острова Средиземного
моря, Сицилия, Балеарский архипелаг, могли уцелеть; вот туда-то и следует
вести "Добрыню".
- Справедливо замечено, - ответил граф. - Я тоже считаю, что нам
необходимо иметь карту нового морского бассейна.
- Присоединяюсь к вашему мнению, - сказал Сервадак. - Главное - решить,
надо ли продолжать разведку сейчас, не заходя на Гурби.
- Полагаю, - ответил Прокофьев, - что мы должны воспользоваться
"Добрыней", пока шкуна еще может служить.
- Что ты хочешь этим сказать? - спросил граф.
- Я хочу сказать следующее: температура все время падает, Галлия
движется по орбите, которая все дальше уводит ее от Солнца, и скоро здесь
настанут жестокие холода. Море замерзнет, тогда о навигации нечего и
думать. А вам известно, какие трудности представляет плаванье среди
ледяных торосов. Не лучше ли продолжать экспедицию, пока море свободно ото
льда?
- Ты прав, - ответил граф. - Поищем еще, посмотрим, не осталось ли
чего-нибудь от старого материка, и если часть Европы уцелела, если
найдется горсточка живых людей, которым нужна наша помощь, необходимо
убедиться в этом до возвращения домой - на зимовку.
В графе говорило высокое чувство человеколюбия: не считаясь с
обстоятельствами, он продолжал думать о своих ближних. Кто знает, может
быть, заботиться о других и значит заботиться о себе? Сейчас между людьми,
которых Галлия уносила в бесконечность мирового пространства, не
существовало ни расовых, ни национальных различий. Они были сынами одного
народа, вернее, членами одной семьи, ибо вполне могло оказаться, что
обитателей старой земли не так уж много! Но если наперекор всему люди еще
существуют, они должны сплотиться, соединить свои усилия во имя общего
блага. Если же нет больше надежды вернуться на родную землю, - их долг
возродить новое человечество на новой планете!
Двадцать пятого февраля шкуна покинула маленькую бухту, где нашла
временный приют. Пройдя вдоль северных берегов, она на всех парах неслась
на восток. Наступило сильное похолодание, особенно усилившееся, когда
задул резкий ветер. Термометр показывал в среднем два градуса ниже нуля. К
счастью, море замерзает при более низкой температуре, чем бассейны с
пресной водой, поэтому "Добрыня" беспрепятственно продолжал свое плавание.
Но следовало торопиться.
Ночи были ясные. В чистом, безоблачном небе звезды излучали изумительно
яркий свет. Если Прокофьев в качестве моряка иной раз и сожалел о том, что
луна навсегда исчезла с горизонта, то астроном, задавшийся целью
проникнуть в тайны звездного мира, должен был бы радоваться благосклонной
к его трудам темноте галлийских ночей.
Однако потеря луны была возмещена с лихвой; в последнее время с неба
градом сыпались звезды; такого множества падающих звезд никогда еще не
видели земные наблюдатели, занимающиеся их подсчетом и классификацией в
августе и ноябре. По данным Олмстеда, среднее количество таких астероидов,
промелькнувших в 1833 году на небосводе в Бостоне, исчислялось в тридцать
четыре тысячи; для того же, чтобы определить количество падавших звезд в
Галлии, можно бы смело удесятерить это число.
Дело в том, что Галлия пересекла пояс, который является внешней и почти
концентрической окружностью по отношению к орбите Земли. По-видимому,
источником этих метеоритов была звезда Алголь, входящая в созвездие
Персея; проносясь через атмосферу Галлии, метеориты раскалялись от трения
и вспыхивали ярчайшим светом, казавшимся при их головокружительной
скорости поистине волшебным. Даже шедевр знаменитого Руджиери - фонтан
фейерверков, горящий миллионами огней, - не выдержал бы сравнения с
великолепием сверкающего метеорного потока. Свет летящих звездных осколков
отражался на металлической поверхности прибрежных утесов, дробясь и
искрясь в их гранях, а море слепило глаза рябью от сыпавшихся в него
огненных градин.
Но это зрелище продолжалось не больше двадцати четырех часов; слишком
велика была скорость, с которой Галлия удалялась от Солнца.
Двадцать шестого февраля "Добрыне" преградило путь на запад препятствие
в виде длинного скалистого мыса, и шкуна спустилась до широты бесследно
исчезнувшей Корсики. На месте пролива Бонифачо шумело бескрайнее пустынное
море. Но двадцать седьмого числа на востоке, в нескольких милях с
подветренной стороны показался какой-то островок; судя по его
расположению, если только он не возник недавно, островок мог быть северной
частью Сардинии.
Шкуна подошла к островку. Через несколько минут шлюпка высадила графа
Тимашева и капитана Сервадака на маленькую зеленую лужайку, площадью не
больше гектара. Там росли кусты мирты, мастиковые деревья да несколько
старых олив! По-видимому, островок этот покинуло все живое.
Путешественники собрались было уходить, как вдруг услышали блеяние: со
скалы на скалу прыгала коза.
Оказалось, что это ручная козочка с бурой шерстью, с маленькими
изогнутыми рожками, из тех, которых по справедливости прозвали "коровами
бедняков"; она без страха побежала навстречу людям и принялась скакать
вокруг и блеять, точно приглашая следовать за ней.
- Коза не может быть здесь одна! - воскликнул Гектор Сервадак. - Идемте
за ней!
Сказано - сделано; пройдя несколько сот шагов, они заметили в зарослях
мастиковых деревьев что-то вроде шалаша. Из листвы выглянуло детское
личико - личико девочки лет семи-восьми, с сияющими огромными глазами,
обрамленное длинными каштановыми локонами; прелестная, как те маленькие
натурщики Мурильо, с которых он писал своих ангелочков для "Успенья
богородицы". Девочка без всякой робости разглядывала наших
путешественников.
Должно быть, они показались девочке нестрашными, потому что она
подбежала к ним, доверчиво протягивая руки.
- Вы ведь не злые люди? - прозвучал ее голосок, так же ласкавший слух,
как и ее итальянская речь. - Вы меня не обидите? Вас не надо бояться?
- Будь спокойна, - ответил граф по-итальянски. - Мы пришли к тебе, как
друзья, друзьями тебе и останемся.
Полюбовавшись прелестной девочкой, он спросил:
- Как тебя зовут, крошка?
- Нина.
- Так вот, Нина, можешь ли ты сказать, где мы?
- На Маддалене, - ответила она, - я тут была, как вдруг все кругом
стало совсем по-другому!
Маддалена - остров, расположенный неподалеку от Капреры, на севере от
Сардинии, тоже исчезнувшей во время катастрофы.
На расспросы графа Нина дала вполне разумные ответы. Выяснилось, что
девочка осталась одна на островке и что родителей у нее нет; она пасла
козу помещика, а во время катастрофы все кругом затопило море, кроме вот
этого клочка земли, и спаслись только Нина и ее любимица - козочка Марзи;
сначала Нина очень испугалась, но скоро успокоилась и, поблагодарив
господа бога за то, что земля под ногами больше не трясется, стала жить
здесь вместе с Марзи. К счастью, у них оставалась еда, которой хватило до
сегодня, и Нина все надеялась, что к островку подойдет корабль. А раз уж
корабль пришел, она только того и просит, чтобы ее взяли с собой, но
непременно вместе с козочкой, и чтобы их, когда можно будет, отвезли
домой, на ферму.
Гектор Сервадак обнял девчурку, воскликнув:
- На Галлии есть еще одна жительница, и премилая!
Через полчаса Нина и Марзи были водворены на шкуне, где, разумеется, их
ждал самый теплый прием. "Найденное дитя к счастью", - говорили на борту
"Добрыни". Русские матросы, люди верующие, считали, что им ниспослан
ангел-хранитель, и кое-кто из них украдкой посматривал, нет ли у девочки
за спиной крылышек! С первых же дней они стали между собой называть ее
"благовестницей".
Через несколько часов шкуна потеряла из виду Маддалену и, спустившись к
юго-востоку, взяла курс вдоль новой береговой полосы, отстоящей на
пятьдесят лье от прежних берегов Италии. Итак, на месте бесследно
исчезнувшего Апеннинского полуострова возник новый материк. На широте Рима
образовался огромный залив, и площадь его была значительно больше, чем
площадь Вечного города. Далее, новая береговая полоса опять перерезала
прежнее море на широте Калабрии и тянулась до самой оконечности
Апеннинского сапога. Не было уже ни Мессинского пролива, ни Сицилии, даже
вершина огромной Этны, и та не выступила из воды, хотя когда-то высота
вулкана достигала трех тысяч трехсот пятидесяти метров над уровнем моря.
А пройдя еще шестьдесят лье на юг, экипаж "Добрыни" снова увидел
пролив, который чудом открылся перед ними во время бури и который на
востоке вливался в море у Гибралтара.
Берега от этого пункта до залива Габес представляли собой уже
обследованную часть Средиземноморского бассейна. Поэтому Прокофьев, дорожа
временем, повернул судно к параллели, проходившей через еще не
исследованные берега.
Наступило 3 марта.
Береговая полоса, граничившая с Тунисом, пересекала провинцию
Константину на широте оазиса Зибан. Затем она круто поворачивала к
тридцать второй параллели и снова поднималась, образуя залив неправильной
формы, обрамленный огромными кристаллообразными сростками все той же
горной породы" Отсюда берег простирался еще почти на десять лье, пересекал
площадь бывшей алжирской Сахары и южнее острова Гурби заканчивался клином,
который мог бы служить естественной границей с Марокко, если бы Марокко
еще существовало.
Таким образом, "Добрыне" пришлось подняться на север, чтобы обогнуть
этот клин. Огибая его, наши исследователи стали очевидцами извержения
вулкана, впервые установив, что на поверхности Галлии существуют вулканы.
Клинообразный мыс венчала огнедышащая гора высотой в три тысячи футов.
Это был действующий вулкан, так как кратер его курился.
- Значит, у Галлии есть очаг подземного огня! - воскликнул Сервадак,
когда вахтенный матрос возвестил о замеченном вулкане.
- А почему это вас удивляет, капитан? - ответил граф. - Ведь Галлия
оторвалась от земного шара, и если вместе с ней отделилась часть земной
атмосферы, морей и материков, то разве она не могла унести с собой и часть
раскаленного ядра Земли?
- Весьма небольшую часть! - ответил капитан Сервадак. - Но для
нынешнего населения Галлии ее, пожалуй, хватит!
- Кстати, капитан, - сказал граф, - наше кругосветное плавание снова
приведет нас к Гибралтару; как вы полагаете, не нужно ли сообщить
англичанам о новом положении вещей и обо всех последствиях, из него
вытекающих?
- К чему? - ответил Сервадак. - Англичане знают, где находится Гурби,
и, если им вздумается, они сами могут туда явиться. Нет оснований считать
их обездоленными людьми, которым нужна помощь. Напротив! Они всем
обеспечены и надолго. От них до нашего острова сто двадцать лье самое
большее, и, коль скоро море замерзнет, они могут к нам присоединиться,
когда пожелают. По чести говоря, мы не можем похвалиться оказанным нам
приемом, зато когда они пожалуют к нам, вот тогда мы и отомстим...
- Тем, что примем их гораздо радушнее, не правда ли? - спросил граф.
- Совершенно верно, граф, - ответил Сервадак, - ибо поистине нет здесь
ни французов, ни англичан, ни русских...
- Ох, - сказал граф, покачав головой, - англичанин всегда и везде
остается англичанином!
- Ну что ж, - возразил Гектор Сервадак, - это их недостаток, но и
достоинство!
На том и порешили: не делать никаких шагов к сближению с маленьким
гибралтарским гарнизоном. Впрочем, другое решение нельзя было бы
осуществить: шкуна могла приблизиться к английскому острову только с
большим риском для себя.
Дело в том, что температура неуклонно падала. Лейтенант Прокофьев не
без тревоги заметил, что море вокруг шкуны с минуты на минуту может
замерзнуть. Кроме того, из-за усиленного расходования угля бункеры
мало-помалу пустели, и надо было беречь топливо. Лейтенант высказал эти
соображения, бесспорно весьма веские, и, обсудив их, путешественники
решили прервать кругосветное плавание на широте мыса, где находился
вулкан. По другую сторону мыса берег спускался к югу, уходя далеко в
необозримые просторы моря. Вести "Добрыню" через замерзающий океан, когда
его запасы угля иссякли, было бы неосторожно и привело бы к самым
плачевным последствиям. Кроме того, по всей вероятности, в этой части
Галлии, ранее занимаемой африканской пустыней, окажется та же почва, что и
на всем побережье, почва, не поддающаяся никакой обработке, лишенная воды
и совершенно бесплодная. Поэтому было целесообразнее отложить экспедицию
до лучших времен.
Итак, в этот день, 5 марта, путешественники решили не поворачивать на
север и вернуться на остров Гурби, до которого оставалось не больше
двадцати лье.
- Бедняга Бен-Зуф! - сказал Сервадак, который часто вспоминал о своем
денщике во время пятинедельного плавания. - Только бы с ним не стряслось
чего-нибудь худого!
Рейс между мысом вулканического происхождения и Гурби ознаменовался
только одним происшествием. Шкуна выудила из моря второе послание
таинственного ученого; по-видимому, он сумел рассчитать все отрезки пути
Галлии, наблюдая день за днем ее движение.
На рассвете был замечен предмет, плававший на поверхности воды. Его
выловили. На этот раз традиционную бутылку заменил маленький, герметически
закрытый бочонок из-под консервов; но и на этот раз находка "Добрыни" была
запечатана воском с оттиснутыми на нем инициалами, уже знакомыми по
выловленному раньше футляру от подзорной трубы.
- От того же к тем же! - сказал капитан Сервадак.
Бочонок осторожно вскрыли и нашли документ следующего содержания:
"Галлия (?)
Ab sole 1 марта, расст.: 78 000 000 л.!
Путь, пройденный с февр. по март: 59 000 000 л.!
Va bene! All right! Nil desperandum! [не теряйте надежды (итал.)]
Весьма рад!"
- И ни адреса, ни подписи! - воскликнул Сервадак. - Ну как не поверить,
что это просто мистификация!
- Тогда это мистификация, размноженная в большом количестве
экземпляров, - ответил граф Тимашев, - потому что, если нам дважды попался
такой странный документ, значит его составитель все море забросал
бочонками из-под консервов и футлярами!
- Но что за сумасброд этот ученый, он даже не потрудился указать свой
адрес!
- Адрес? Ищите его в колодце звездочета! - ответил граф, намекая на
известную басню Лафонтена.
- Вполне возможно, но где колодец?
Вопрос капитана Сервадака остался без ответа. Может быть, составитель
документа жил на каком-нибудь уцелевшем островке, который пока еще не
попадался "Добрыне"? А может быть, на борту другого корабля, тоже
совершавшего плавание по новому Средиземному морю? Но кто мог это знать!
- Во всяком случае, - заметил Прокофьев, - если документ составлен не
ради шутки, а это доказывают приводимые в нем цифры, то он позволяет
сделать два важных вывода. Во-первых, скорость Галлии уменьшилась на
двадцать три миллиона лье, так как путь, пройденный ею с января по
февраль, равнялся восьмидесяти двум миллионам лье, а в феврале - марте она
прошла только пятьдесят девять миллионов лье. Во-вторых, расстояние Галлии
от Солнца, к пятнадцатому февраля исчислявшееся только в пятьдесят девять
миллионов лье, к первому марта достигло семидесяти восьми миллионов лье,
то есть возросло на девятнадцать миллионов лье. Стало быть, по мере того
как Галлия удаляется от Солнца, скорость ее движения по орбите
уменьшается, что в точности соответствует законам небесной механики.
- Что же отсюда следует? - спросил граф Тимашев.
- Что мы, как я уже говорил, движемся по эллиптической орбите; однако
мы не в состоянии определить ее эксцентриситет.
- Замечу, между прочим, - сказал граф, - что автор записки все время
употребляет название "Галлия". Предлагаю присвоить его нашей новой
планете, а море назвать "Галлийским морем".
- Хорошо, - ответил лейтенант Прокофьев, - под этим названием я и
нанесу его на новую карту.
- А я, - добавил капитан Сервадак, - скажу вот что: право же, наш
ученый молодчина, - он решительно от всего в восторге! Это мне нравится, и
отныне, что бы ни случилось, я буду повторять его слова всегда и везде:
"Nil desperandum!"
Через несколько часов вахтенный матрос оповестил наконец, что на
горизонте виден остров Гурби.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,
повествующая о приеме, оказанном генерал-губернатору острова
Гурби, и о событиях, произошедших во время его отсутствия
Шкуна начала свое плавание 31 января, а прибыла на остров Гурби 5
марта, через тридцать пять суток: по земному летоисчислению это был
високосный год. Но земным тридцати пяти суткам соответствовали семьдесят
галлийских, потому что Солнце прошло через меридиан острова семьдесят раз.
С волнением возвращался Сервадак к последнему уцелевшему клочку
алжирской земли. Не раз во время долгого плавания задумывался он над тем,
найдет ли Гурби на месте, а там и верного Бен-Зуфа. После космического
переворота, так глубоко изменившего поверхность Галлии, у капитана были
все основания тревожиться.
Но опасения Сервадака не оправдались - остров Гурби стоял на своем
месте. Еще издали, приближаясь к гавани в устье Шелиффа, Сервадак заметил
(подробность довольно забавная!), что в футах ста над землей нависло
странное облако. Когда же шкуна подошла к берегу на несколько кабельтовых,
мнимое облако оказалось плотной массой, которая плавно опускалась и
поднималась в воздухе. Тут только Сервадак понял, что это не скопление
паров, а стая птиц, движущихся сплошной стеной, точно сельдь, когда она
идет косяком в воде. Из этой огромной тучи доносился пронзительный писк,
на который отвечали частые ружейные выстрелы.
Шкуна салютовала из пушки, давая знать о своем прибытии, и бросила
якорь в маленькой гавани у устья Шелиффа.
Навстречу "Добрыне" выбежал человек с ружьем и одним прыжком очутился
на прибрежных скалах.
Это был Бен-Зуф.
Сначала он встал на вытяжку на дистанции в пятнадцать шагов, выпучив
глаза, "согласно уставу и насколько это позволяет телосложение", как
говорят сержанты, обучая рядовых, и проделал весь церемониал, принятый при
встрече высокопоставленных лиц. Но солдатское сердце не выдержало, и
Бен-Зуф кинулся целовать руки своему капитану.
Но тут же, вместо обычных приветственных фраз: "Как я рад вас видеть!"
или: "Как я беспокоился за вас!" или: "Как вы долго не возвращались!",
Бен-Зуф разразился криками:
- Ах, негодяи! Ах, разбойники! Хорошо, что вы приехали, господин
капитан! Ох, они, налетчики! Пираты! Подлые бедуины!
- Погоди, Бен-Зуф, на кого ты кричишь? - спросил Гектор Сервадак,
которого витиеватые проклятья денщика навели на мысль, что остров
разгромила шайка арабов.
- На кого ж еще, как не на этих окаянных птиц! - отвечал Бен-Зуф. -
Целый месяц я извожу на них порох, сколько уже их перебил, а они снова
налетают! Дайте им только волю, этим кабилам в перьях и с клювами, - они
не оставят на острове ни зернышка!
Вслед за капитаном Сервадаком на берег сошли граф Тимашев с лейтенантом
Прокофьевым, и все трое убедились, что Бен-Зуф нисколько не
преувеличивает. Хлеб, созревший так быстро во время январской жары, когда
Галлия проходила через свой перигелий, теперь истребляли целые тучи птиц.
Прожорливые пернатые покушались и на собранный урожай, а это представляло
серьезную опасность. Мы говорим "собранный урожай", потому что Бен-Зуф не
сидел сложа руки: на сжатом поле стояли большие скирды хлеба.
Всех этих птиц Галлия унесла с собой, отколовшись от земного шара. Они,
естественно, слетались на остров Гурби, так как нашли здесь поля, луга,
пресную воду, по-видимому, им негде было больше сыскать себе пропитание.
Но голодные птицы собирались жить на счет людей, и с этим приходилось
бороться самым решительным образом.
- Что-нибудь придумаем, - сказал Гектор Сервадак.
- Да что же это я! - спохватился Бен-Зуф. - Не спросил вас даже, как
они там, наши товарищи в Африке?
- Они и сейчас в Африке, - ответил Сервадак.
- Славные ребята!
- Вот только Африки нет! - добавил капитан.
- Как так? А Франция?
- И Франции нет! Она очень далеко от нас, Бен-Зуф!
- А Монмартр?
Это был крик души. И Сервадак в нескольких словах объяснил денщику, что
Монмартр, а с ним и Париж, и Франция, и Европа, да и весь земной шар
находятся в восьмидесяти миллионах лье от острова Гурби. Следовательно,
надо оставить надежду когда-нибудь вернуться на Землю.
- Ну нет, как бы не так! - воскликнул Бен-Зуф. - Я, уроженец Монмартра,
Лоран, по прозвищу Бен-Зуф, не увижу больше Монмартра? Пустяки, господин
капитан, не о обиду будь вам сказано, совершеннейшие пустяки!
И Бен-Зуф покачал головой с таким упрямым видом, что разубеждать его
было бы совершенно бесполезно.
- Хорошо, дружище, - ответил капитан Сервадак, - надейся сколько твоей
душе угодно. Никогда не надо отчаиваться! Наш неизвестный корреспондент
даже сделал эти слова своим девизом. А пока будем устраиваться на острове
так, словно нам предстоит прожить здесь всю жизнь.
Оживленно беседуя, капитан Сервадак и его спутники подошли к гурби,
который Бен-Зуф отстроил заново. Караульня содержалась в полном порядке,
Зефир и Галета были выхолены и сыты. Свою скромную хижину Гектор Сервадак
предоставил гостям и малютке Нине с козочкой Марзи. По дороге Бен-Зуф уже
успел звонко расцеловать и девочку и козу, которые сразу полюбили его.
Затем в гурби состоялся совет, - надо было обсудить план действий на
первое время.
Самым важным был вопрос об устройстве жилища на острове. Как спастись
от жестоких холодов во время полета Галлии по межпланетному пространству?
И долго ли продержатся морозы? Это зависело от эксцентриситета астероида:
могут пройти годы, пока астероид, двигаясь по новой орбите, снова
приблизится к Солнцу. Топлива на острове было недостаточно, мало угля,
мало деревьев; кроме того, не исключалась возможность, что вымерзшая почва
станет бесплодной. Что делать? Как предотвратить нависшую опасность?
Необходимо было найти выход, и немедленно.
Пока, правда, не предвиделось трудностей с запасами продовольствия в
колонии. И, разумеется, недостатка в питьевой воде нечего было опасаться:
по долинам протекали ручьи, и колодцы были полны водой. Кроме того, с
наступлением холодов галлийское море замерзнет, и лед даст сколько угодно
пресной воды, так как не содержит ни крупинки соли.
Что до пищи в прямом смысле этого слова, иначе говоря - белковых
веществ, необходимых для питания человека, то ими островитяне были
обеспечены надолго. Таким обильным источником питания служил, во-первых,
собранный после жатвы хлеб, который оставалось только убрать в амбары, и,
во-вторых, бродивший по острову скот. Возможно, что во время холодов почва
вымерзнет, и новый урожай кормов для скота собрать не удастся.
Следовательно, нужно было принять какие-то меры, и если бы островитяне
смогли вычислить продолжительность обращения Галлии вокруг Солнца, они
узнали бы, какое количество животных нужно сохранить для запасов мяса.
Население Галлии, не считая тринадцати англичан, живших на Гибралтаре и
пока не нуждавшихся в помощи, состояло из восьми русских, двух французов и
маленькой итальяночки. Таким образом, остров Гурби должен был прокормить
одиннадцать человек.
Но едва Сервадак назвал эту цифру, как раздался голос Бен-Зуфа.
- Да нет же, господин капитан! Не хотел бы вам противоречить, но только
счет неверен!
- Что ты хочешь сказать?
- Что нас двадцать два человека!
- Здесь, на острове?
- На острове.
- Может, ты соблаговолишь объясниться, Бен-Зуф?
- Я, господин капитан, не успел вас предупредить. Пока вас не было, к
нам пожаловали гости!
- Гости?
- Да, да! Однако идемте, и вы тоже, господа русские! Увидите, сколько
хлеба сжато, а ведь одних моих рук на это бы не хватило!
- Правда! - сказал Прокофьев.
- Идемте же, это недалеко. Всего два километра. Возьмем с собой ружья!
- Для чего же? Чтобы обороняться? - спросил Сервадак.
- Да не от людей! - отвечал Бен-Зуф. - От птиц, будь они прокляты!
И денщик повел за собой капитана Сервадака, графа Тимашева и лейтенанта
Прокофьева, снедаемых любопытством. Нину с Марзи оставили в гурби.
По дороге капитан Сервадак и его спутники открыли ружейный огонь против
пернатой стаи. Над их головой тучей нависли птицы, тысячами носились дикие
утки, кулики, трясогузки, жаворонки, вороны, ласточки, вперемешку с
морскими птицами - синьгами, чайками, бакланами, и множеством дичи -
перепелами, куропатками, бекасами. Ружья били без промаха по огромной
живой мишени, и птицы падали дюжинами. Это была не охота, а расправа со
вторгшимися грабителями.
Бен-Зуф, чтобы не идти в обход по северному берегу острова, повел своих
спутников наискосок через равнину. Два километра пешеходы прошли за десять
минут благодаря потере в весе и приобретенной легкости. Они остановились
подле большой рощи из смоковниц и эвкалиптов, живописно раскинувшейся у
подошвы холма.
- Ах, негодяи! Ах, разбойники! Бедуины! - завопил вдруг Бен-Зуф, топая
ногами.
- Ты опять о птицах? - осведомился Сервадак.
- Да нет же, господин капитан! Я об этих проклятых бездельниках! Опять
работу бросили! Смотрите сами!
И Бен-Зуф указал на валявшиеся на земле серпы, грабли и косы.
- Вот что, любезный, - заявил капитан Сервадак, которого разбирало
нетерпение, - будет тебе нас морочить! Изволь-ка объяснить, о чем или о
ком идет речь!
- Тес! Слушайте, слушайте! - отвечал Бен-Зуф. - Уж я-то не ошибаюсь!
Все прислушались. Из рощи доносились звуки песни, звон гитары и
ритмичное щелканье кастаньет.
- Испанцы! - воскликнул капитан Сервадак.
- А кто же еще? - ответил Бен-Зуф. - В них хоть из пушек пали, они все
равно будут трещать своими погремушками!
- Откуда же они взялись?
- Послушайте-ка еще! Сейчас вступит старик.
Раздался другой голос; стараясь перекричать музыку, он яростно
бранился.
Сервадак, как и все гасконцы, знал немного по-испански, поэтому слова
песни были ему понятны:
Весел ты; сигару куришь
И купаешься в вине,
Ну, а я мушкет сжимаю
И красуюсь на коне!
А старческий голос, перебивая песню, твердил на ломаном испанском
языке:
- Верните деньги! Отдайте мои деньги! Вернете ли вы, наконец, мои
деньги, подлые махо? [повесы (исп.)]
Но певцы не унимались:
Славна Чиклана кувшинами,
Требухена - лишь пшеницей,
А в Сан-Лукар де Барамеда
Всех прекраснее девицы!
- Я заставлю вас вернуть мне деньги, мошенники! - снова заговорил голос
под щелканье кастаньет. - Вы мне заплатите, клянусь богом Авраама, Исаака
и Иакова, именем Христа и Магомета!
- Ого, черт возьми, да ведь это еврей! - воскликнул Сервадак.
- Это еще не беда, что еврей, - ответил Бен-Зуф, - я знавал евреев,
которые умели делать добро людям. А этот из Германии, да еще из худших ее
краев - вероотступник, у которого нет ни родины, ни совести.
Гектор Сервадак и его спутники хотели было войти в рощу, но
остановились на опушке, пораженные потешным зрелищем. Испанцы плясали свой
национальный танец фанданго, и так как на Галлии их вес уменьшился, они
подпрыгивали чуть ли не на сорок футов в вышину. Зрители еле сдерживали
смех при виде плясунов, взлетавших над кронами деревьев. Их было четверо
дюжих молодцов; взявшись за руки, они увлекали с собой какого-то старика,
и он то возносился вверх, то падал вниз - точь-в-точь Санчо Панса, ставший
жертвой озорной шутки веселых суконщиков из Сеговии.
Гектор Сервадак, граф Тимашев, Прокофьев и Бен-Зуф, пробравшись сквозь
чащу деревьев, очутились на маленькой полянке. Развалясь на траве и
помирая со смеху, двое молодцов подстрекали танцоров. Один перебирал
струны гитары, другой щелкал кастаньетами.
Увидев пришедших, музыканты перестали играть, а плясуны плавно
опустились на землю вместе со своей жертвой.
Охрипший, взбешенный старик бросился к капитану Сервадаку и заговорил
по-французски, но с сильным немецким акцентом:
- Ах, господин генерал-губернатор, меня хотят ограбить! Но, во имя
всевышнего, свершите правосудие!
Сервадак оглянулся на Бен-Зуфа, как бы спрашивая, кому он обязан этим
высоким званием, но денщик закивал, словно говоря: "Ну да, господин
капитан, вы и есть здешний генерал-губернатор! Об этом уж я позаботился!"
Тогда капитан знаком велел старику замолчать; тот сложил руки и
смиренно понурил голову.
Теперь можно было его рассмотреть.
Человек этот, - с виду лет шестидесяти, хотя на самом деле ему минуло
только пятьдесят, - маленький, щуплый, с живыми и хитрыми глазами,
горбоносый, с нечесаными волосами, с желтовато-седой бородкой, с большими
ногами и длинными цепкими руками, воплощал в себе типические и всем
знакомые черты ростовщика, которого нельзя спутать ни с кем. Это был
скряга и стяжатель, с черствым сердцем и гибкой спиной, словно созданной
для низких поклонов. Деньги притягивали его, как магнит железо, а со своих
должников такой Шейлок готов был содрать шкуру. Среди магометан этот
человек выдавал себя за магометанина, среди католиков за христианина, и,
если бы это сулило ему барыш покрупнее, он стал бы язычником.
Его звали Исааком Хаккабутом. Он родился в Кельне, следовательно,
прежде всего был пруссаком, а потом уже немцем. Однако большую часть года,
как он рассказал Сервадаку, Хаккабут плавал на своей тартане. Промышлял он
главным образом торговлей в приморских городах. Эта тартана вместимостью в
двести тонн - поистине плавучий магазин колониальных товаров - поставляла
на побережье всевозможные изделия, начиная с серных спичек и кончая
лубочными картинками из Франкфурта и Эпиналя.
"Ганза" служила Хаккабуту настоящим домом. Он жил на борту тартаны,
потому что у него не было ни жены, ни детей. Экипаж из шкипера и трех
матросов вполне справлялся с легким суденышком, плававшим вдоль берегов
Алжира, Туниса, Египта, Турции, Греции и по левантийским портам. Хаккабут
появлялся там с большими запасами кофе, сахара, риса, табака, тканей,
пороха; там он торговал, выменивал, сбывал старье и в конечном счете
сильно наживался.
Когда разразилась катастрофа, "Ганза" стояла в Сеуте - крайней точке
марокканского побережья. В ночь с 31 декабря на 1 января шкипер с
матросами были на берегу и бесследно исчезли, как и многие другие. Но, как
читатель помнит, катастрофа пощадила утес у Сеуты, расположенный напротив
Гибралтара (хотя выражение "пощадила" здесь едва ли уместно); на этом
утесе спаслись десять испанцев, которые не имели никакого представления о
том, что произошло.
Эти крестьяне, андалузские "махо", беспечные по природе, бездельники по
призванию, так же искусно владевшие навахой, как и гитарой, выбрали своим
вожаком некоего Негрете, который прослыл среди них самым смышленым
человеком лишь потому, что больше других шатался по свету. Велико было их
смятение, когда они увидели, что остались одни без всякой помощи на
Сеутском утесе. Правда, поблизости стояла "Ганза", и они не постеснялись
бы захватить тартану и расправиться с ее владельцем, но никто из них не
умел управлять судном. Однако нельзя же было всю жизнь прожить на скалах,
и, когда иссякли запасы съестного, испанцы заставили Хаккабута взять их на
борт "Ганзы".
Тем временем два английских офицера с Гибралтара нанесли Негрете визит,
о котором уже упоминалось. О чем говорили англичане и испанцы, Хаккабут не
знал. Как бы там ни было, после этой беседы Негрете вынудил Хаккабута
поднять паруса, чтобы доставить его с товарищами поближе к марокканскому
побережью. Хаккабут покорился, но по своей привычке из всего извлекать
выгоду поставил условием, что испанцы заплатят ему за переезд; испанцы
согласились и тем охотнее, что твердо решили не платить ни реала.
"Ганза" отчалила 3 февраля. Дул западный ветер, и управлять тартаной
было легко; вся задача экипажа заключалась в том, чтобы вести судно по
ветру. Неопытные моряки подняли паруса, сами не зная, что ветер несет
корабль к единственному месту земного тара, где их ждет спасение.
И вот в одно прекрасное утро Бен-Зуф увидел на горизонте непохожее на
"Добрыню" судно, которое ветер вскоре пригнал прямо в Шелиффскую гавань, к
бывшему правому берегу реки.
Рассказ Хаккабута дополнил Бен-Зуф, сообщив, что груз судна, еще
нетронутый, может очень пригодиться островитянам. Разумеется, с Хаккабутом
договориться нелегко, но, принимая во внимание обстоятельства, Бен-Зуф не
видел большого греха в том, чтобы отобрать у него товары для общей пользы:
ведь Хаккабуту все равно негде больше торговать.
- Что до тяжбы между хозяином "Ганзы" и его пассажирами, - добавил
Бен-Зуф, - то мы поладили на том, что спор разрешит генерал-губернатор,
когда вернется после осмотра своих владений.
Гектор Сервадак невольно улыбнулся, услышав объяснения Бен-Зуфа, однако
обещал Хаккабуту, что с ним поступят по закону; этим он положил конец
нескончаемым упоминаниям "бога Израиля, Авраама и Иакова".
- А все-таки, - сказал граф Тимашев, когда Хаккабут отошел в сторону, -
как же эти люди с ним расплатятся?
- О, деньги у них есть! - ответил Бен-Зуф.
- У испанцев? - спросил граф. - Вряд ли!
- У них есть деньги, - повторил Бен-Зуф, - я сам своими глазами видел у
них деньги, да еще английские!
- Ах вот оно что! - сказал Сервадак, вспомнив визит английских офицеров
в Сеуту. - Ну что ж, пускай! Придет время - разберемся! А знаете, граф,
ведь на Галлии есть уже представители многих европейских стран!
- Да, капитан, - ответил граф, - на этом осколке земного шара собрались
вместе подданные Франции, России, Италии, Испании, Англии и Германии. Но
Германия, надо признаться, плохо представлена!
- Не слишком ли многого мы требуем? - ответил Сервадак.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ,
в которой капитан Сервадак единогласно избран генерал-губернатором
Галлии, причем он и сам присоединяется к общему решению
"Ганза" доставила на остров десять испанцев, включая двенадцатилетнего
Пабло, тоже спасшегося на Сеутском утесе. Они ...
