Брайан Ламли. Дом Дверей
сторінка №11
...ого общего.Джилл кивнул.
— Это... и тот факт, что вместе мы прошли через ад... все мы. И то,
что мы сейчас пойманы внутри вашего кошмара. Конечно, у нас много общего.
Варре также кивнул, а потом прищурился. Он, казалось, никак не мог
прийти к определенному выбору. Облизав губы, он несколько раз моргнул. Потом
посмотрел на своих спутников, которые с любопытством разглядывали его, и
нервно откачнулся от них.
— Джилл, Спенсер, — он заговорил настоятельным голосом, — я должен
поговорить с вами. Только с вами.
Тарнболл шагнул вперед и, почти не разжимая губ, так, чтобы слышал его
только приятель, прошептал:
— Спенсер, у парня проблемы. Лучше его вырубить. И как можно скорее.
— Он попытался схватить Варре, но тот увернулся и метнулся в один из
туннелей.
Джилл поймал агента за руку.
— Нет, — резко сказал он. — Вначале давай-ка послушаем, что он
скажет. Он уже дал нам пищу для размышлений, так что давай выслушаем до
конца. — После этого он подошел и увидел силуэт Варре, присевшего на
корточки недалеко от входа. — Жан-Пьер?
— Я хочу поговорить с вами, — повторил маленький француз. — Приватно
поговорить. Прямо здесь...
Джилл присоединился к французу, и они вместе отошли по туннелю
достаточно далеко, чтобы остальные не могли их слышать.
— Спенсер, — шепотом пробормотал Варре, — я прощаю вас, за то, что
вы усыпили меня. Вижу, это было необходимо. И пока я был без сознания, я,
кажется, кое-что компенсировал. — Внезапно он бросил косой взгляд в глубь
туннеля. — Моя фобия активировалась, без сомнения, но теперь я могу ее
контролировать. Пока же я был без сознания, я видел сон... странный сон.
— Да? — Спенсер ждал продолжения рассказа француза.
— Спенсер, — продолжал Варре через какое-то время. — Что вы знаете
об оборотнях? — В голосе француза было что-то, от чего волосы экстрасенса
встали дыбом.
— Я знаю лишь то, что они — легенда, миф, — ответил англичанин. --
Подобных существ в природе не существовало. То, что мы видели в мире
Клайборна, было порождением его нездоровой фантазии. Вам не стоило бы об
этом беспокоиться.
А про себя Джилл подумал: "Может, Джек Тарнболл был прав, и у нас было
бы много меньше хлопот, если бы вы, Жан-Пьер, спали крепким сном".
— Но эта ужасная тварь укусила меня, — настаивал француз. — Она
укусила меня в мире Клайборна и, навалившись на меня, протолкнула через
закрывающуюся дверь. — Он опять почесал свою ногу. — Рана затянулась... я
почти здоров, что само по себе физически невозможно... Однако я чувствую
что... что...
— Жан-Пьер. — Джилл, пытаясь оставаться совершенно спокойным,
принялся пятиться по туннелю туда, где ждали его остальные. — Вам не стоит
думать о таких вещах. Не в этом месте. — Ему очень не хотелось отводить
взгляд от Варре, но он не мог и дальше пятиться. Фактически нужно было
признать, что опасения француза реальны. Взглянув на Варре в последний раз,
встретившись взглядом с его глазами, светящимися в полутьме желтым светом,
Джилл неторопливо повернулся и зашагал прочь. Однако при этом он опустил
руку в карман, изо всех сил стиснув пальцами палочку серебристого металла.
— Лучше пойдем со мной. Не станем терять время понапрасну, — бросил он
через плечо.
— Конечно, вы правы, — ответил Варре. И Джилл услышал шорох шагов
француза, отправившегося следом. Через несколько секунд они вновь оказались
в большой пещере. Джилл перевел дыхание. Его нервы расслабились, а сердце
вновь замедлило свой ритм.
— Спенсер. — Анжела взяла Джилла под руку. — Мы тут поговорили о
том, что сказал нам Жан-Пьер. Похоже, он прав. Эти туннели неравноценны.
Четыре их них идут под прямыми углами, как и говорил француз, образуя так
называемые "квадраты". Но пятый идет между двумя другими. Посмотри на те три
туннеля, и ты поймешь, что я имею в виду. Мы должны выбрать тот, что в
центре... Своим расположением он напоминает тот, через который мы выбрались
в первую пещеру.
— Он должен быть именно тем туннелем, который нам нужен, — согласился
Джилл. — Я не хотел бы разочаровывать тебя, но в любом лабиринте существует
только один выход. Если даже одна из пещер имеет туннель, ведущий на
поверхность, мы еще долго-долго будем блуждать по подземному лабиринту,
прежде чем отыщем его и выберемся отсюда... И нам очень повезет, если это
случится до того, как кончится топливо в зажигалке Андерсона. Но я согласен:
мы должны с чего-то начать, и этот туннель так же привлекателен, как и любой
другой.
— Я исследую его, — объявил Тарнболл. — Остальные пусть останутся
здесь. Я быстро. — И он исчез в туннеле.
Они ждали его, обмениваясь взглядами, и Джилл видел, как все напряжены.
Анжела выглядела грязной. Ее тело украшали многочисленные синяки от падений
в мире ржавой пыли. Вопреки законам природы, в лабиринте было не холодно,
тем не менее девушка дрожала. Андерсон осунулся. Серое лицо министра
кривилось, и губы его дрожали. Баннермен был... просто Баннерменом. Его
пустые глаза таили в себе множество секретов — в этом Джилл был уверен.
Из-за них невозможно было понять его истинное настроение. Но и раньше
выражение лица Баннермена всегда казалось неопределенным. А Варре...
Маленький француз вновь стоял под колонной света, падающего с потолка.
Запрокинув голову, он смотрел прямо в колодец. Видимо, он страстно желал
подняться наверх, вылезти на поверхность. "Бедный ублюдок, — подумал Джилл.
— Он в собственном кошмаре, словно муха, увязшая в патоке".
— Жан-Пьер, зря вы смотрите так долго на солнце, — обратилась к
французу Анжела. — Даже отраженный солнечный свет может сильно повредить
сетчатку ваших глаз.
Варре посмотрел на девушку, и то, как он нахмурил брови, сделало его
глаза чуть раскосыми. Потом он улыбнулся фальшивой волчьей улыбкой.
— Моя дорогая, почему же вы думаете, что это — солнечный свет? Нет...
нет... нет... Этот свет вовсе не солнечный. — Он шагнул из луча, и только
сейчас Джилл заметил, как удлинились челюсти француза, как он горбится...
словно хищник, попавший в безвыходное положение.
— Не солнечный свет? — с удивлением повторила девушка.
— Лунный свет! — громко объявил Варре. — Я совершенно точно могу вам
сказать, что это свет полной луны.
"Мой Бог!" — подумал Джилл, и как раз в этот момент Тарнболл
выкарабкался из туннеля. Он дрожал. Повернувшись, он взглянул на устье
туннеля, попятился от него, попытался сглотнуть и открыл рот.
— Джек? — позвал его Джилл. Тарнболл наконец смог говорить:
— Пятьдесят шагов, и туннель идет вниз! Он ведет вниз! Еще несколько
шагов, и он становится почти отвесным. Я едва удержался на краю! Кроме того,
он суживается. Даже возвращаясь, я чувствовал что... что... — Выпучив глаза
он уставился на вход в туннель, потом повернулся и стал смотреть на входы в
другие туннели. — Спенсер, — он снова сглотнул, — ради Бога, скажи, что
ты видишь то же, что и я.
Джилл, точно так же как остальные, проследил за взглядом Тарнболла, и
то, что они увидели, только подтвердило страхи агента. С дикими, страстными,
нечленораздельными криками люди бросились ко входам в различные туннели и,
оказавшись возле них, быстро поняли и напряглись, бесполезно пытаясь
повернуть вспять чудовищный, необъяснимый процесс. Но не смогли.
Пять туннелей стали намного меньше. Раньше они были около пяти футов в
диаметре, а теперь чуть более четырех.
Глава тридцать седьмая
— Это все этот безумный ублюдок! — взвыл Тарнболл, показывая прямо на
Варре. — Спенсер, дайте мне разобраться с ним.
"Он прав, — подумал Джилл, — Но будет ли от этого какая-то польза?" В
любом случае было поздно "разбираться с ним". Дом Дверей был запущен
страхами француза, пропорционально увеличивая ужасы. Джилл понял это слишком
поздно, но этот факт совершенно поразил Тарнболла. Агент подскочил к Варре и
замер, словно собираясь с силами, а потом отступил.
Варре опустился на корточки. Длинномордый, тощий, узкоглазый он встал
на четвереньки и начал отступать ко входу в один из туннелей. Черты его
лица, казалось, таяли, плыли. Одежда повисла на нем, и он с легкостью
выбрался из нее. Его желтые глаза горели, а длинный желтый язык вывалился
изо рта. Варре больше не был человеком. Он превратился в огромного
мускулистого волка.
Джилл отодвинул Анжелу себе за спину, пытаясь унять крик потрясения и
ужаса, рвущийся у него из груди. Он достал серебристую палочку и полностью
отдался своему шестому чувству. Оружие зажужжало в его руке, засверкало в
отраженном лунном свете, льющемся из колодца.
— Жан-Пьер, — позвал экстрасенс, — если ты еще понимаешь слова, то я
должен сообщить тебе, что эта штука убьет тебя. Это, конечно, не серебряная
пуля, но штука эта нарежет тебя на мелкие ломтики... Не заставляй меня
сделать это.
Он взмахнул своим оружием, описав в воздухе дугу, двигая рукой слева
направо, и волк попятился, уходя в один из туннелей. В следующий миг Варре
повернулся и, поджав хвост, бросился в темноту. Его вой еще долго звучал,
далеко разносясь в тяжелом сгущающемся воздухе.
— Баннермен, — прорычал Джилл, поворачиваясь к "слепцу". — Варре не
несет ответственности за все происходящее. В отличие от вас.
Тарнболл тем временем придержал Анжелу и Андерсона за спиной Джилла. А
экстрасенс направил свое оружие на Баннермена, который стоял, прислонившись
спиной к полукруглой стене. Мгновение лицо Баннермена оставалось
равнодушным, а потом он широко улыбнулся. И улыбка эта была совершенно
нечеловеческой.
— Вы умный человек, Джилл, — начал он. — Но всего лишь человек. Вы
совершенно правы, я — совершенно иное существо, стоящее на более высокой
ступени развития.
— Туннели, — бубнил Андерсон за спиной Джилла. — Они теперь всего
лишь трех футов в диаметре. Вся пещера стала намного меньше!
— Баннермен, — продолжал Джилл. — Эта штука когда-то была твоим
оружием. Ты лучше, чем кто-либо, знаешь, что она может сделать. Теперь ты
должен выбирать: или ты выпустишь нас отсюда, или я разрежу тебя на куски.
— Он стал наступать на Баннермена, вытянув перед собой жужжащую штуковину,
словно нож.
— Глупец, — равнодушно проговорил инопланетянин. Он сказал это безо
всяких эмоций, словно констатируя факт. — Ты и без моей помощи можешь
выбраться отсюда. Ты думаешь, Дом Дверей пойдет тебе навстречу? Ты думаешь,
что это будет конец игры? Когда ты, Джилл, наконец, сломаешься, наступит
конец игры... но не совсем, не совсем. Только когда окончательно сломаешься
и ты, и все твои спутники. Что же до меня, то я могу в любой момент
исчезнуть отсюда, предоставив вас вашей судьбе.
Джилл прыгнул на него. Глаза Баннермена неожиданно ожили, засверкали,
словно угли. Воздух вырывался из его легких, словно из огромных мехов.
Приподнявшись над полом, он поплыл над землей, двигаясь к туннелю, который
вел вертикально вверх.
В первый момент Джилл замер, ошеломленный, но потом, поборов удивление,
прыгнул вперед, метнулся вверх, выставив вперед руку с оружием. Оружие
впилось в бедро Баннермена где-то между бедром и коленом и отсекло ногу от
тела, словно та была сделана из папье-маше! Отсеченная конечность тяжело
плюхнулась на землю у ног четырех людей, разбрызгивая внутренние жидкости, и
несколько раз провернулась на земле. А Баннермен закричал.
Этот звук, хоть он и вырывался из человеческой глотки, был порождением
инопланетного разума. Ужасный для слуха звук напоминал скрип мела по
грифельной доске или лопаты, скребущей по холодным углям. Тем не менее
Баннермен продолжал подниматься вверх, вопя. Вот он пролетел до конца
сужающегося туннеля и исчез. Дождем падали вниз капли, и некоторые из них
были каплями крови.
— Дерьмо! О, дерьмо! — Андерсон едва не лишился чувств. — Эти
проклятые стены сжимаются!
— Спенсер, спаси меня! — Анжела прижалась к Джиллу. Экстрасенс убрал
инопланетное оружие и крепко обнял девушку.
Тем временем Тарнболл направил свои мысленные усилия на то, чтобы найти
выход из создавшейся ситуации.
— Джилл, — закричал он, в то время как стены продолжали сжиматься, --
Баннермен сказал, что все это не закончится до тех пор, пока мы не
сломаемся. По-моему, нам самое время "сломаться"! Они услышали жалкое
тявканье из туннеля, в котором исчез Варре. Видимо, француз до сих пор был
там, скреб когтями по камню, пускал волчью слюну в туннеле шириной в девять
дюймов. Ужас его ситуации дошел до Джилла. Факт, что его кошмар, врожденный,
возможно, ужас, настиг его здесь, в ином мире.
— Боже! — закричал Джилл. Он знал, что должен подарить Варре скорую
смерть. Он вновь выудил оружие из кармана, сделал два быстрых шага к
туннелю, в котором был зажат волк. Но когда он опустился на колени, туннель
сомкнулся. Джилл видел, как это случилось: крепкая скала припечатала
француза, превратив того в жидкую лепешку. Стены сомкнулись с таким звуком,
какой бывает, когда толстый мальчишка откусывает кусок зрелого яблока или
когда гнилые водоросли трещат под ногами... Отрезанная стеной волчья лапа
упала на пол.
Джилл выпрямился и отступил. Стены продолжали надвигаться. Теперь
экстрасенс стоял спиной к спине с Анжелой, Тарнболлом и Андерсоном. И зазор
между их лицами и выгнутыми, твердыми стенами составлял всего пятнадцать
дюймов. Джилл посмотрел на жужжащее оружие, которое до сих пор сжимал в
руке, потом на гладкую стену и сказал:
— Е... твою мать!
Взмахнув оружием, он стал рубить стену, словно пытаясь выкопать им путь
наружу. Тем не менее, это и был ответ!
Его движение напоминало прикосновение разных полюсов магнита, они
противодействовали друг другу, держали друг друга на расстоянии. Жужжащее
оружие сработало вроде катализатора. Оно дало сигнал к началу перемен. И
синтезатор, ожидавший сигнала, тут же отозвался. Там, где только что были
твердые, изогнутые стены, смыкающиеся над четырьмя людьми, появились...
— Двери! — Крик Андерсона больше напоминал хриплый крик ворона.
Однако он по-прежнему крепко держал свою зажигалку и подсвечивал огоньком.
— Их четыре! — сказал Тарнболл, когда пламя зажигалки Андерсона
потухло в облаке искр.
— И они надвигаются! — завопила Анжела, когда пламя окончательно
угасло.
Напоминающие по форме гробы, словно резные крышки саркофагов,
квадратные каменные двери надвигались на четверых несчастных, сдавленных,
словно зубная паста в тюбике. Дом Дверей не оставлял им выбора, не давал
возможности выбрать дверь. Каждый из них волей-неволей выбрал собственную
дверь и шагнул сквозь нее...
Джилл услышал отдаленное настойчивое завывание. Был ли этот звук
механического или животного происхождение экстрасенс сказать не мог. Его
сопровождал звук влажного падения, он почувствовал, как что мягкое, кожистое
и влажное ткнулось ему в лицо. Подсознательно, в то время как вой становился
громче и чище, Джилл решил, что, видимо, он ненадолго потерял сознание.
Потом... он понял, что вот-вот очнется, вспомнил, что случилось, и попытался
отодвинуться от...
Затылок его ударился обо что-то твердое и металлическое, что-то что
зазвенело, осыпавшись потоками ржавчины. И стоило Джиллу открыть глаза, он
сразу же понял, где очутился и как попал сюда.
— Барни! — воскликнул он, и пес чуть отступил, подвывая и яростно
крутя обрубком хвоста.
А потом Джилл осмотрел внутренности стальной пещеры, где повсюду лежали
штабеля проржавевшего металла, и недоверчиво покачал головой. Куда идти --
если, конечно, есть куда идти — и что стало с остальными? Очевидно, Дом
Дверей вернул его в персональный кошмар, мир безумных машин. А Анжела,
Тарнболл, Андерсон... что стало с ними?
Они, точнее она, потому что только Анжела что-то значила для Джилла --
она была отделена от него многочисленными вселенными. Или, точнее, миром, а
еще точнее — двумя мирами по меньшей мере. К тому же она попала в мир своих
худших кошмаров — мир насилия. Он взмолился, чтобы это было не так хотя бы
ради ее самой. А потом он выбросил все это из головы. Сейчас он в первую
очередь должен был беспокоиться о себе самом. Он должен выжить и тогда
сможет помочь еще кому-то. Он должен выжить хотя бы для того, чтобы
отомстить, склонить баланс сил в другую сторону.
"Баннермен, — с горечью сказал он сам себе, — кем бы или чем бы ты ни
был, ты за все ответишь. И если существует высшее правосудие, то я как раз
стану тем, пред кем тебе придется отвечать".
С трудом он поднялся на ноги и, опустив руки, коснулся чего-то мягкого,
влажного, плотского. Выругавшись, он отдернул руки и отступил назад от вещи,
до которой случайно дотронулся. Это была отрезанная нога Баннермена,
лежавшая среди металлического лома. Видимо, она пролетела через дверь вместе
с Джиллом. Рядом с ней лежала рука Варре. Она вновь превратилась в
человеческую руку.
Джилл скривился. Собрав воедино все свои силы, он передвинул ногу
Баннермена, чтобы видеть срез. Если Баннермен и был какой-то инопланетной
машиной, своего рода роботом, то это было бы видно. Однако он закричал,
когда Джилл порезал его. Оружие Джилла так же хорошо резало плоть, как
имитацию человеческой плоти или синтетическую плоть. Джилл внимательно
осмотрел останки. Кожа и красная, рассеченная плоть, жирная и мускулистая,
вены и артерии... и никакой кости! Там, где должна была бы находиться кость,
имелась трубка из металла, изогнувшаяся, когда он прикоснулся к ней, но
вновь принявшая первоначальную форму, стоило только Джиллу прекратить
давление. Инопланетный металл. А внутри трубки была...
Жидкость!
Экстрасенс поднял бедро, вылил содержимое кости-трубки, посмотрел, как
жидкость растекается по ржавой металлической поверхности. Жидкость оказалась
инертной. Она впиталась в ржавчину, отчего та потемнела. Потом она вступила
в реакцию с металлическим оксидом и начала испаряться.
"Жидкость? — подумал Джилл. — Кровь инопланетянина... или его плоть?
Каков же этот инопланетный ублюдок на самом деле?" Потом, с отвращением
Джилл пинком отшвырнул в сторону останки Баннермена...
Барни по-прежнему яростно подвывал. А потом он залаял, зарычал,
завизжал, стал прыгать, носиться кругами.
— Все в порядке, — обратился Джилл к псу, пытаясь успокоить его. --
Не беспокойся. В этот раз я не оставлю тебя. Мы станем держаться вместе.
Может быть, Тарнболл был прав, когда они впервые оказались в этом
месте. Кажется, он сказал, что пес для них важнее Варре.
"...он тут уже давным-давно, и жив! Мы можем многому научиться у этого
пса, поэтому для нас он гораздо важнее, чем вы!" — сказал тогда агент.
И разве Анжела не считала, что Барни хотел последовать за ними? Джилл
знал, что пес звал их куда-то, но отправился самостоятельно исследовать этот
мир... подсознательно отказавшись от услуг собаки. А ведь когда они открыли
дверь, ведущую в мир тумана, откуда к ним на руки вывалился Хагги, то они
слышали отдаленное завывание собаки. Не звук, вырывающийся из пасти хищного
волка, а совершенно нормальное завывание — печальный голос потерявшегося,
жалкого животного. Был ли это голос Барни? А если так, каким образом пес
перебрался из одного мира в другой?
Каким образом выжил Барни? Какие секреты скрывались в голове пса? Джилл
почесал зверя за ухом и задумался: "Боже, как хотел бы я, чтобы ты мог
говорить!" Но псы не разговаривают. А ведь речь не единственный способ
общения. Старый Хамиш Грусть был егерем, так, кажется. А раз хозяин Барни --
охотник, то пес мог оказаться неплохо выдрессированным: он мог находить
следы, идти по следу, разыскивать любые вещи. Джилл хотел бы больше знать о
собаках и их возможностях. В любом случае Барни должен обладать
способностями выше среднего.
Джилл зевнул и внезапно почувствовал легкое прикосновение чьего-то
разума, неспособного к концентрации. "Старая кляча", — сказал он сам себе,
кивнув. Не физически, ментально. Он подошел к выходу из стальной пещеры и
выглянул наружу. Атомное солнце садилось. Остался час или чуть меньше до
наступления полной темноты. Это было неправильно, но Джилл сейчас не стал
размышлять над этим. Видимо, все эти миры подчинялись командам, которые
отдавал Дом Дверей или тот, кто управлял Домом Дверей. Невозможно было
определить, появишься ли ты в новом мире в начале дня или посреди ночи. Миры
создавались каждый раз заново. Может, они были... проекциями, трехмерными
изображениями? Откуда у Джилла появилась такая идея, он не мог сказать.
Он покачал головой, потом быстро моргнул. Плохо, но он не мог с ходу
решить эту проблему.
— Барни, — позвал он, — давай-ка отдохнем. Ты и я... Я-то буду
отдыхать в любом случае.
Экстрасенс оглядел груды ржавого металлического лома и неметаллические
останки Баннермена и Вар-ре. Останки машины и человека.
— Спать, — объявил он. — Но, пожалуй, ляжем спать не здесь.
Неподалеку от пещеры он обнаружил большой бункер с выгнутым днищем. В
нем со всех сторон были проделаны круглые дыры, закрытые оцинкованными
люками. Кроме того, внутри его не валялось никаких металлических обломков.
Дрожа от холода, наступившего после того, как атомное солнце зашло, Джилл
залез в бункер. Барни присоединился к нему. И остаток ночи человек и пес
провели, прижавшись друг к другу, чтобы сохранить тепло...
Глава тридцать восьмая
Джилл спал и во сне пытался решить некоторые проблемы. Он видел пустое
лицо Баннермена, плывущего вверх по туннелю, — улыбающееся лицо и в то же
время лишенное всякого выражения. У Баннермена во сне была только одна нога,
а из обрубка второй капала кровь и вонючая инопланетная жидкость. Но
Баннермен улыбался. Под плотью, под синтетической плотью — под личиной, он
носил доспехи, которые компенсировали гравитацию, защищали его жидкое тело.
И уже без улыбки влетел Баннермен в многофасеточную сферу через дверь,
образовавшуюся в одной из граней.
Потом сон Джилла изменился. Застрекотал проектор, и Джилл стал частью
огромного мерцающего экрана. Он лежал, мерцая на мерцающей дюне в мерцающей
ржавой пустыне. Прямо в дюне открылась дверь, и мерцающий Варре, мерцая,
выкарабкался оттуда и пополз прямо к Джиллу. Невидимый проектор начало
заедать, он зажужжал и стал замедлять движение. Рука Варре сжалась в кулак и
протянулась в сторону Джилла. Потом открылась, превратившись в волчью лапу,
которая попыталась вцепиться в лицо экстрасенсу.
Джилл проснулся в холодном поту и инстинктивно отодвинулся — луч
слабого красновато света падал ему на лицо, пробравшись в убежище через один
из плохо прикрытых люков. Потом осторожно, то и дело вздрагивая от холода,
Джилл выглянул наружу и увидел, на что похожа ночь в мире машин. Барни
сидел, наблюдая за ним. Желтые светящиеся глаза во мраке. Опершись о локоть,
Джилл выглянул из люка и увидел жизнь... механическую жизнь, которая
продолжалась даже после прихода ночи. Все это выглядело столь
сверхъестественно, что раскрывшуюся перед экстрасенсом картину можно было бы
принять за продолжение сна.
На фоне индигово-черного горизонта поднимались к небу ржавые прутья,
спиральные шпили, облепленные строительными лесами, украшенными красными и
оранжевыми пульсирующими фонарями, словно ряды шкафов с кокой или сверкающие
в ночи печи. Завывания работающих механизмов разлетались на многие мили, и
Джилл совершенно отчетливо слышал:
Вуш! Буш! Вуш!
Ближе, почти рядом, но много ниже, в сердце ржавого лабиринта
приглушенно бил молот. Звук его напоминал гул метро.
Кер-тамп! Кер-тамп! Кер-тамп!
Эти вибрации проходили через днище контейнера и кровью пульсировали в
ушах Джилла.
Повернувшись, Джилл посмотрел в противоположный угол контейнера. Там
раскинулся город машин, украшенный белыми, желтыми и зелеными огнями.
Высунувшись из гигантской заплаты тьмы, пару раз сверкнула голова
гигантского молота, который методично работал. Ржаво скрипели, а потом
клацали цепи... И снова скрипели... И так постоянно. Какая-то странная
машина на колесах катилась по путям. Спереди и сзади у нее горели огни.
В небе звезды сверкали, словно серебряные подшипники, и снизу казалось,
что они такого же размера. Излучаемый ими свет напоминал волны полярного
сияния...
Ничего, что могло бы разбудить Джилла. Но он отлично помнил свой сон.
Явно был какой-то внешний раздражитель, пробудивший его. "Сон — своего рода
наркотик для мозга, — сказал он сам себе. — Во сне вакуум подсознания
очищает разум от всего вредного и восстанавливает все разрушения,
причиненные реальным миром. Но иногда во сне среди мусора может отыскаться
самородок, драгоценность среди пыли и обломков камней".
Джилл чувствовал себя отдохнувшим и свежим. Хотя его тело и было
грязным, покрытым синяками, ссадинами, самому себе он казался фениксом,
возрожденным из пепла. Вынув серебристую палочку — свое единственное
оружие, Джилл стал рассматривать ее в слабых лучах разноцветных огней.
Почему при сравнении с машинами, находящимися снаружи — бесполезными,
безрукими машинами из кошмара, инструмент, находящийся в руке экстрасенса,
казался самым загадочным? Это были дроби, которые невозможно подвести под
единый знаменатель. Они были порождением иной цивилизации. К тому же
инструмент в руках Джилла имел определенное предназначение. В этом мире он
был единственной машиной, имеющей предназначение.
Казалось, оружие в руках Джилла внезапно обрело собственную жизнь.
Разум экстрасенса коснулся его... Джилл понял принцип работы серебристой
палочки. Он сжимал ее между ладонями, крутил между пальцами, чувствовал ее
суть. Словно звенья китайской головоломки, она распалась на две одинаковые
части в разных руках.
Джилл посмотрел на одну из частей: палочка с тупым кончиком длиной три
дюйма и три четверти и один дюйм в диаметре. "Рабочий кончик — это место,
где фокусируется энергия". Экстрасенс коснулся пальцем открытого среза,
который напоминал застывшую ртуть. Но когда он наклонил палочку, ничего не
пролилось, он царапнул ногтем, "ртуть" оказалась твердой, как сталь. "Каждая
молекула знает свою задачу: усиливать и передавать поток энергии к точке
приложения — режущему краю".
Джилл посмотрел на вторую половину, зажатую в другой руке. "Это --
батарея, источник энергии". Десятиграммовый кристалл, плавающий у
поверхности жидкого металла, был размером с последнюю фалангу его мизинца.
Он оказался таким зеленым, что Джиллу пришлось прищуриться, чтобы уберечь
глаза от яркого света. Мгновение свет находился у поверхности, а потом
изменился, и Джилл понял, что энергия полностью израсходована. Джилл знал,
что кристалл отдал всю свою энергию и теперь вновь исчез в твердой
серебристой поверхности.
"Когда где-то поблизости появится энергетический луч, прибор сам
подзарядится". Джилл прикоснулся к кончику палочки, как обычно тушат
электрическую зажигалку для сигарет, и увидел, как крошечная нить накала
выдвинулась из инструмента. Джилл увидел, что устройство совершенно, что
оружие... или инструмент... находится в рабочем состоянии. После этого
экстрасенс решил закончить исследования. Затаив дыхание, он соединил две
половинки, и они слились воедино.
Потом он проделал все заново, но намного быстрее, со сноровкой. Он
прикасался к инопланетной машине, и она отзывалась. Тут не было гаек и
болтов, чтобы стягивать или скреплять, не было винтов, которые можно было бы
вывинтить. Главное, знать, как проделать весь этот трюк, понимать, что ты --
хозяин положения. Сейчас Джилл смог осознать ряд чисел, уходящий в
бесконечность. Он чувствовал, что если бы был математиком, то смог бы
возвести в квадрат круг, смог бы вычислить число пи, соответствующее этому
мрачному миру. Упорядоченный концепциями земных механизмов, обращенный к
машинам разум экстрасенса изучал инопланетные творения, действуя
инстинктивно.
"Даже новорожденный, который ничего не знает, умеет дышать. Все, что
ему необходимо для начала этого процесса, так это хлопок по спине. А после
этого весь вопрос в выживании". И Джилл понял, что только что его "хлопнули
по спине".
— Барни, — мягко, но достаточно громко позвал Джилл. — Давай-ка
спать, мой мальчик. Завтра будет новый день... И нам снова повезет. — Барни
уснул сразу, а Джиллу не спалось. Слово "проекция" вертелось в его мозгу,
словно ириска, завязшая в зубах. Это напоминало навязчивую идею. Сон никак
не возвращался, и Джилл начал вспоминать как, где и кто говорил что-то
относительно "проекции".
Анжела утверждала, что Дом Дверей — проекция, и каждая материализация
всего лишь новое пересечение узла с той же самой базовой структурой. Она
также говорила, что каждая дверь напоминает переключатель, который работает,
когда кто-то использует его. А лампа — "проектор" — всякий раз показывает
новую картину. Очевидно, ее слова запали в голову Джилла...
Но... проекция нуждается в проекторе — лампе — и еще нужен экран.
Джилл попытался представить себе всю картину: трехмерный проектор, создающий
натуральные, но все равно искусственные миры на своих экранах. А почему бы и
нет? После размышлений о науке, которая может превратить искусственную плоть
в точную копию человеческого существа, сделать так, чтобы копия смогла
двигаться и использовать ее как транспорт, судно или скафандр!
Размышляя, тяжело уснуть. Еще одна причина бессонницы — Анжела. Джилл
гадал, что приключилось с ней, где она оказалась сейчас... и надеялся: с ней
не случится ничего плохого. Но если она очутилась в мире, которого
боялась... Он мог вообразить, куда она могла угодить, но старался не делать
этого. Варре и Клайборн погибли, оказавшись каждый в своем мире. Они умерли,
столкнувшись со своими самыми ужасными кошмарами. Поэтому Джилл боялся
уснуть и во сне увидеть, как умирает Анжела. И сейчас, и пока они были
вместе, Джилл знал, что для него это зрелище станет наихудшим кошмаром...
Сит из фонов пребывал в ярости. Он был ранен и оскорблен. Ему не только
нанесли физическое увечье, задели его гордость. Уже дважды люди с их дикими
инстинктами выживания причинили ему вред и расстроили его планы... Это
происходило слишком часто.
До какого-то времени игра велась более-менее по правилам. Да, имели
место непредусмотренные случайности (такие, как преступления Хагги, этот пес
— Барни, которого вообще не было в сценарии). Они придавали игре
определенную пикантность. Остальные события развивались по большей части по
графику. Два члена группы достигли точки разрушения и сыграли отведенные им
роли. Они "умерли". Однако вместо слабости, которая должна была охватить
остальных, выжившие лишь стали сильнее. Случайно их логические рассуждения
оказались слишком близки к истине, их экстраполяция оказалась во многом
правильной.
Но теперь все они будут уничтожены. Выжив, они, можно считать, пройдут
тест. Отдельные индивидуумы пали, в то время как группа, или даже как раса,
люди показали себя более чем достойными. По крайней мере, согласно своду
правил. Однако здесь ведущим игры был Сит, и он устанавливал правила. Он мог
менять их по своему усмотрению, даже отменить полностью. Именно это он и
собирался сделать.
Вдобавок к ярости основным топливом костра разрушенных планов были
собственные промахи, бесспорные доказательства его ошибок. Потерять
инструмент фонов само по себе плохо, а то, что человек по имени Джилл
завладел им и разобрался, как им пользоваться — еще хуже. А уж то, что
инструмент использовался, против самого Сита... невероятно! Сит мог винить
только себя: он недостаточно высоко оценил талант Джилла, плохо продумал
последствия.
I Однако кто бы смог все это предвидеть? Если человеческое существо
случайно позволит шимпанзе завладеть автоматическим оружием, то станет ли
опасаться, что обезьяна научится правильно держать оружие, целиться и
стрелять из автомата? Джилл научился и, предположительно, продолжал учиться.
Этот процесс надо было прервать как можно быстрее.
Единственное "но"... если позволить синтезатору выполнить все
необходимое, это будет выглядеть как личная месть. Очень личная, настоящая
вендетта! Сит не только желал присутствовать при конце игры, он хотел, чтобы
Тарнболл и Джилл, и все остальные, конечно, знали о его присутствии, знали,
что именно он привел их к смерти.
Правила? Больше не будет никаких правил. Настало время по-настоящему
надавить, заставить жернова крутиться быстрее, и как можно скорее покорить
"выживших"... и как можно скорее забыть о своем позоре! Ужасная мысль, что
его мечта стать Верховным фоном может оказаться развеянной из-за стойкости
примитивных существ! Но если бы Джилл достаточно сильно повредил конструкцию
Баннермена, если бы он перерезал нервную цепь, связывающую мозг и моторную
систему...
Ладно, это не столь важно. Сит потерял лишь самую нижнюю часть одной из
трех своих конечностей — кончик щупальца. Но даже этого достаточно, чтобы
дестабилизировать тело Сита и причинить ему страшную боль по человеческим
меркам. Если бы отсеченной оказалась другая нога Баннермена, было бы намного
хуже. Она ведь служила вместилищем для двух других щупальцев. Тогда боль и
ярость Сита были бы во много раз ужасней. А так Сит вынужден был
синтезировать себе конечность, которая потом, когда его жидкое тело
самовосстановится, будет отторгнута. Это дело нескольких дней. Физическая
боль быстро исчезла, но осталось ощущение уязвленной гордости.
В контрольной комнате синтезатора Сит приказал главному локатору
отыскать членов тестируемой группы. Поиски велись наугад с рефлекторной
поспешностью. Сит с интересом уставился на Анжелу Денхольм, появившуюся на
одном из экранов.
Ее кошмар материализовался в мире океанов и побережий, синих небес и
морей, равнин, поросших травой, и цветущих лесов. Там обитали существа,
которые ходили, плавали, летали, были достаточно мелкими, милыми и
совершенно неразумными. Существовали определенные шансы, что эта планета
идеально подошла бы для фонов. Увы, у солнца этой планеты быстро развивались
процессы, которые вскоре, через несколько тысяч лет, уничтожат ее.
Записанный давным-давно и сейчас воспроизведенный синтезатором, этот мир,
скорее, соответствовал представлениям Анжелы о рае... За одним исключением.
И это исключение составляло суть кошмаров Анжелы. Жить в прекрасном мире,
находясь замужем и в полном распоряжении ее собственного мужа, Рода
Денхольма.
Сейчас она бежала от него. Она бежала от великого множества Родов
Денхольмов; бежала через леса и по пляжам этого мира. Мира достаточно
реального, где никогда не жил никто из ее преследователей. Они были всего
лишь продуктом синтезатора. Многие отвратительные черты настоящего Рода были
усилены, но именно так Анжела представляла своего мужа. И пока она боролась
и бежала, то выигрывала, проходила тест. Внутренне она была достаточно
сильной, намного сильнее, чем Вар-ре и Клайборн, и Сит не сомневался, что
Анжела выдержит это испытание... или могла бы выдержать, если бы все шло по
правилам. Но отныне — никаких правил! Сейчас он просчитает новые элементы
игры, и синтезатор перестанет контролировать ситуацию.
Для того чтобы закончить игру, он построил профиль одного из
преследователей Анжелы и провел повторное сканирование. Настроенный согласно
замыслам Сита, луч выскользнул из замка, стоящего на склоне Бена Лаверса, и
обнаружил настоящего Рода Денхольма, ожидающего допроса в камере
полицейского участка Перита...
Глава тридцать девятая
Дэвид Андерсон, министр обороны, выглядел совершенно
непредставительно...
Он почувствовал сильный порыв воздуха, когда дверь, сильно напоминающая
крышку гроба, втянула его, закрыл глаза и услышал могильный "чанг!". Дверь
захлопнулась у него за спиной. Через мгновение он повалился на четвереньки.
Затем...
Вокруг стоял шум. Беспорядочный шум, который в первый момент только
насторожил Андерсона. Он смутился, потому что не знал, чего ждать дальше.
Все, что угодно, только не это. Наконец, . не выпуская зажигалку из
побледневшей от напряжения руки, Андерсон осмелился осторожно приоткрыть
глаза.
Изображение и звук слились воедино, и результат оказался потрясающим.
Андерсон оказался на улице, на одной из самых известных в мире улиц. Он едва
мог поверить своим глазам.
— Оксфорд стрит? — сказал он, ни к кому не обращаясь, потом его
челюсти со щелчком захлопнулись, и он выпучил глаза. — Оксфорд стрит? — Он
втянул воздух огромным вздохом, а потом фыркнул от радости. — Удивительная,
проклятая Богом Оксфорд стрит!
— Это хороший знак, сэр, — раздался немного язвительный гулкий бас.
— Я имею в виду: хорошо, что вы знаете, где вы. Значит, вы не собираетесь
облевать их всех. В любом случае не всех.
— Облевать их? — Андерсон ответил автоматически, не поднимая взгляда.
Стоя на четвереньках, он, широко открыв рот, продолжал смотреть на движение
транспорта, словно слепец, к которому неожиданно вернулось зрение.
— Соберитесь-ка, сэр, — продолжал рокочущий голос. — Знаете, пьянка
порой и не до такого доводит.
Андерсон знал, что кто-то стоит рядом с ним и что другие люди, проходя
мимо, огибают его, двигаясь в стрекочущем потоке, льющемся в обе стороны по
тротуару. Потом он перевел свой взгляд с быстро проносящегося мимо
транспорта на пару сверкающих черных сапог. Он моргнул и тряхнул головой, но
сапоги не исчезли. Министр в самом деле очутился дома. Он вернулся домой, в
Лондон!
Взгляд Андерсона скользнул вверх по сапогам, по отутюженным синим
форменным штанам, по куртке с блестящими пуговицами и замер на
нахмурившемся, узкоглазом по большей части скрытом тенью шлема лице.
Полицейский, обычный, ежедневный, лондонский, Богом благословленный
полицейский!
— Мой Бог! Мой Бог! — закричал Андерсон. — Великий, великий Боже!
Андерсон сжал ногу полицейского, и горячие соленые слезы потекли по его
дрожащим грязным щекам.
Полицейский чуть нагнулся, подхватил министра под мышку сильной рукой и
с небольшим усилием поставил на ноги.
— Так вот, мой старый дружок, — сказал полицейский, выказывая
невероятную терпимость. — Видишь ли, ты должен мне доказать, что ты --
достойный малый, и начать вести себя как следует, иначе я отведу тебя
поспать в одно не слишком приятное прохладное местечко, чтобы у тебя мозги
прочистились. Вижу, это, скорее всего, пойдет тебе на пользу.
Андерсон вернулся домой, назад на Землю, в Лондон, и знал это. Было
лето или, возможно, очень теплый весенний день. Что-то тут было не так. В
самом деле, это было совершенно неправильно, и маленькие звоночки тревоги
зазвучали в голове Андерсона, но в этот момент, в миг радости возвращения,
он полностью игнорировал страхи. А все остальное казалось, в общем,
нормальным. Это было его место. Да, его, не дурдом Клайборна и не безумный
приют лунатика Варре. К тому же здесь Андерсон обладал силой. И он еще не
забыл, как пользоваться этой силой. Утерев слезы облегчения, Андерсон
выпрямился и потряс руку полицейскому.
— Констебль, — проговорил он, стараясь не пуститься в пляс и не
рассмеяться. Пожалуй, это был величайший из спектаклей, которые он
устраивал. — Я не на мгновение не допускаю, что вы приняли или поняли
единственно верное толкование моего здесь появления. Но если вы
присмотритесь хорошенько, то поймете, что я не нахожусь под воздействием
алкоголя. Я не наглотался наркотиков или еще какой-то дряни... которая
разрушает психику. Я — министр ныне существующего правительства и могу вам
это с легкостью доказать. В самом деле, я бы хотел, чтобы вы внимательно
посмотрели на меня и, отбросив свою тупоголовость, узнали бы меня, несмотря
на всю эту грязь! Как и почему я появился здесь в таком виде, выше вашей
компетенции, и необходимо, чтобы я доложил о происходящем кому положено.
Полицейский кивнул, понимающе улыбнулся и вновь взял Андерсона за руку.
— Вижу, — сказал он. — Вы настоящий министр среди ползающих по
тротуару, ведь так? Ладно, лучше будет, если вы просто пройдете со мной.
Старина... ведите себя хорошо, не буйствуйте, и все будет в порядке.
Андерсон игнорировал эти слова и полез за бумажником, в котором у него
было почти две сотни фунтов двадцатками и более мелкими купюрами, его
водительское удостоверение и несколько других документов, идентифицирующих
его личность. Но главным его козырем было ламинированное удостоверение
министра с фотографией. Глядя на нее, нельзя было ошибиться или отказать в
идентификации.
Полицейский изучил бумаги Андерсона и самого Андерсона, почесал челюсть
и покачал головой, а потом вернул документы. Он по-прежнему был неуверен,
но... не смотря на дыры и грязь, видно было, что одежда Андерсона из дорого
магазина. Кроме того, благородный акцент лишь подчеркивал истинность слов
оборванца.
— Хорошо, — вновь заговорил блюститель порядка. — Подобное и со мной
случалось в прежние времена, но...
— Констебль, я вас полностью понимаю, — заверил его Андерсон. — Все
это выглядит по-идиотски, я согласен. Но теперь, когда я вернулся, мне нужно
сделать массу важных дел и...
— Вернулись?
Андерсон вздохнул.
— Посмотрите на меня. Видно ведь, что сейчас не самое подходящее время
для объяснений. Теперь вы понимаете, кто я. Вы на самом деле хотите, чтобы я
позвонил Главному Констеблю, который, кстати, мой друг, и объяснил положение
дел? Или, может быть, я в данный момент могу считать себя свободным?
— Вы всегда свободны делать все, что пожелаете, — ответил полисмен.
— Но только в рамках закона и пока вы ходите нормально, на двух ногах. Вы
собираетесь куда-то отправиться... Могу я поинтересоваться, куда именно?
Потому что вначале вам, сэр, стоило бы привести себя в порядок, и только
потом отправляться куда-то!
Андерсон опустил взгляд.
— Я не просил вашего совета, — начал было он, — но... я, пожалуй,
его приму. Очень хорошо... Сначала я загляну в магазин мужской одежды, потом
в то место, где я мог бы почиститься, и только потом отправлюсь в свой клуб.
Полицейский вынул свою записную книжку.
— Назовите, пожалуйста, свой клуб.
— Это — мой дом, — объявил Андерсон и дал свой адрес.
— Очень хорошо, сэр, — продолжал полицейский. — Вы уверены, что не
нуждаетесь в провожатом?
— Совершенно уверен, — ответил министр. — Благодарю вас. — Он
отступил, повернулся и двинулся шаткой походкой по переполненной людьми
улице, направляясь к двери ближайшего магазина мужской одежды.
— Пшел вон, жид! — возле него немедленно вырос неулыбчивый продавец.
— Жид? — пришел в замешательство Андерсон.
— Жидовская попрошайка, разве нет? — кокни склонил голову набок. --
Из-под моста? Убирайся-ка отсюда, Абрам. Наружу, если у тебя что-то осталось
в голове. Мусорные ведра за углом.
— Я пришел сюда купить одежду, — Андерсон взмахнул деньгами,
продемонстрировав их продавцу. Отношение того моментально изменилось. Теперь
министр был уверен, что он и в самом деле попал домой, потому что если дома
не работали никакие аргументы, то деньги всегда делали чудеса.
Он выбрал себе новые носки, туфли, нижнее белье, рубашку, пиджак, штаны
и полосатый галстук, который как можно больше походил на официальный.
Определенно, одежду могли бы пошить получше, но она была чистой, новой и
дешевой. Одевая ее, Андерсон издал вздох облегчения и почувствовал себя
почти в своей тарелке.
Его следующей остановкой стал общественный туалет, где он заплатил
прислужнику за то, чтобы тот позволил ему уединиться в задней комнате и там
привел себя в порядок наилучшим образом. Наконец, выглядя более или менее
презентабельно, пусть даже и не на все сто процентов, Андерсон поймал такси
и приказал отвезти в клуб.
Сидя на заднем сиденье такси, он достал газету и стал проглядывать
заголовки. Замок вновь был главной новостью, по-видимому, но не было ничего
относительно Андерсона и, что более странно, кольца наблюдения, построенного
вокруг него. Министр заглянул в дату газеты: июль 1994. Такая хрустящая, с
виду такая новая, с пачкающейся типографской краской. А ведь газета была
выпущена восемнадцать месяцев назад. Андерсон на мгновение сделал паузу, и
вновь тревожные колокольчики зазвенели в дальнем уголке его мозга. Сейчас
должен быть ("Интересно, сколько времени он провел... в Доме Дверей?")
примерно конец февраля или начало марта 1996. Но лучи солнца, бьющие в окна
такси, больше напоминали июнь. И водитель в безрукавке. Окно с его стороны
было открыто.
— Водитель, — подался вперед Андерсон. — Вы не могли бы подсказать,
какой сегодня день?
В это время они как раз достигли клуба Андерсона, водитель выбрался,
открыл дверь. Министр выбрался, заплатил по счетчику, а потом переспросил:
— Хорошо... И все же, какой сегодня день? Водитель кивнул, улыбнулся и
нырнул обратно в такси.
— Вы читали сегодняшнюю газету, — ответил он. — Можете оставить ее
себе. Она бесплатная! — И до того, как Андерсон успел задать следующий
вопрос, он развернул машину и уехал.
— Сегодняшняя газета? — пробормотал министр и покачал головой. --
Напечатана двадцать месяцев назад.
Может, это была опечатка? Может быть, он сам где-то ошибся? Может,
ошибся водитель? Андерсон фыркнул, направился к балдахину над входом в свой
эксклюзивный клуб и, по обычаю, кивнул в знак приветствия старому, но
безупречному швейцару.
— Добрый день, Джо.
Джо Элкинс, ветеран каких-то старинных конфликтов, неопределенно
нахмурился и задумчиво почесал подбородок.
— Добрый день, мистер...
"Боже! — подумал Андерсон. — Видно, он болел так долго, что забыл
имена действительных членов клуба и президента. Почему мы держим на службе
этого старого кретина?"
— Я — мистер Андерсон, Джо. — Нет реакции. — Дэвид Андерсон?
Министр? Или вы, возможно, намекаете, что забыли о ваших пяти фунтах на этой
неделе?
Это подействовало.
— Ах, конечно, извините меня за глупость! — пробормотал старик. --
Мистер Андерсон, совершенно точно! — Он кивнул, широко улыбнулся, оглядел
Андерсона с головы до ног, а потом отдал салют. Но когда министр попытался
пройти мимо, он лишь чуть-чуть отошел в сторону и вытянул руку.
— Позже, Джо, позже, — Андерсон попытался прошмыгнуть мимо него. --
Пропусти меня. Возможно, я рассчитаюсь с тобой сегодня вечером. Сейчас я
очень тороплюсь.
"Стареешь, Джо Элкинс, — подумал министр. Нахмурившись, он пересек
обширное фойе, направляясь к стойке. Портье отсутствовал, хотя в этом не
было ничего необычного. Андерсон перегнулся и вынул свой ключ из пенала.
Апартаменты 37. — Старый Джо Элкинс с куском шрапнели в спине, ветеран,
которого выгнали из госпиталя... когда же это было? Казалось, прошли годы с
тех пор, как он последний раз давал старику пятерку!" Но лицо старого Джо
выглядело привычным, словно теплое, дружеское рукопожатие.
Почти бегом Андерсон поднялся по широкой лестнице, повстречал лорда
Кромлеха.
— Добрый день, сир Гарри, — сказал он, но не стал останавливаться.
Старый тупица занимал должность экс-министра обороны и часто попадал впросак
из-за современного "бардака" в министерстве. Оглянувшись, Андерсон увидел,
что Кромлех стоит и удивленно глядит на него.
— Да? Что? Гм-м? — бормотал представительный лорд.
"Маразм!" — решил Андерсон. Но на вершине лестницы он едва не
столкнулся с Симоном Матерли — жеманным ведущим ток-шоу, который с
легкостью заработал миллионы, не скрывая своего пренебрежительного
равнодушия к женщинам. Он был соседом Андерсона — Матерли занимал
апартаменты под номером 38. Однако Андерсон всегда держался от него на
расстоянии и считал телеведущего существом импульсивным. Зная предпочтения
Андерсона, Матерли не собирался сводить близкое знакомство. Сейчас, однако,
телезвезда буквально стала лебезить перед министром.
— Страшно извиняюсь, старина! — Матерли взял руку Андерсона в свою
теплую ладонь. — Моя ошибка, признаю... Я почти не обращаю внимания, куда
иду... Вы едва не падаете и только потом начинаете смотреть по сторонам,
понятно? — Мгновение, и он нежно ткнул локтем Андерсона в диафрагму. А
потом проговорил, понизив голос: — Кажется, вы здесь новенький?
Андерсон отодвинулся и попытался было обойти Матерли.
— Новая может быть только одежда, а не я, — ответил министр. --
Должно быть, вы пьяны, Симон... или, быть может, в этот раз вы забыли ваше
пенсне.
Он торопливо поднялся на верхнюю площадку лестницы и только там
оглянулся. Кромлех и Матерли уставились ему вслед. Может, все дело в том,
что он одет не так, как обычно?
Напротив лестницы, ведущей вниз, располагалась бильярдная. Сейчас двери
ее были широко раскрыты, и Джордж Карлетон-Ффинес — Бригадир — президент
клуба и член-основатель играл с каким-то коротконосым аристократом юпи.
Андерсон вспомнил, что видел этого молодого человека здесь однажды,
несколько лет назад. Он отдал все свои деньги и серебряную блесну и был
принят в члены клуба. Потом он совершил фатальную ошибку, надув Бригадира во
время партии в бильярд! Возможно, сейчас он еще раз вступил в клуб.
Возможно, сейчас он дал старому мошеннику выиграть!
Как бы то ни было, Бригадир был президентом, и Андерсон поддерживал с
ним хорошие отношения. Министр считал, что Ффинес совершенно искренне любит
его, и министр был уверен, что как только Бригадир увидит его, то отбросит в
сторону свой кий и заревет словно бык: "Где, черт побери, тебя носило,
молодой Андерсон?" Или что-то вроде: "А что это за замок там, в Шотландии,
который кушает людей? Ха-ха? Я имею в виду, что Шотландия полна всяких
проклятых штучек, но ведь они не бегают по стране и не пожирают людей? Так
что же?"
...
