Жюль Верн. Гектор Сервадак
страница №7
...ажды, не найдя иного способа обуздать Бен-Зуфа, Сервадак сказал:- Послушай, ты перестанешь называть меня монсеньером?
- Как вам угодно, монсеньер, - ответил Бен-Зуф.
- Да знаешь ли ты, упрямая твоя голова, какой проступок ты совершаешь?
- Нет, монсеньер.
- Так ты даже не знаешь, что значит это слово, и употребляешь его, не
понимая смысла?
- Да, монсеньер.
- Так вот, - это слово по-латыни означает "мой старик", и, обращаясь
так к своему начальнику, ты нарушаешь субординацию.
И уверяю вас, после этого урока из словаря Бен-Зуфа навсегда исчез
титул, присвоенный капитану.
Между тем суровые холода, ожидавшиеся во второй половине марта, все не
наступали, и новоселы, которым морозы грозили заточением в Улье Нины, даже
совершали прогулки по побережью и вглубь нового материка. Они обследовали
его в радиусе пяти-шести километров от Теплой Земли, но кругом
простиралась все та же мрачная каменная пустыня, лишенная даже признака
растительности. Замерзшие тоненькие ручейки и выпавший кое-где снег
говорили о том, что на поверхности Галлии есть вода. Но сколько веков
должно было пройти, чтобы в этом каменистом грунте могла пробить себе
русло река и докатиться до моря! И что представлял собой тот однородный
массив, которому галлийцы дали название Теплой Земли? Остров? Материк?
Простирался ли он вплоть до Южного полюса? Галлийцы были лишены
возможности ответить на этот вопрос, ибо никакая экспедиция не смогла бы
пробраться сквозь непроходимый лес кристаллов.
Правда, капитан Сервадак и граф Тимашев составили себе общее
представление о местности, осмотрев ее с вершины вулкана, расположенного
на крайней оконечности мыса Теплой Земли. Высота вулкана достигала
приблизительно девятисот или тысячи метров над уровнем моря. Это была
огромная глыба сравнительно правильной формы, напоминающей форму
усеченного конуса. У самого среза верхушки открывался узкий кратер, откуда
извергалась расплавленная масса; над кратером клубился столб испарений,
словно исполинский султан на шляпе.
Если бы такой вулкан вдруг оказался на земле, подниматься на него было
бы трудно и утомительно. Его крутых склонов и гладких откосов не одолели
бы самые завзятые альпинисты. Во всяком случае, такое восхождение далось
бы нелегко и потребовало бы большой затраты сил. А на Галлии Сервадак и
граф, благодаря тому, что значительно уменьшился их вес и увеличилась их
мускульная сила, совершали чудеса ловкости и выносливости. Пожалуй, даже
серна не прыгала бы с таким проворством, как они, со скалы на скалу, птица
не перепорхнула бы легче с одного каменного зубца на другой над самой
бездной. Они поднялись на вершину высотой в три тысячи футов всего за час,
а добравшись до кратера, чувствовали усталость не большую, чем если бы
прошли полтора километра по ровному месту. Нет, решительно, жизнь на
Галлии при всех ее неудобствах имела свои достоинства!
Осмотрев местность с вершины горы в подзорную трубу, наши исследователи
убедились, что общий вид астероида всюду совершенно одинаков. На севере -
огромное Галлийское море, гладкое, словно зеркало; было почти полное
безветрие, - казалось, весь воздух застыл от холода, царившего в верхних
слоях атмосферы. В туманной дали чернела еле видная точка - остров Гурби.
На востоке и западе расстилалась та же водная пустыня, безжизненная, как
всегда.
На юг, далеко за линию горизонта, уходила Теплая Земля. Эта часть
материка напоминала огромный треугольник, вершину которого и представлял
собой вулкан; основание же терялось вдали. Казалось, для человека,
смотревшего вниз с высоты вулкана, неровности почвы должны были бы
сглаживаться, однако Сервадак и граф ясно видели, что местность
непроходима. Миллионы шестигранных призм торчали из-под земли, делая ее
совершенно недоступной для пешехода.
- Воздушный шар или крылья! - воскликнул капитан Сервадак. - Вот что
нам нужно, чтобы обследовать нашу новую территорию! Тьфу ты, пропасть! Нас
носит по вселенной на какой-то кристаллической штуке. А уж она-то наверное
представляет не меньший интерес, чем иные музейные редкости, хранящиеся
под стеклом!
- Заметили вы, капитан, - сказал граф, - как отсюда ясно видна выпуклая
поверхность Галлии? Стало быть, нас отделяет от линии горизонта
сравнительно небольшое расстояние.
- Заметил, граф, - отвечал Сервадак. - Здесь повторяется то же явление,
которое я наблюдал, глядя вниз со скал острова Гурби. А если бы с высоты в
один километр смотрел наблюдатель на Земле, линия горизонта отстояла бы от
него значительно дальше.
- Да, земной шар куда больше, чем наш галлийский сфероид, - сказал
граф.
- Конечно, но Галлия достаточно велика для нынешнего населения. Правда,
площадь плодородной земли на планете сводится всего к тремстам пятидесяти
гектарам на острове Гурби.
- Да и то, капитан, эта земля родит только два-три летних месяца, а
зимой будет бесплодна - почем знать? - на многие тысячи лет.
- Что же вы хотите, - улыбнулся Сервадак. - Нас поместили на Галлии, не
спросив нашего согласия, остается только отнестись к этому по-философски!
- Не только по-философски, капитан, но и с благодарностью к тому, кто
зажег лаву в этом вулкане. Мы бы погибли от холодов, если бы подземный
огонь Галлии не нашел себе здесь выхода.
- И я твердо надеюсь, граф, что этот огонь не потухнет до конца.
- Какого конца?
- Какой будет угоден богу. Он знает, что нас ждет, ибо он один
всеведущ.
Бросив последний взгляд на окружавшие их сушу и море, капитан Сервадак
и граф Тимашев собрались было уходить. Но перед уходом они решили
осмотреть кратер. Их поразило, что извержение вулкана носит до странности
спокойный характер. Оно не сопровождалось грохотом и оглушительными
взрывами, как обычно при извержении лавы и вулканических пород. Это
относительное спокойствие не могло не привлечь внимания обоих
исследователей. Лава даже не кипела. Жидкая раскаленная масса непрерывно
заполняла кратер, переливаясь через его края, словно вода тихого озера,
стекающая в канал. Да позволено будет такое сравнение: кратеру полагалось
бы клокотать, как стоящему на огне котлу, из которого бежит кипящая ключом
вода, а между тем он походил скорее на чашу, полную до краев, из которой
вода струилась медленно, почти бесшумно. Итак, огнедышащая гора не
выбрасывала никаких продуктов извержения, кроме лавы. С клубами дыма,
венчавшими его верхушку, не вырывались ни раскаленные камни, ни пепел.
Этим и объяснялось, что подножье вулкана не было засыпано кусками пемзы,
обсидиана и других минералов вулканического происхождения, которые обычно
усеивают подступы к вулканам. Не встречалось здесь и валунов, потому что
Галлия никогда еще не носила на себе покрова ледников.
Как заметил Сервадак, своеобразный характер этого действующего вулкана
служил счастливым предзнаменованием, вселяя надежду, что извержение будет
длиться бесконечно долго. Любая крайность - будь то в человеческом чувстве
или явлении природы - обречена на быстротечный конец. Всесокрушающие бури,
равно как и неистовые страсти, никогда не бывают продолжительными. А здесь
жидкий огонь струился так безбурно, так спокойно, что, казалось, его
питает неистощимый источник. Тому, кто посетил Ниагарский водопад и
любовался его водами, мирно ниспадающими по ступенчатому ложу потока, и в
голову не придет, что они когда-нибудь прекратят свой бег. Нечто подобное
испытывали и люди, стоявшие на вершине галлийского вулкана, и поэтому не
хотела верить, что дана из его кратера не будет течь вечно.
Этот же день был примечателен переходом одной из стихий Галлии в новое
физическое состояние; на сей раз способствовали этому сами колонисты.
После их окончательного переселения с острова Гурби на Теплую Землю им
было необходимо ускорить замерзание Галлийского моря. Путь по льду
облегчал сообщение с островом, выиграли бы от этого и охотники, получив
более обширное поле деятельности. Итак, в тот день капитан Сервадак, граф
Тимашев и лейтенант Прокофьев собрали все население на высокой прибрежной
скале, которою заканчивался мыс.
Вода в море не застывала, хотя была довольно низкая температура. Это
объяснялось ее полной неподвижностью: морскую поверхность не волновало ни
малейшее дуновение ветра. Как известно, в этих условиях вода не
превращается в лед даже при температуре на несколько градусов ниже нуля,
но простого сотрясения достаточно для того, чтобы она мгновенно замерзла.
В назначенный час явилась также и маленькая итальяночка со своим юным
другом Пабло.
- Поди сюда, моя голубка, - подозвал ее капитан Сервадак, - и скажи
нам, сумеешь ли ты бросить в море кусок льда?
- Конечно, - ответила девочка, - но только мой друг Пабло бросил бы
ледышку куда дальше!
- А ты все-таки попробуй!
И Гектор Сервадак вложил кусочек льда в детскую ручонку, сказав:
- Смотри во все глаза, Пабло! Увидишь, какая волшебница наша Нина!
Нина размахнулась, и льдинка полетела в водную гладь...
И тут же раздался оглушительный скрежет и треск, подхваченный где-то
далеко, за пределами горизонта: вся вода на поверхности Галлийского моря
мгновенно превратилась в лед!
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ,
повествующая о чрезвычайно важном событии, которое
повергло в волнение всю галлийскую колонию
Двадцать третьего марта после захода солнца на противоположной стороне
горизонта показалась Луна, и галлийцы увидели, что она вступила в
последнюю четверть.
Таким образом, спутник Галлии за четыре дня перешел от фазы полнолуния
к фазе последней четверти; это означало, что период видимости галлийской
луны длится около недели, а лунный месяц - всего лишь пятнадцать,
шестнадцать дней. Следовательно, лунный месяц на Галлии сократился вдвое,
как и солнечные сутки.
Через три дня, 26 марта, Луна была уже в соединении с Солнцем и,
померкнув в его лучах, стала невидимой.
- Вернется ли она? - с тревогой спрашивал Бен-Зуф, который особенно
близко к сердцу принимал судьбу спутника Галлии, потому что первый
возвестил появление Луны.
И в самом деле, после стольких необъяснимых космических явлений страхи
Бен-Зуфа были довольно основательны.
Двадцать шестого марта при необыкновенно ясной погоде и сухом воздухе
температура упала до двенадцати градусов ниже нуля.
На каком расстоянии от Солнца находилась теперь Галлия? Какой путь она
прошла по своей орбите с того дня, которым помечена последняя записка
неизвестного ученого? Ответить на этот вопрос не был в состоянии ни один
из обитателей Теплой Земли. Видимое уменьшение солнечного диска уже не
могло служить основой даже для самого приблизительного вычисления. К
сожалению, таинственный астроном перестал сообщать о результатах своих
наблюдений. Капитан Сервадак больше всех сокрушался о том, что оборвалась
своеобразная переписка с земляком, - он по-прежнему придерживался мнения,
что автор записок - француз.
- Почем знать, - говорил капитан Сервадак, - может быть, наш астроном
посылал нам письма в разных футлярах или бочонках, но они не дошли ни до
острова Гурби, ни до Теплой Земли. А теперь море замерзло, и у нас нет
никакой надежды получить весточку от этого чудака!
Как читателю уже известно, море действительно замерзло. Вода перешла из
жидкого состояния в твердое при тихой погоде и при полном безветрии.
Вследствие этого ледяной покров был гладким и ровным, точно на замерзшем
пруде или катке клуба конькобежцев. Кругом ни единого бугорка, ни малейшей
впадинки, ни-одной трещины. От края до края тянулась зеркально-гладкая
ледяная поверхность.
Как резко отличалась эта картина от вида полярных морей на Земле! Там
льдины, айсберги, торосы под напором ветра ломаются и громоздятся друг на
друга, ежеминутно теряя равновесие и опрокидываясь. Такие ледяные поля
представляют собой беспорядочное скопление ледяных глыб, смерзающихся
самым причудливым образом, и плавучих гор с шатким основанием,
превосходящих высотой мачты крупных китобойных судов.
Ничто не постоянно в этих арктических или антарктических океанах; там
все находится в вечном движении; ведь ледяной покров не обладает
прочностью металла - поэтому при первом же порыве ветра, при легком
колебании температуры картина сразу меняется. Это похоже на беспрерывную
смену сказочно прекрасных декораций. Здесь же, на Галлии, морская гладь
приняла устойчивую и определенную форму, более определенную, чем когда она
была открыта для всех ветров. Она превратилась, - и надолго, вероятно, - в
необозримую белую равнину, более плоскую, чем пески Сахары или русские
степи. С усилением морозов панцирь, сковавший воды Галлийского моря, будет
становиться все плотнее; он останется столь же твердым до наступления
оттепели... если только оттепель когда-нибудь наступит!
Русские, привыкшие к виду северного моря, к его неровному ледяному
покрову, с удивлением, но и с удовольствием смотрели на спокойную гладь
застывшего Галлийского моря: его безукоризненно ровный лед сулил раздолье
для конькобежцев. На "Добрыне" нашлись всех размеров коньки, которые и
были предоставлены в распоряжение любителей этого спорта. Таких оказалось
множество. Русские научили испанцев бегать на коньках, и вскоре в
безветренные и ясные дни, когда мороз не слишком щипал щеки, не осталось
ни одного галлийца, который не выписывал бы на льду изящнейшие пируэты.
Малютка Нина и юный Пабло совершали чудеса ловкости, вызывая всеобщее
одобрение. А капитану Сервадаку вообще легко давались все виды
гимнастических упражнений, поэтому он вскоре достиг на этом спортивном
поприще такого же совершенства, как его учитель граф Тимашев. Блистал
своим искусством и Бен-Зуф; правда, ему и прежде уже не раз доводилось
бегать на коньках на огромном монмартрском катке, который "ничуть не
меньше моря"!
Этот сам по себе здоровый вид спорта был полезен еще и тем, что
отвлекал жителей Теплой Земли от мрачных мыслей. Кроме того, коньки могли
служить быстрым способом передвижения. Так, лучший конькобежец Галлии -
лейтенант Прокофьев - неоднократно пробегал на коньках расстояние между
Теплой Землей и островом Гурби, то есть десять лье за два часа.
- Вот что заменит на Галлии железные дороги старого мира, - шутил
капитан Сервадак. - В сущности коньки те же рельсы, только укрепленные на
ноге путешественника и передвижные!
Между тем температура неуклонно падала, и термометр показывал в среднем
пятнадцать - шестнадцать градусов мороза. С уменьшением тепла уменьшалась
и сила света, точно Луна все время закрывала собой солнечный диск, как при
солнечном затмении, На все окружающее легла какая-то мрачная тень, навевая
тоску. Это вызывало у всех состояние душевной подавленности, с которым
приходилось бороться. Но разве могли изгнанники земного мира, прежде
находившиеся в гуще кипучей человеческой деятельности, не ощущать пустоты,
царившей вокруг них? Разве они в силах были забыть о том, что Земля, уже
сейчас находящаяся на миллионы лье от Галлии, продолжает удаляться? Разве
они смели надеяться увидеть Землю снова, когда оторвавшийся от нее осколок
уносил их все дальше в межпланетное пространство? И кто мог утверждать,
что этот осколок не покинет когда-нибудь пределов солнечной системы и не
унесется в звездные миры, где станет вращаться вокруг нового солнца?
Пожалуй, из всей галлийской колонии только граф Тимашев, капитан
Сервадак и лейтенант Прокофьев отдавали себе отчет в происходящем. Тем не
менее их товарищи, хотя и не посвященные в тайны грозного будущего, смутно
чувствовали, что происходит нечто беспримерное в истории человечества. Так
возникла необходимость отогнать от них мрачные мысли, заставляя их то
учиться, то развлекаться, а катание на коньках внесло приятное оживление в
однообразие трудовых будней.
Сказав, что все жители Теплой Земли в большей или меньшей степени
увлеклись этим спасительным занятием, мы, конечно, не имели в виду
Хаккабута.
Дело в том, что Хаккабут, несмотря на сильные морозы, ни разу не
показывался с той самой поры, как его привезли на Теплую Землю. На "Ганзу"
никто не заглядывал, потому что Сервадак строго запретил общаться с
Хаккабутом. Но судя по тому, что из трубы, выведенной из его каюты, шел
дымок, хозяин тартаны никуда не отлучался. Как ни старался он беречь
топливо, он сам себя вводил в расход, отказываясь перейти в Улей Нины, где
к его услугам было даровое отопление лавой. И все же он предпочитал жечь
свой уголь, лишь бы не расставаться с "Ганзой". Кто бы тогда охранял
драгоценный груз на его судне?
Впрочем, тартана и шкуна были установлены таким образом, что могли
выдержать длительную зимовку, - об этом позаботился лейтенант Прокофьев.
Оба судна прочно стояли в бухте, закованные в ледяную броню. Но в целях
предосторожности галлийцы, по примеру зимовщиков в полярных морях,
обкололи лед вдоль корпусов обоих судов. При этом лед скопляется только
под килем и не давит на бока корабля, грозя раздробить судно на мелкие
щепки. Если же уровень ледяной поверхности моря поднимется, то вместе с
ним поднимутся шкуна и тартана, а после таяния они, надо полагать,
восстановят свою нормальную осадку.
Итак, Галлийское море уже замерзло на всем протяжении, и, посетив
остров Гурби, Прокофьев убедился в том, что необозримый ледяной покров
простирается на север, восток и запад.
Лишь один уголок огромного водного бассейна составлял исключение - то
озерко у центральной пещеры, куда ниспадал огненный поток расплавленной
лавы. Здесь, среди скал, вода не замерзала, и ледяная корочка,
образующаяся на морозе, мгновенно растапливалась. При соприкосновении с
лавой вода закипала и на ее клокочущей поверхности непрерывно всплывали
пузырьки. Казалось бы, этот сохранившийся кусочек моря должен был бы
привлекать рыболовов, но, как говорил Бен-Зуф, "вареная рыба не клюет".
В первых числах апреля погода переменилась, небо стало пасмурным,
однако температура не поднималась. Дело в том, что падение температуры
зависело здесь не от каких-либо особых атмосферных условий или от большей
или меньшей влажности воздуха. В полярных областях земного шара,
подверженных влиянию атмосферных условий, скачки температуры целиком
зависят от того, куда перебросится ветер. На Галлии этого быть не могло.
Холод, царивший на новом сфероиде, не да вал значительных колебаний
температуры, так как вызывался постепенным удалением планеты от источника
света и тепла; он должен был непрерывно усиливаться до тех пор, пока не
достигнет температуры, являющейся, по данным Фурье, предельной
температурой мирового пространства.
Примерно тогда же, в начале апреля, разразилась настоящая буря; то была
буря без дождя и снега, но ветер бушевал с небывалой силой. Ворвавшись в
пещеру, служившую общим залом, ураган привел к самым неожиданным
последствиям: он с такой силой оттеснил внутрь огненную завесу,
ниспадавшую над наружным выходом из зала, что пришлось спасаться от
вторжения раскаленной лавы. Зато нечего было больше бояться, что она
потухнет: ураган насытил ее кислородом, и ее пламя разгорелось еще ярче,
словно от мощного поддувала в огромной печке. Несколько раз под яростным
натиском вихря огненная завеса на мгновение распахивалась, и в зал
проникал леденящий ветер, но текучее пламя, пропустив волну освежающего
воздуха, смыкалось снова.
Четвертого апреля вновь народившаяся луна появилась на небосклоне в
виде узкого серпа. Итак, после восьмидневного отсутствия, как и следовало
ожидать, исходя из известного уже периода ее обращения вокруг Галлии, она
снова возвратилась. К превеликому удовольствию Бен-Зуфа, его более или
менее основательные опасения, что колонисты больше не увидят своей луны,
не оправдались: новый спутник планеты, по-видимому, решил аккуратно нести
свою службу, совершая положенный ему двухнедельный обход вокруг Галлии.
Читатель, вероятно, помнит, что растения и злаки произрастали только на
острове Гурби и что птицы, перенесенные вместе с людьми на Галлию,
устремились именно к этому возделанному клочку земли. Пока стояли теплые
дни, там было вдоволь пищи, и пернатые целыми тучами слетались на остров
со всех концов астероида.
Однако с наступлением морозов поля оделись снегом, а затем снег сменила
ледяная кора, и даже самые крепкие птичьи клювы не в силах были пробить
толщу льда, покрывшую почву. Так начался великий перелет пернатых;
руководимые инстинктом, они стаями перекочевывали на Теплую Землю.
Правда, новый материк не мог предоставить им пищу, зато он был обитаем.
Теперь птицы не только не избегали, но даже искали человека. Отбросы,
которые ежедневно выкидывались наружу из подземных галерей, исчезали
мгновенно, но их не хватало, чтобы насытить тысячи представителей всех
видов птичьей породы. Вскоре несколько сотен пернатых, доведенных до
отчаяния голодом и холодом, отважились проникнуть в узкий туннель и свить
гнезда внутри Улья Нины.
Пришлось возобновить войну с птицами, потому что от них в конце концов
не стало житья. Борьба с ними превратилась в развлечение, и охотники
колонии истребляли их беспощадно. Птиц было такое множество, что они
наводнили весь Улей. Изголодавшиеся и дерзкие, они врывались в столовую и
выхватывали куски мяса или хлеба прямо из рук обедавших. В них Швыряли
камнями, палками, стреляли, но окончательно избавиться от незваных гостей
удалось только после беспощадного, продолжительного истребления; несколько
пар птиц оставили для сохранения породы.
Главным распорядителем охоты на птиц был Бен-Зуф. Как он бесновался,
как надрывал глотку! Какой только сочной солдатской бранью не осыпал
несчастных пернатых! И сколько же было съедено за последние дни вкусной
дичи - диких уток, шилохвосток, куропаток, вальдшнепов, куликов! Мы даже
подозреваем, что охотники с особым усердием преследовали именно этих птиц.
Наконец, в Улье Нины стал восстанавливаться порядок. Уже осталось не
больше сотни непрошенных гостей, угнездившихся в расщелинах скал. Выжить
их было нелегко, и мало-помалу эти втируши возомнили себя хозяевами и
принялись свято охранять свой дом от чужаков. Так был заключен мир и союз
между обеими враждующими сторонами, отныне совместно отстаивавшими
неприкосновенность своих общих владений; по молчаливому соглашению
колонисты позволили этим упрямцам исполнять обязанности местной полиции. И
как же они старались! Злосчастная птица, которая имела неосторожность
залететь в галерею, не пользуясь особыми правами и привилегиями,
немедленно изгонялась или умерщвлялась своими безжалостными сородичами.
Пятнадцатого апреля у входа в главную галерею внезапно раздались крики:
Нина звала на помощь.
Услышав ее голос, Пабло опередил спешившего к ней Бен-Зуфа и бросился
на выручку своей подружки.
- Ко мне, ко мне! - кричала Нина. - Они хотят его убить!
Пабло увидел, что девочка отбивается от нападающих на нее крупных чаек.
Вооружившись палкой, он бросился в бой и разогнал крылатых морских
хищников, несмотря на то, что они несколько раз пребольно клюнули его в
голову.
- Что случилось? - спросил он Нину.
- Погляди сам, Пабло! - И девочка протянула ему птицу, которую прятала
на груди, спасая от чаек. Подоспевший Бен-Зуф взял ее из рук Нины, говоря:
- Да это голубь!
Бен-Зуф не ошибся, птица оказалась голубем да еще, по-видимому,
почтовым, потому что концы его крыльев были подрезаны полукругом и чуть
укорочены.
- Ого, - вскричал Бен-Зуф, - клянусь всеми монмартрскими святыми, у
него на шее висит пакетик!
Через несколько минут голубь был доставлен капитану Сервадаку, и
колонисты, столпившись в зале, с жадным интересом рассматривали птицу.
- Наш ученый снова дает о себе знать! - воскликнул Сервадак. - Теперь,
когда море замерзло, он послал письмо с почтовым голубем. Ах, если бы он
хоть на этот раз догадался назвать себя, а главное - указать место, где он
находится!
Угол маленького пакета, висевшего на шейке голубя, был оторван во время
сражения с чайками. Сервадак вскрыл конверт и вынул записку, которая в
нескольких скупых словах сообщала следующее:
"Галлия.
Пройденный путь с 1 марта по 1 апреля - 39 700 000 лье
Расстояние от Солнца - 110 000 000 лье
Во время пути притянула Нерину.
Запас продовольствия кончается и..."
Что было написано дальше, осталось неизвестным, ибо чайки оторвали
кончик записки.
- Проклятье! Какая неудача! - вскричал Гектор Сервадак. - В конце он,
наверное, проставил свою подпись, число и место отправления письма. На
этот раз оно написано сплошь по-французски, - автор его, конечно, француз!
И подумать только, что мы не можем помочь этому бедняге!
Граф Тимашев и лейтенант Прокофьев вернулись к месту птичьего побоища,
надеясь найти хоть обрывок письма, где сохранилось бы имя, подпись или
какая-нибудь пометка, способная навести на верный след. Но поиски
оказались напрасными.
- Неужели же мы так никогда и не узнаем, где находится последний
оставшийся в живых человек? - воскликнул Сервадак.
И вдруг раздался голосок Нины:
- Зуф, друг мой, смотри, смотри скорее!
И бережно держа голубя обеими руками, она протянула его Бен-Зуфу.
На левом крыле птицы виднелось клеймо, в нижней части которого
значилось то единственное слово, которое так важно было узнать:
"ФОРМЕНТЕРА".
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ,
в которой капитан Сервадак и лейтенант Прокофьев находят,
наконец, ключ к занимавшей их космической загадке
- Форментера! - в один голос воскликнули граф Тимашев и капитан
Сервадак.
Так называется небольшой остров Балеарского архипелага в Средиземном
море. Слово "Форментера" открыло, наконец, местопребывание неизвестного
корреспондента. Но что делал француз на Балеарских островах и жив ли он
еще?
Очевидно, именно с берегов Форментеры исходили его послания, в которых
ученый сообщал, как проходил по своей орбите осколок земного шара,
названный им Галлией.
Во всяком случае, судя по записке, доставленной почтовым голубем,
французский астроном 1 апреля, то есть две недели тому назад, был еще на
своем наблюдательном посту. Однако последняя депеша существенно отличалась
от прежних тем, что автор ее не изъявлял никакого удовольствия по поводу
происходящего: никаких "Va bene", "all right", "nil desperandum". Более
того, на сей раз послание, написанное целиком по-французски, было прямой
мольбой о помощи, ведь запас провианта на Форментере кончался.
Все эти соображения коротко изложил капитан Сервадак.
- Друзья мои, - заключил он, - мы должны тотчас же отправиться на
помощь к погибающему...
- Или к погибающим, - поправил граф Тимашев. - Я готов вас
сопровождать, капитан.
- "Добрыня", несомненно, проходил близ Форментеры, когда мы делали
разведку у Балеарских островов, - заговорил лейтенант Прокофьев. - Если мы
тогда не заметили никакой земли, значит от Балеарского архипелага остался
только крохотный островок, как от Гибралтара и Сеуты.
- Как ни мал этот островок, мы его найдем, - заявил Сервадак. -
Скажите, лейтенант, какое расстояние между Теплой Землей и Форментерой?
- Около ста двадцати лье, капитан. Разрешите полюбопытствовать, каким
способом вы предполагаете туда добраться?
- Пешком, очевидно, раз море не судоходно, - ответил Гектор Сервадак, -
вернее, на коньках. Не так ли, граф?
- Я иду с вами, капитан, - сказал граф, в котором призыв облегчить
человеческое страдание всегда находил горячий и быстрый отклик.
- Отец, - с волнением заговорил Прокофьев, - я хотел бы высказать одно
соображение, но не для того, чтобы помешать тебе выполнить свой долг,
напротив - для того, чтобы помочь.
- Говори.
- Предположим, что вы пойдете вдвоем по льду. Однако мороз крепкий,
двадцать два градуса, и с юга дует резкий ветер, при котором переносить
такую температуру особенно тяжело. Допустим, что вы пройдете за день
двадцать лье. Стало быть, до Форментеры вы доберетесь дней через шесть. А
ведь вам придется нести на себе провиант не только для вас обоих, но и еще
для одного человека или нескольких людей - для тех, кого надо спасать...
- Мы пойдем в поход по-солдатски - с мешком за плечами, - перебил его
Сервадак, не желая признавать, что переход не просто труден, но и
невозможен.
- Допустим, - холодно ответил Прокофьев. - Однако в пути вам не раз
придется делать привал. Между тем кругом сплошная гладкая ледяная
поверхность и вам негде вырубить себе даже подобие землянки, как это
делают, к примеру, эскимосы.
- Мы будем идти день и ночь без отдыха, - сказал Сервадак, - и дойдем
до Форментеры не через шесть, а через три, через два дня!
- Хорошо, капитан. Допустим и это: вы дойдете за два дня, хотя это
физически невозможно. Но чем вы поможете людям, которых застанете на
острове обессилевшими от голода и холода? Если они при смерти и вы
возьмете их с собой, вы доставите на Теплую Землю только трупы.
Речь лейтенанта Прокофьева произвела на слушателей сильное впечатление,
с полной убедительностью доказав, что экспедиция в этих условиях
неосуществима. Всем стало ясно, что капитан Сервадак с графом, оказавшись
на огромном и открытом ледяном поле, при первом же буране свалятся с ног и
больше не встанут.
Однако Гектор Сервадак, увлекаемый чувством долга и сострадания к
ближнему, все еще пытался спорить против очевидности и упрямо отказывался
внять разумным доводам лейтенанта Прокофьева. Верный Бен-Зуф стал на
сторону Сервадака и объявил, что готов "подписать свою подорожную вместе с
капитаном", если граф колеблется.
- Так как же, граф? - спросил Сервадак.
- Я поступлю, как вы, капитан.
- Нельзя же бросать людей на произвол судьбы, когда у них нет пищи, а
может статься, и крова над головой!
- Конечно, Нельзя, - ответил граф и, обращаясь к Прокофьеву, сказал: -
Если есть только один способ добраться до Форментеры - тот, который ты
отвергаешь, мы принимаем этот единственный способ, и да поможет нам бог!
Лейтенант не отозвался, погруженный в глубокое раздумье.
- Ах, если бы у нас были сани! - воскликнул Бен-Зуф.
- Сделать сани нетрудно, - сказал граф, - но где взять собак или оленей
в упряжку?
- А наши лошади? Разве нельзя их так подковать, чтобы они не скользили
на льду? - возразил Бен-Зуф.
- Они не вынесут мороза и падут по дороге, - ответил граф.
- Пускай, - сказал Сервадак. - Рассуждать некогда. Сделаем сани и...
- Сани у нас есть, - прервал его лейтенант Прокофьев.
- Тогда запряжем в них лошадей...
- Нет, капитан. У нас есть двигатель более мощный и быстрый, чем
лошади, которым не под силу такой изнурительный путь.
- Что же это? - спросил граф.
- Ветер, - отвечал Прокофьев.
Ну конечно же, ветер! В Америке он служит превосходным двигателем для
парусных саней, или, иначе говоря, для буера. Такие сани мчатся по
просторам прерий со скоростью пятидесяти метров в секунду, то есть ста
восьмидесяти километров в час. Между тем на Галлии дул в это время сильный
южный ветер, который мог сообщить буеру скорость от двенадцати до
пятнадцати лье в час. И не успеет Солнце дважды взойти на небосклоне
Галлии, как экспедиция достигнет Балеарских островов, вернее, уцелевшего
островка Балеарского архипелага.
Двигатель был готов к услугам путешественников. Отлично. Но Прокофьев
сказал, что есть и сани. И в самом деле, разве двенадцатифутовая гичка
"Добрыни", вмещающая пять-шесть человек, не может служить санями? Нужно
только поставить ее на два железных фальшкиля, которые, поддерживая ее с
боков, заменят полозья. А много ли времени понадобится механику "Добрыни",
чтобы поставить гичку на фальшкили? Да всего несколько часов! Попутный
ветер наполнит паруса буера, я легкое суденышко полетит с
головокружительной скоростью по ледяной зеркальной глади без единого
бугорка, впадинки или трещинки! Мало того, гичку можно превратить в крытые
сани при помощи деревянных планок, обтянутых парусиной. Это защитит от
ненастья и спасательную экспедицию и спасенных. А если добавить еще
меховые шубы, запас продовольствия и горячительных напитков, да еще
переносную спиртовую печку, то путешественники с комфортом доедут до
Форментеры и привезут спасенных людей на Теплую Землю.
Это был самый простой и остроумный выход. И только одно возражение
сохраняло свою силу: ветер благоприятствовал при рейсе на север, но что
будет, когда придется повернуть назад, на юг?
- Пустяки, - отвечал на это Сервадак, - главное - доехать. А там
придумаем, как вернуться Обратно!
Впрочем, если буер не может идти в бейдевинд так же хорошо, как
парусная шлюпка, которая противодействует дрейфу при помощи руля, то
фальшкили буера, врезаясь в лед, позволят ему лавировать против ветра,
чтобы пробиться на юг. Но об этом еще рано было думать.
Механик "Добрыни", взяв себе в подручные нескольких матросов, тотчас же
принялся за дело. Они поставили гичку на железные полозья, спереди
загнутые кверху, перекрыли ее легкой крышей, напоминавшей рубку на палубе,
сделали металлическое весло, чтобы управлять, буером, погрузили провиант,
инструменты, одеяла, и к заходу солнца все было готово.
Но тут лейтенант Прокофьев попросил графа уступить ему свое место.
Буеру нельзя брать больше двух пассажиров, доказывал он, потому что на
обратном пути прибавятся еще люди; к тому же один из двух должен быть
опытным моряком, умеющим управлять парусами и определять курс.
Граф долго упорствовал в своем желании ехать и сдался только после
настоятельных просьб Сервадака заменить его в колонии на время отсутствия.
Путешественникам предстояли тяжелые испытания. Буер подстерегало множество
опасностей. Стоит налететь буре посильнее, и хрупкая ладья на полозьях не
в силах будет ей противиться, а если уж капитану Сервадаку не суждено
вернуться на Теплую Землю, кто, как не граф, может стать достойным главой
колонии?.. В конце концов граф согласился остаться.
Однако сам Сервадак наотрез отказался уступить кому-либо свое место в
экспедиции. Он не сомневался в том, что призыв о помощи исходил от
француза, и считал себя обязанным в качестве французского офицера первым
оказать помощь и поддержку соотечественнику.
Шестнадцатого апреля на рассвете капитан Сервадак и лейтенант Прокофьев
сели в буер. Охваченные волнением товарищи провожали их в неведомый путь
при двадцатипятиградусном морозе по необъятной ледяной пустыне. С тяжелым
сердцем простился Бен-Зуф со своим капитаном. Испанцы и русские наперебой
пожимали руки отъезжающим. Граф обнял храброго француза, расцеловался со
своим верным Прокофьевым. Трогательную сцену расставания завершил нежный
поцелуй Нины, чьи большие глаза были полны слез. Затем на буере подняли
паруса, и лодка на полозьях, словно подхваченная могучим крылом, в
мгновение ока скрылась из вида.
Паруса ее состояли из грота и кливера, поставленных таким образом,
чтобы можно было идти с попутным ветром. Буер несся с большой скоростью, -
по определению его пассажиров, не меньшей, чем двенадцать лье в час. В
крыше было устроено отверстие, откуда закутанный в теплый башлык Прокофьев
следил, сверяясь с компасом, чтобы буер держал курс по прямой линии к
Форментере.
Парусные сани шли изумительно плавно. В них не ощущалось ни малейшей
тряски, от которой не избавлены пассажиры в поездах даже на лучших
железных дорогах. Лодка весила на Галлии гораздо меньше, чем на Земле,
поэтому она скользила по льду в десять раз быстрее, чем в привычной для
нее стихии - воде, и не подвергалась ни бортовой, ни килевой качке. Порой
Сервадаку и Прокофьеву казалось, будто они парят в воздухе, как на
аэростате. Но это только казалось: они летели, не отрываясь от поверхности
льда, бороздя ее верхний слой железными полозьями буера и оставляя за
собой облако мелкой снежной пыли.
Теперь путешественники наглядно убедились в том, что замерзшее море
представляет собой совершенно однообразную картину. Ни одно живое существо
не нарушало ее великого безмолвия. От окружающей пустыни веяло безмерной
печалью. Но в этом зрелище было какое-то дикое очарование, и каждый из
путников отзывался на него по-своему; Прокофьев наблюдал как ученый, а
Сервадак любовался как художник, чье сердце всегда открыто для всякого
нового впечатления. Когда же солнце село и косые лучи озарили буер,
отбрасывая слева исполинскую тень от парусов, когда вслед за тем на землю
пала тьма, мгновенно вытеснив день, люди, повинуясь какому-то безотчетному
стремлению, придвинулись ближе и молча пожали друг, другу руки.
Ночь стояла темная - ведь только вчера наступило новолуние, но на
черном небе ослепительно сияли созвездия. Если бы Прокофьев не запасся
компасом, он мог бы держать курс по новой Полярной звезде, стоявшей низко
над горизонтом. Разумеется, на каком бы расстоянии ни находилась Галлия от
Солнца, оно было абсолютно ничтожно по сравнению с бесконечным
пространством, отделявшим ее от звезд.
Тем не менее расстояние от Галлии до Солнца стало уже весьма
значительным. Это с полной ясностью устанавливало последнее сообщение
ученого. Вот над чем задумался Прокофьев, пока Сервадак, следуя совершенно
иному течению мыслей, думал только о своем соотечественнике или
соотечественниках, ждавших спасения.
С первого марта по первое апреля скорость движения Галлии по ее орбите
уменьшилась на двадцать миллионов лье согласно второму закону Кеплера. В
то же время расстояние между нею и Солнцем увеличилось на тридцать два
миллиона лье. Таким образом, она находилась почти в центре пояса малых
планет, которые движутся между орбитами Марса и Юпитера. Это
подтверждалось, между прочим, и появлением спутника Галлии: судя по
последнему сообщению ученого, это была Нерина - один из недавно открытых
астероидов. Итак, непрерывно удаляясь от Солнца, Галлия подчинялась точно
определенному закону. А если это верно, то не может ли неизвестный ученый
вычислить орбиту Галлии и установить математически точно время, когда
Галлия достигнет своего афелия, если, конечно, она движется по эллипсу?
Эта точка явится точкой ее наибольшего удаления от Солнца; начиная с этого
момента планета опять начнет приближаться к дневному светилу, и тогда
можно будет вычислить продолжительность ее солнечного года и количество
дней в году.
Утро застало Прокофьева за этими тревожными мыслями. Посоветовавшись с
Сервадаком и подсчитав, что они прошли по прямой линии не менее ста лье,
лейтенант решил замедлить ход буера. Убрав часть парусов и не обращая
внимания на жестокий мороз, путешественники зорко следили за белой
равниной.
Она была по-прежнему пустынной и гладкой, без единой скалы, которая
внесла бы хоть некоторое разнообразие в ее величаво-унылый простор.
- Не взяли ли мы курс слишком на запад от Форментеры? - спросил
Сервадак, сверившись с картой.
- Пожалуй, - ответил Прокофьев. - Я, как и в море, проложил курс с
наветренной стороны острова. Но мы можем теперь держать прямо на остров.
- Хорошо, только поскорей, - сказал Сервадак.
Прокофьев взял курс на северо-восток. Безжалостно подставляя лицо
леденящему ветру, Гектор Сервадак стоял на носу буера, напряженно
всматриваясь вдаль. Казалось, пристальный взгляд его сосредоточил в себе
все силы его души. Нет, он искал не дымок на горизонте, который помог бы
обнаружить жилище ученого, ведь у бедняги, наверное, топливо кончилось,
так же как и провиант, - Сервадак напрягал зрение, стараясь найти
островок, выступающий над ледяной равниной.
Вдруг его глаза загорелись, он протянул руку вперед к еле видной темной
точке вдали:
- Вот он, там!
И капитан Сервадак указал на какое-то деревянное сооружение,
поднимавшееся над линией горизонта, где небо сливалось с ледяным покровом
моря.
Лейтенант Прокофьев схватил подзорную трубу.
- Да, да, - ответил он, - там что-то есть! Это вышка для геодезических
съемок!
Они не ошиблись. Ветер надул поднятые паруса, буер, находившийся всего
километрах в шести от берега, рванулся вперед и полетел с бешеной
скоростью.
Сервадак и Прокофьев были не в силах вымолвить ни слова. Вышка быстро
росла на глазах, и вскоре они увидели гряду невысоких, окружавших ее скал,
которые выделялись темным пятном на снежном ковре.
Предчувствие не обмануло капитана: нигде над островом не курился дымок.
Мороз был жестокий, и обольщаться не приходилось, - буер несся на всех
парусах навстречу чьей-то могиле.
Через двадцать минут, когда до геодезической вышки осталось не больше
километра, Прокофьев спустил грот, так как буер летел к берегу уже по
инерции.
Сердце Сервадака сжалось: он увидел, что ветер треплет висящий на вышке
лоскут голубой ткани... И это все, что осталось от французского флага!
Легкий толчок о прибрежные рифы, и буер остановился. Остров был меньше
полукилометра в окружности, - это был последний уцелевший клочок земли
Форментеры, земли Балеарского архипелага! У подножия геодезической вышки
ютилась жалкая деревянная хижина с плотно закрытыми ставнями. Быстрее
молнии Сервадак и Прокофьев выпрыгнули на скалы, вскарабкались по
скользким уступам, добежали до хижины.
Гектор Сервадак ударил кулаком в дверь; она была заперта изнутри на
засов.
Он позвал:
- Эй, кто там, отворите!
Молчание.
- Помогите, лейтенант, - воскликнул Сервадак.
И дружно нажав плечом на ветхую дверь, они сорвали ее с петель.
В единственной каморке хижины - ни проблеска света, ни звука.
Одно из двух: либо последний обитатель хижины покинул ее, либо лежал
здесь мертвый.
Капитан Сервадак распахнул ставни, и в каморку проник свет.
В холодном очаге еще оставался пепел - и только.
В углу - кровать. На ней распростертое тело.
- Умер от голода! Замерз! - в отчаянии вскричал Гектор Сервадак.
Лейтенант Прокофьев склонился над телом.
- Жив! - воскликнул он.
И откупорив фляжку с водкой, он влил несколько капель в рот умирающего.
Раздался легкий вздох, затем несколько слов, ела внятных.
- ...Галлия?
- Да, да, Галлия! - отвечал капитан Сервадак. - И это...
- Это моя комета, моя собственная!
И, больной снова впал в беспамятство, Сервадак глубоко задумался: "Но
ведь я его знаю! Где же я встречался с этим ученым?"
Конечно, нечего было и думать о том, чтобы выходить больного здесь, где
отсутствовало все необходимое. Сервадак и Прокофьев быстро приняли
решение. Через несколько минут они перенесли в буер умирающего ученого,
его физические и астрономические приборы, одежду, рукописи, книги и старую
дверь, служившую ему для вычислений вместо грифельной доски.
К счастью, ветер переменился и стал попутным. Путешественники не
преминули этим воспользоваться, подняли паруса, и вскоре последний утес,
уцелевший от Балеарских островов, исчез вдали.
Через полтора суток, 19 апреля, ученого, все еще находившегося в
беспамятстве, внесли в большой зал Улья Нины, и колонисты приветствовали
криками "ура" своих отважных товарищей, которых они ждали с таким
нетерпением.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ,
в которой читателя без лишних церемоний знакомят
с тридцать шестым обитателем галлийского сфероида
Тридцать шестой обитатель Галлии был, наконец, доставлен на Теплую
Землю. Вот первые, довольно непонятные слова, которые он произнес:
- Это моя комета, моя собственная! Это моя комета!
Что означали эти слова? Не хотел ли ученый объяснить все еще неясную
причину катастрофы, не хотел ли сказать, что огромный обломок был
отторгнут от земного шара и брошен в пространство в результате
столкновения с кометой? Не произошла ли в пределах земной орбиты роковая
катастрофа? Которому из двух астероидов дал имя Галлии отшельник с острова
Форментеры - хвостатой комете или осколку Земли, несущемуся по
околосолнечному миру? Все эти вопросы мог разрешить только сам ученый,
который так уверенно заявил права на "свою комету"!
Во всяком случае, этот умирающий старик бесспорно был автором записок,
найденных в море во время экспедиции "Добрыни", тем самым астрономом, что
составил документ, занесенный на Теплую Землю почтовым голубем. Только он
один мог бросить в море футляр от подзорной трубы и бочонок из-под
консервов, только он мог выпустить птицу, которую инстинкт направил к
единственно обитаемой и населенной живыми существами области нового
светила. Значит, этому ученому, - а он несомненно был таковым, - были
известны некоторые из элементов Галлии. Он мог определить ее постепенное
удаление от Солнца, мог вычислить уменьшение ее тангенциальной скорости.
Но разрешил ли он самый важный вопрос, определил ли, по какой орбите
следовал астероид, по гиперболе, параболе или эллипсу? Удалось ли ему
вычислить эту кривую путем последовательных наблюдений Галлии в трех
различных положениях? Знал ли он, наконец, встретится ли когда-нибудь
новое светило с Землей и через какой промежуток времени это произойдет?
Вот какие вопросы граф Тимашев задавал сначала самому себе, а затем
капитану Сервадаку и лейтенанту Прокофьеву. Ни тот, ни другой не могли
дать ему ответа. Все эти гипотезы они уже рассмотрели и обсудили во время
обратного путешествия, но не пришли ни к какому заключению. И, к
несчастью, можно было опасаться, что единственный человек, владеющий, по
всей вероятности, разгадкой проблемы, привезен ими в виде бездыханного
трупа! Если он действительно умер, им придется отбросить всякую надежду
узнать, какая судьба уготована Галлии.
Итак, надо было постараться любой ценой привести в чувство астронома,
который не подавал уже никаких признаков жизни. Корабельная аптека
"Добрыни", где имелся большой выбор лекарств, как нельзя более подходила
для этой цели. Тотчас приступили к лечению при ободряющем возгласе
Бен-Зуфа:
- За дело, господин капитан! Вы и представить себе не можете, до чего
живучи эти ученые!
Все принялись приводить в чувство умирающего - во-первых, энергичным
массажем, способным свести в могилу и здорового, а во-вторых,
подкрепляющими снадобьями, способными поднять на ноги даже мертвого.
Бен-Зуф попеременно с Негрете взялись за наружное лечение, и можете
быть уверены, что оба силача выполняли свои обязанности с величайшим
усердием.
Тем временем Гектор Сервадак тщетно ломал себе голову над вопросом, кто
этот француз, подобранный им на островке Форментере, и при каких
обстоятельствах он с ним прежде встречался.
Между тем он вполне мог бы узнать старика, хотя видел его прежде лишь в
том возрасте, который не без оснований называют возрастом неблагодарным -
не только для тела, но и для души.
Действительно, ученый, распростертый без движения в большом зале Улья
Нины, был не кем иным, как старым учителем физики Гектора Сервадака в
лицее Карла Великого.
Профессора звали Пальмирен Розет. Это был настоящий ученый, крупный
специалист в области математических наук. Из лицея Карла Великого Гектор
Сервадак перешел в Сен-Сирское училище, и с тех пор они с профессором ни
разу не встречались и, как им казалось, совершенно позабыли друг о Друге.
Сервадак, как нам известно, никогда не чувствовал особого влечения к
школьным занятиям. Зато сколько скверных штук он сыграл с несчастным
Пальмиреном Розетом в компании других таких же шалопаев учеников!
Кто добавлял потихоньку щепотку соли в дистиллированную воду
лаборатории, вызывая этим самые неожиданные химические реакции? Кто брал
капельку ртути из чашечки ртутного барометра, приводя его в явное
несоответствие с состоянием атмосферы? Кто нарочно нагревал градусник за
минуту перед тем, как профессор собирался проверить его показания? Кто
пускал живых насекомых между окуляром и объективом зрительной трубы? Кто
портил изоляцию электрической машины, так что она не могла дать ни одной
искры? Кто, наконец, провертел почти незаметную дырочку в подставке под
колпакам пневматической машины, после чего Пальмирен Розет напрасно
выбивался из сил, выкачивая воздух, все время туда проникавший?
Вот самые обычные проказы школьника Сервадака и его шалунов приятелей.
Проделки такого рода особенно нравились мальчишкам потому, что их
учитель отличался необычайной вспыльчивостью. Его неистовая ярость и дикие
припадки бешенства приводили в восторг старших учеников.
Два года спустя после того как Гектор Сервадак ушел из лицея, Пальмирен
Розет, чувствуя больше склонности к космографии, нежели к физике, бросил
преподавание и всецело отдался изучению астрономии. Он пробовал поступить
в обсерваторию. Но его сварливый нрав, хорошо известный в ученых кругах,
закрыл перед ним все двери. Обладая небольшим состоянием, он занялся
астрономией на свой страх и риск, без всякой официальной должности, с
наслаждением критикуя и высмеивая системы и теории других астрономов.
Кстати говоря, именно ему наука обязана открытием последних трех малых
планет, а также вычислением элементов орбиты триста двадцать пятой кометы
астрономического каталога. Как уже было сказано, профессор Розет и ученик
Сервадак ни разу не виделись после лицея до своей неожиданной встречи на
островке Форментере. И нет ничего удивительного, что по прошествии
двенадцати лет капитан Сервадак не узнал своего старого учителя, особенно
в том плачевном состоянии, в каком тот находился.
Когда Бен-Зуф и Негрете вытащили ученого из меховых шуб, в которые тот
был укутан с головы до пят, они увидели маленького человечка пяти футов и
двух дюймов ростом, тощего от природы и, вероятно, еще более отощавшего,
совершенно лысого, с черепом гладким, точно страусовое яйцо, безбородого,
если не считать отросшей за неделю щетины, с длинным орлиным носом,
оседланным громадными очками, которые, как обычно у близоруких людей,
казались неотъемлемой частью его существа.
Маленький человечек отличался, по-видимому, болезненной нервностью. Его
можно было сравнить с катушкой Румкорфа, на которую вместо проволоки
намотали бы нерв в несколько сотен метров длиною, заменив электрический
ток нервным ...
