Эстер Фриснер. Псалмы Ирода
страница №11
...венных причин,заставить па двигаться так медленно и с такими усилиями, будто он полный
инвалид?
О Господин наш Царь, неужели они не видят?
"Пути Господина нашего Царя неисповедимы. - Голос Хэтти возник в уме
Бекки, чтоб произнести эту фразу, которая давала ответ на все вопросы.
Казалось, Бекка опять стала ребенком, который внимательно вслушивается в
голос взрослой женщины, обучающей их: - Как у Давида с Голиафом, как у
израильтян под Иерихоном, иногда Господь Бог и его возлюбленный Царь
решают показать нам чудеса, слава которых длится вечно".
"Нет! - Червь в сердце Бекки голосом, похожим на ревущее пламя,
ниспроверг авторитет Писания, на который ссылалась Кэйти. - Па не Голиаф и
не город, погрязший во грехе! Он не творил зла. Зло творил Адонайя!"
Шифра зашевелилась в теплых объятиях Бекки и тихонько пискнула. Бекка
взглянула на сестренку, и все голоса Поминального холма вдруг хором запели
что-то, используя в качестве своего рупора этот крошечный влажный ротик.
Всю самоуверенность Бекки как рукой сняло.
Голоса налетали темными шквалами, наполняя воздух жалобами на то, что
Пол отправлял новорожденных на холм, потому что это были мальчики, а
хутору требовались девочки, или наоборот. Они напоминали о подростках,
превращенных в скелеты за то, что они в чем-то погрешили против хуторских
норм. Они оплакивали девушек, чьи Перемены начались не так и длились
иначе, чем они начинаются и длятся у достойных женщин. О девушках, у
которых кровь шла или слишком обильно, или слишком часто и которым
приходилось умирать, дабы их присутствие не нарушало привычного хода
вещей. Звучал там и голос дочери Тали Сьюзен, да и не только ее. Ведь для
каждой смерти Пол подыскивал оправдание в, обычаях или в строчке Писания,
строчке, которая подтверждала его волю, но Бекка знала, что не эти
мертвые, холодные цепочки букв были настоящими палачами детей.
Песня, которую сейчас пели младенцы и дети Поминального холма, была
проста:
- Пришла его очередь!
"Его очередь, думала Бекка. Да, может быть, то, что он делал, тоже было
злом, но все же... О, па!"
И сквозь слезы, от которых пламя факелов казалось колеблющимся и
расплывчатым, она снова взглянула на ринг и увидела, как Адонайя дает
подножку Полу - примитивный прием, которым пользуются даже хуторские
девчонки, чтоб подшутить над неуклюжими сестренками. Толчок, если говорить
правду, еле заметный, но Пол падает на землю. На этот раз Адонайя
вскакивает обеими ногами прямо на грудь Пола. Горестно кричат женщины,
заглушая треск ломающихся ребер. Потом удар ногой в голову, за ним -
другой, наносимые с такой дикой злобой, что каждая клеточка в теле Бекки
покрывается ледяной коркой.
К этому времени Адонайя уже перевернул тело Пола на живот и схватил
изуродованную голову альфа в руки, чтоб сделать тот последний поворот,
который выдавит жизнь из Пола. Он сделал это с таким видом, будто у него
есть планы и более интересные. Треск шейного позвонка был скорее
формальностью, чем необходимым завершением.
Адонайя встал над телом Пола и вытер со лба пот рукавом рубахи.
- Во имя Господа! - сказал он.
- Да исполнится воля его, - послышалось бормотание хуторян. Один из них
подошел и сунул свой факел в железную бочку, которая тут же выплюнула
густой дым, подкрашенный чем-то темно-красным. На мили вокруг, на других
фермах увидят лишь поднимающееся к небу черное облако. Вторая бочка должна
окрасить небо белым.
Люди из отборной шайки Адонайи уже двинулись сквозь тьму, туда, где все
окна Праведного Пути, кроме одного, разрывали темноту ярким светом. Стоны
и вопли спиралью взвились к небу, оставляя за собой шлейф кровавого
дурмана.
У Бекки не было времени оплакивать отца. Скорбь может подождать. Сейчас
значение имело только одно. Пока оставалась хоть малейшая надежда, Бекка
бежала в ночь с Шифрой на руках.
16
На лужайке, где ползают змеи с отравленным жалом,
Я Лилит с моим милым на травке зеленой застала.
На лужайке, где яблоки красные зреют.
Я дала ему плод, а вину возложила на змея.
На лужайке, где змей опечален подобным итогом,
Я смеюсь над глупцами - мужчиной и Господом Богом.
На лужайке, где монстры, а я не сказать, чтоб одета,
Я в лицо им кричу: да, я сделала, сделала это!
[согласно Талмуду, Лилит - первая женщина,
сотворенная Богом; в вавилонской мифологии
Лилит - злой дух, нападающий на спящих]
- Она здесь! - Бекка узнала голос Тали. Она услышала его еще до того,
как свет факела залил глубокий подвал хранилища, где она, скрючившись,
просидела, как ей казалось, бесконечные часы. Бекка откинула голову, чтобы
встретить свет, и тут же перекосилась от боли, хотя и не позволила себе
вскрикнуть.
С Тали было еще двое мужчин - один из шайки Адонайи, другой - из
пожилых хуторян. У последнего лицо выражало угрюмое тонкогубое
удовлетворение. Там - снаружи - сводились старые счеты за пустяковые
обиды, за давние, но так и не прощенные ссоры. Хуторянин выглядел
достаточно старым, чтоб принадлежать к тем жителям Праведного Пути,
которые достались Полу, когда он завоевал место альфа. Вполне вероятно,
что он помнил еще отца Пола.
"Такой старый, - подумала Бекка, когда он спрыгнул в погреб и подставил
ей руки, чтоб она дотянулась до люка и вылезла наверх. - Интересно, а
сколько раз он в своих мечтах, набравшись храбрости, делал то, что потом
сделал мой па, и поднимался выше, переставал быть просто парой рабочих
рук? Но он так и не осмелился и, должно быть, завидовал моему па, который
стал тем, кем ему уже никогда не бывать. Может, во сне он видел себя
чем-то большим, но - Пресвятая Богоматерь! - как он наверняка радуется
смерти моего бедного па!"
Да разве он один такой? Человек Адонайи тоже преобразился, его плоское
лицо излучало сияние восторга. Этого-то следовало ожидать. Теперь, когда
Адонайя стал альфом Праведного Пути, на тех, кто стоял с ним заодно с
самого начала, посыплются благодеяния и дары. Не приходилось сомневаться в
том, в какой форме этот человек захочет получить свою плату - слишком уж
красноречиво он поглядывал на Бекку.
Но вдруг он ощутил ее запах, и его лицо тут же омрачилось.
- Лучше эту девку отвести прямо к Найже... Адонайе.
Пожилой кивнул, сморщив нос, когда резкий, ни с чем не сравнимый запах
женщины в поре коснулся его ноздрей. Он злобно уставился на Бекку, как
будто она совершила нечто непотребное специально назло ему.
"А все потому, что не может получить меня, - думала Бекка. - Как будто
он мог раньше! Для этого мы с ним слишком близкие родственники. Разве что
Поцелуй или Жест. Но Боже сохрани меня от того, чтобы разделить их с ним.
Она взглянула на молодого и содрогнулась. Спаси меня и от этого. Хотя бы
сейчас. Сейчас, когда я в поре, я для них как Ева. Никто не может взять
меня, кроме..." Содержимое ее желудка поднялось почти к самому рту. Она
стала молча молиться.
- Не торопитесь! - Тали подняла руку. Ее лицо горело лихорадочным
румянцем, глаза пылали неестественным огнем. Она опустила факел в подвал
хранилища; его свет исключал возможность скрыть здесь что-нибудь. - Где
она? - крикнула она, осветив факелом кучу посевного зерна и какие-то
тряпки, слишком небольшие, чтобы под ними можно было спрятать ребенка.
Бекка промолчала.
Юноша, по всей видимости, боялся Тали, шарахался от нее, как раз уже
обжегшийся ребенок. Весь нерешительность и уважение, он заикаясь сказал:
- А может быть... Не может ли быть, что наши уже нашли ее?
Тали издала губами малоприличный звук - свидетельство ее презрения.
- Думаешь, я не знала бы об этом? Я тебе уже говорила - с остальными ее
не было. - Она бросила на Бекку грозный взгляд. - Если ты полагаешь, что
оказываешь услугу своей проклятой помешанной на Писании мамаше-наседке, то
советую подумать еще раз. Она сама прикажет тебе принести ребенка и во
всем подчиниться воле Господина нашего Царя. - Дикая пародия на смех
сорвалась с губ Тали, поразив Бекку в самое сердце. - Да исполнится воля
его, скажет она! Похоже, именно эти слова были на ее устах, когда Пол
впервые овладел ею или когда она давала какому-нибудь другому идиоту
Поцелуй Мира. Его воля исполнится, и если я дам ей больше утешения, чем
она когда-либо давала мне, то пусть священный меч Царя Ирода поразит меня
на этом месте!
- Иди с нами, Бекка, - сказал хуторянин тихо, но твердо. - Пожалуйста.
Она вышла вместе с ними из хранилища в мир, где рассвет уже начинал
высвечивать поля. Бекка прикусила нижнюю губу, приказав себе не видеть
того, что утренний свет должен был обнажить перед ее глазами. Вотще!
Слишком многое случилось за ночь, и никто еще не успел убрать мертвецов.
Первым она увидела сына Тамар - Хирама. Он лежал на спине, с глазами,
устремленными в небо. Должно быть, хотел найти убежище в дальних полях,
когда мужчины поймали его. Его ночная рубашонка была слишком длинна для
таких маленьких ножек, верно, перешла к нему от кого-то из братьев. Голова
повернута под каким-то невероятным углом. Зато крови нет.
Кровь в изобилии появилась дальше, когда они подошли ближе к дому.
Вилли - сын Селены - лежал во дворе, раскинувшись в тачке; его кожа была
болезненно желтой: кровь вытекла из покрытого загаром тела.
Тому, кто поймал его, видно, пришлось нелегко, пока он наконец не
перерезал Вилли глотку. Рана была рваная, а лицо и руки мальчика покрыты
множеством мелких порезов и царапин. Еще двое ребятишек, примерно того же
возраста, что и Вилли, привалились к стене большого сарая, будто присели
на корточки, чтоб сыграть в шарики. У них были проломлены головы.
Бекка вдруг обнаружила, что она тяжело дышит широко открытым ртом. Это
произошло в тот момент, когда Тали и двое мужчин подвели ее к дому, где
ждал Адонайя. Здесь стояла какая-то неестественная тишина, а в воздухе не
чувствовалось никаких запахов, кроме неожиданно свежих и бодрящих ароматов
чистого осеннего утра. Ни из кухни, ни из очагов дым не шел. Небо пачкали
лишь клубы умирающего багрового сигнального дыма, размазываемого утренним
ветерком.
"О мой Господь и Пресвятая Дева Мария, пусть окажется, что женщины уже
приходили, - молилась Бекка. - Пусть будет так, что они были тут до меня,
чтоб убрать своих мертвецов. Господь мой, только не дай мне стать
свидетельницей этого, и я клянусь своей душой..."
Эту молитву ей не суждено было закончить. Они обогнули угол дома и
увидели Кэйти и Рэй, стоявших на коленях возле самых маленьких. Дети
лежали длинным рядом, уже раздетые - их ночные рубашонки были брошены в
бельевую корзину, стоявшую рядом. Женщины подняли глаза, когда услыхали
приближающиеся к ним шаги. Лицо Рэй испещрено полосками высохших слез,
волосы всклокочены и висят космами вдоль лица. На коленях она баюкала
крошечное искалеченное тельце девчурки, не достигшей еще и трех лет.
Темные кудри девочки были еще темнее там, где запеклась ее кровь. Рэй
пыталась завернуть маленькое холодное тельце в небольшой кусок грубой
материи, но руки ее отказывались повиноваться разуму. Они были способны
лишь на одно - прижимать ребенка к груди, баюкать его под тихий напев
колыбельной песни.
У Кэйти глаза сухие. Это испугало Бекку даже больше, чем зрелище
нескрываемого горя Рэй. Хуторская учительница горько улыбнулась и сказала
своим "классным" голосом:
- Бекка, как я рада, что ты пришла. Ты ведь пришла нам помочь? Это
прекрасно. Ты ведь знаешь, я Дел не могу доверить ничего важного. Толку от
нее мало, а мы должны убрать все, что ты здесь видишь, еще до начала
полдневной трапезы. Я не имею представления, что готовить, хотя вообще-то,
по правилам, сегодня готовить должна Селена. Но и на Селену положиться
нельзя. А уж от мужчин и вообще никакой помощи не получишь. Надо
заготовить очень много дров, надо натаскать много сучьев - вот и все, о
чем они думают. И еще они требуют, чтоб мы доставили им детей сегодня же
утром, причем в полном порядке, а нас только двое, чтоб этим заняться.
И она небрежно махнула рукой в сторону длинной шеренги трупов. Среди
них лежало и тело ее младшего сына. Он был единственным, чье лицо не было
изуродовано. Кэйти вытащила из корзины окровавленную детскую рубашку и
взмахнула ею, чтоб расправить.
- Я стираю не хуже других женщин, но без помощниц одолеть столько...
Нет, просто не представляю. Столько дел до полдника, - добавила она,
покачивая головой.
Самые пожилые женщины сидели в гостиной, куда Тали ввела и Бекку. Они
занимали целый ряд стоявших бок о бок стульев с высокими прямыми спинками
и были одеты в свои лучшие платья. Ни один волосок не выбивался из их
причесок, а лица были спокойны и чисто умыты, как у невест.
Старшая из жен Пола даже ухом не повела, услышав, что Тали окликнула ее
по имени. Она смотрела прямо перед собой куда-то в будущее, которое у нее
сейчас измерялось часами.
- Мишель, что вы сделали с ним?
Все так же твердо глядя вперед, Мишель ответила:
- Мы о нем позаботились. Для этого мы воспользовались его кабинетом. Он
в стороне от других комнат, как раз то, что нужно. Никто из тех, кто
увидит его, не сможет упрекнуть нас, что мы были небрежны или отказали
нашему мужу в последней услуге.
Тали хмыкнула и взмахнула своим факелом, так что тот оказался всего в
нескольких дюймах от стоического лица Мишель. Старуха не дрогнула и не
шевельнулась. Тали поднесла пламя еще ближе, еще медленнее, пока любое,
даже случайное, движение руки могло привести его в соприкосновение с
темным платьем Мишель. Все та же каменная неподвижность.
- Лицо, точно лемех плуга! - Тали приложила губы почти к самому уху
Мишель и сказала свистящим шепотом: - На лемехе ничто не оставляет следов,
но на камне он нередко ломается. Вот, значит, ты какая?
Мишель не смотрела на Тали. Для нее эта молодая женщина была все равно
что сквозняк, что полет надоедливой мухи, что обрывок забытого сна. И
только Бекке да небесам она сказала:
- А они удачно подобрали ей имя. Все так и сбудется.
Кровь отхлынула от лица Тали. Она выпрямилась и отошла от шеренги
сидящих жен Пола. То, что такая невинная фраза вызвала у Тали столь
сильную реакцию, удивило Бекку, и, видимо, это отразилось у нее на лице.
- Аталия. Аталия - это тот, кто убил всех царских детей из рода Давида,
а затем погиб ужасной смертью прямо у священного алтаря.
Бекка резко повернула голову, чтоб взглянуть на ту, чей голос раздался
откуда-то снизу. Баба Фила, чуть склонив голову набок, подмигнула ей,
будто ребенок, готовящий удачную шалость.
- Что ж делать, коли ее так зовут? - И обращаясь к Тали, добавила: - Не
обращай внимания на Мишель, милочка. От женщин, чей ум занят высокими
помыслами, вежливых слов не услышишь. И тебе тоже не следует уделять так
много внимания своему имени. Тали, а то твой новый муж подумает, что ты
заносишься выше, чем тебе надлежит быть. Он ведь предпочитает достойных
женщин, этот Адонайя из Миро... из Праведного Пути.
Старуха пристально поглядела на ряд сидящих женщин - моложе, чем она,
но достаточно старых, чтобы не считаться приносящими пользу.
- Может, вам что-нибудь нужно от меня, Мишель, Офир, Делис и все
остальные? Что-то, чтоб облегчить ваше ожидание или что-то после него?
- Бог да будет с тобой, Фила, скоро мы ни в чем не будем нуждаться.
Баба Фила пожала плечами.
- Да будет Он и с вами. Если передумаете, то дайте знать моей девчонке,
она меня отыщет. - Старуха снова повернулась к Тали. - Все, о чем ты
просила, уже готово, а моя девчонка ждет тебя у задней двери. И будь
добра, присмотри, чтоб твой факел был погашен, когда туда пойдешь. Я,
знаешь ли, прожила так много совсем не для того, чтоб помереть от пожара в
доме.
В словах Тали прозвучала какая-то почти свирепая готовность:
- А как скоро это должно сработать?
Еще одно пожатие опущенных под бременем лет плеч:
- Часа через два-три. Да ты и сама узнаешь, незадолго до того, как
начнется.
- Тогда постереги эту! - Тали слегка подтолкнула Бекку в сторону Бабы
Филы и выбежала из комнаты. Она замешкалась лишь для того, чтобы сунуть
свой факел в ведро с водой, стоящее возле камина.
- О чем это вы? - спросила Бекка.
Вещунья хихикнула:
- Женские дела, - ответила она и бросила многозначительный взгляд на
обоих мужчин. Злобный взгляд старухи заставил их поежиться, будто по коже
пробежал холодок. Они тут же отошли подальше, чтобы не слышать, и оставили
Бекку и Бабу Филу в относительном уединении.
- Это потому, что она опять понесла? - спросила Бекка, прежде чем Баба
Фила успела заговорить. - Какой-нибудь настой, который ты сделала, чтоб
убить ребенка па прямо у нее в чреве?
- Говори потише, такие речи сулят беду и вообще крайне неприличны. -
Старуха явно пародировала жесткую самоуверенность Хэтти, но ее увядшие
губы выдали ее с головой своей хищной усмешкой. - Тали чувствует себя не
очень хорошо, Бекка. Она выпросила у меня средство, чтобы подлечить
желудок. Разумеется, есть немало женщин, которые плохо выносят сильные
лекарства, и если дело повернется против ребенка, ну... - Она развела
руками. - А раз уж это все равно приплод Пола, то не так уж и важно, когда
именно отлетит эта бедная душа.
- Не так уж и важно... - Бекка поглядела на Мишель и остальных,
вспомнила Рэй и малышку, которую та прижимала к груди. С трудом она снова
переключилась на Бабу Филу, и в ее словах послышалась едкая горечь
отвращения.
- А ты все еще жива, старуха...
- Да, не умерла, повезло. - Баба Фила ответила так беспечно, будто в
словах Бекки не было ни капли яду. - И вовсе не потому, что таких попыток
не было. Просто моя Марта оказалась такой храброй, как мне даже не
снилось. Двое попытались прикончить меня этой ночью. Они все еще там - на
чердаке. Старые дуры, но не похоже, что долгое пребывание там пошло им на
пользу. - А затем, уж совсем тихо, хуторская вещунья сказала: - Я знаю,
что терзает твое сердце, девочка. В первый раз боль всегда ощущается
сильнее. Как ты думаешь, сколько Чисток я пережила на своем веку? И не
только при смене альфов, но и в неурожайные годы или при появлении
заразной болезни... Во всех этих случаях всегда происходит примерно одно и
то же. За свою жизнь сегодня ночью я дралась так же, как эти маленькие
дети, что лежат сейчас там - остывшие. Ты не можешь отнять у меня время,
отпущенное мне, и тем самым вернуть им возможность дышать.
- Я не сделала бы этого, даже если б такое было возможно, - сказала
Бекка так тихо, что ее почти не было слышно.
Но у старухи, когда это касалось ее, слух всегда оказывался на редкость
острым.
- Да я и так знаю, что ты этого-не сделала бы. Но давай на время
отложим твои неприятности. Я просто сгораю от желания узнать новости. Не
осмеливалась спуститься сверху вплоть до этой минуты. Скажи мне, сколько
народу потерял Вифлеем? Сколько их перестало дышать воздухом, но открыло
свои рты для райских песен, чтобы младенец Иисус мог жить в изобилии?
- Сколько? - Эти слова как бы отплясывали веселый танец вокруг своего
безобразного смысла. Бекка была начитана в Писании не хуже всякой другой
девы Праведного Пути. Но смысл вопроса Бабы Филы добирался до ее ума
медленно и постепенно. Она вполне могла бы дать старухе столь же
закамуфлированный ответ, но откуда-то взявшийся тонкий ребячий волосок
вдруг налился кровью и туго стянул ей горло.
- Нет, - сказала она открытым текстом, - я не знаю, сколько несчастных
младенцев убил сегодня Адонайя.
Она пожалела о своей смелости тут же, как только эти слова сорвались с
ее языка. Баба Фила жива сегодня только потому, что знает о выживании все,
что о нем можно знать. Если она опасается назвать бойню ее настоящем
именем, то для этого должна быть важная причина. "Неосмотрительные слова
могут привести меня к гибели. Господи помилуй! А если они убьют меня, то
что же будет с Шифрой?"
Она подумала о девчушке, спрятанной в потайном месте, и страх,
сжимавший ее желудок, сразу усилился вдвое.
Но Праведный Путь уже, должно быть, исчерпал сегодня свою квоту
смертей. Время убийств истекало. Всякий ребенок, вышедший из возраста
учившихся ходить и пока избежавший меча Господина нашего Царя, теперь до
поры до времени был в безопасности. Бекка увидела одного такого малыша,
примостившегося под юбками двух почтенных матрон - Делис и Метрии.
Хуторянин, пришедший с Беккой, тоже увидел его, человек Адонайи - тоже. Но
ни один из них не подошел, чтоб вытащить мальчика на двор и там
прикончить. Он был в том возрасте, когда его смерть не была насущно
необходима для нового альфа. Если такие же мальчики и девочки все же
погибли, то это происходило в первые часы больших перемен, когда внезапный
взрыв накопившейся ненависти и страха вдруг давал возможность излиться
самым темным инстинктам. Бекка твердо знала, что все перемены в ее судьбе
сопровождаются кровью.
- Но мы богопослушные люди. - Уроки Хэтти, всплывая в памяти ее дочери,
обретали оттенок иронии. - Все, что мы делаем, мы делаем так, как учит нас
Писание. Мы не можем похвалиться тем, что нам известны цели Господа Бога;
это было бы с нашей стороны нахальством. Мы просто повинуемся Ему, а
потому на нас почиет Его благословение. Разве может человек подвергать
сомнению Слово Божие?
Чудом выживший мальчуган сжался и затрясся, как древний больной старик.
Бекка почувствовала во рту вкус желчи, увидев, как ужас вытесняет сознание
из глаз ребенка, оставляя после себя зверя. Этот ребенок выжил, но если он
не восстановит способность пользоваться своим мозгом и телом, то его жизнь
будет коротка. В Писании найдется строчка, которая оправдает решение
убрать из хутора этот лишний и бесполезный рот. Всегда, когда в этом есть
нужда, подходящая строчка находится, и ее будут вертеть и так и эдак, пока
она не станет полностью приемлемой.
"Слово Господне". Эти слова окутывали Бекку, как окутывает плечи теплая
золотистая ткань, даруя уют и безопасность. Теперь они несли в себе память
об убитых детях, чья единственная вина заключалась в том, что они были
слишком малы и, стало быть, могли отвлекать своих матерей от любых видов
служения их новому господину. Если же при этом погибнут и другие дети, что
ж, так получилось: таковы пути Господа, без вопросов принимаемые
настоящими богопослушными людьми.
Мы просто повинуемся.
"Тогда, значит, я не богопослушная женщина!" Поняв это, Бекка отнюдь не
испугалась. Она чувствовала себя так, будто кто-то принес ей, пребывавшей
в сумерках, яркий источник света. Все проповеди ее матери, извлеченные из
Писания, все это преклонение перед обычаями и хуторскими традициями,
обязательное для каждой покорной дочери Праведного Пути, - все это отпало
от Бекки, как мякина от тяжелых зерен ячменя. Вот она стоит тут, и
единственная ее опора - ясное понимание своих возможностей, а она... не
боится!
Вернулась Тали. Грубо толкнула Бекки локтем.
- Он ждет.
Бекка с силой ударила женщину по лицу.
- И подождет. Я не корова, чтоб меня погонять, Тали. Я пойду, куда
должна идти, но ты держи от меня свои лапы подальше!
- Заносишься передо мной, ты, маленькая... - Рука Тали метнулась к лицу
Бекки. Пальцы Бекки сомкнулись на запястье Тали, удержав руку той на
волосок от щеки.
- Не смей!
Бекка произнесла это совсем тихо, но в короткой фразе было заключено
обещание целого моря боли - столько, сколько вообще можно вложить в слова.
Потеряв дар речи. Тали показала на дверь, ведущую к лестнице. Бекка
спокойно вышла из гостиной с гордо поднятой головой и с королевским
достоинством в каждом движении. За спиной она услышала сухой смешок Бабы
Филы.
Бекка поднялась наверх в сопровождении Тали, шедшей следом за ней,
будто служанка, и двух мужчин, игравших роль почетной стражи.
Не торопясь она подошла к старой двери, ведущей в бывшую спальню па, и
повернула ручку до того, как кто-нибудь из ее трех сопровождающих мог
вмешаться.
В большой неубранной постели лежала и рыдала Руша; маленькая грудь
обнажена, на подбородке несколько ссадин.
Адонайя развалился в большом мягком кресле у окна со стаканом воды в
руке. На нем был надет один из старых домашних халатов Пола, явно слишком
большой для него. У Адонайи был вид человека, который и родился и был
воспитан исключительно для того, чтобы править округой именно из этой
комнаты. Все здесь, включая и девчонку в постели, принадлежало ему по
праву рождения.
- Бекка! - Нотка притворного гостеприимства в словах, произнесенных им,
резанула ее по нервам. - А нам так не хватало тебя этой ночью! Но ты вечно
так застенчива, так скромна. Мой родитель учил меня, что это великолепные
качества в женщине. Однако он не упомянул о том, что иногда они чертовски
неудобны.
- Бекка! - Маленькая Руша протянула к ней руки. Появление сводной
сестры исторгло громкое рыдание из самых глубин ее сердца. Бекка не стала
ждать разрешения. Она бросилась к кровати и крепко обняла Рушу. От
простынь исходили запахи пота и секса и еще какой-то очень резкий и
незнакомый запах. Несчастнее самого несчастного грешника, Руша, перемежая
слова всхлипами, покаянно шепнула, упираясь носом в грудь Бекки:
- Я только сегодня вошла в пору.
- И вот это оказалось большой удачей, - заговорил Адонайя. - Всегда
ведь исключительно приятно, если молодой альф получает свидетельство
благосклонности Господа сразу же после начала своего правления. Я-то
надеялся, что этот момент со мной разделишь ты, Бекка, но твоя скромность,
твоя невиданная скромность... - Адонайя причмокнул языком. - К счастью.
Бог решил наградить своего достойного слугу.
Он осушил стакан с водой и протянул его к постели.
- Я желаю пить!
Руша, высвободившись из объятий Бекки, взяла голубой глиняный кувшин и
наполнила стакан. Удовольствие, доставляемое ему зрелищем этой прирученной
девочки, казалось, заставляло Адонайю раздуваться, как шар. Руша даже не
пыталась скрыть свою наготу перед глазами еще двух мужчин. Старший из них
прикрыл глаза веками, младший бесстыдно пялился на то, как Руша
прислуживает своему господину, а затем с несчастным видом прячется в
ворохе мятых простынь. Пока все это происходило, Бекка, сама того не
желая, заметила на простыне пятно - знак потерянной Рушей невинности.
Адонайя маленькими глотками выпил воду, а затем откинул голову, будто
собирался вздремнуть. Бекка вдруг обнаружила, что пристально вглядывается
в его обнаженную шею и что откуда-то из глубин ее живота в ней поднимается
и крепнет желание: "Господь Всемогущий, неужели ты не можешь дать мне силу
мужчины на то время, которое нужно, чтоб сломать эту мерзкую шею!"
Только когда Адонайя снова заговорил, Бекка очнулась и вернулась в
реальный мир. Она настолько пришла в себя, что наконец смогла уловить
смысл его слов:
- ...О костях позаботятся. Этим могут заняться старшие жены, чтобы не
торчать, изображая из себя каменные столбы. Я займусь ими потом, когда
подбодрю своих женушек.
Старик хуторянин возразил:
- Нужна неделя, а то и больше, чтоб они снова вошли в пору. Обычно
приходится ждать, пока не кончится траур, Адонайя.
Молодой альф вскочил с кресла и кинулся на хуторянина прежде, чем
кто-нибудь успел мигнуть глазом. Удар кулака правой отбросил голову
хуторянина влево, а кулак левой врезался ему в живот, заставив его
согнуться пополам и уже в этом положении принять удар босой ноги в
челюсть. Хуторянин отлетел к стене и ударился о старый ящик, в котором Пол
хранил свои немногочисленные книги. Ящик закачался и чуть не упал на
мужчину, однако дело ограничилось тем, что несколько томов вывалились
наружу и упали на пол. Кровь у старика лилась из носа и изо рта. Когда он
очнулся, то вместе с кровью выплюнул на пол несколько зубов.
Хотя жертва еще не опомнилась, Адонайя уже кричал:
- Советы я принимаю только от своих людей, да и то, когда я их сам
попрошу. И клянусь Богом, если я еще раз услышу, что кто-то из вас -
недоносков из Праведного Пути - называет меня по имени, это для вас будет
означать одно - смерть. Я покажу вам, кто здесь господин!
Бекка метнулась мимо постели и подбежала к подоконнику, на который
Адонайя поставил стакан. Человек Адонайи с неразборчивым воплем попытался
остановить ее, но она быстро и ловко ускользнула от Него. В этот момент
для Бекки не существовало ни приспешника, ни его господина. Бекка схватила
стакан и твердым шагом подошла к хуторянину. Тали попыталась было встать
между ними, но в ответ получила краткое проклятие и резкий толчок,
опрокинувший ее на постель рядом с Рушей.
Волосы Бекки, заплетенные в косы, расплелись и мешали ей видеть. Она
откинула их назад, за уши, и наклонилась, чтобы смыть прямо руками кровь с
лица хуторянина. Она слышала смех Адонайи, потом распоряжение, данное
подручному, произнесенное слишком тихо, чтоб его можно было разобрать. Она
просто не обращала на это внимания. Ощутила на своем плече руку молодого и
нетерпеливо стряхнула ее.
Горькое презрение, ненависть, бессильная жажда крови виновника всего
этого, все это Бекка отодвинула куда-то в самый темный уголок души. Если
выпустить свои истинные чувства на свободу сейчас, понимала она, это будет
глупость, за которую расплачиваются смертью. Она не хотела умирать,
особенно сейчас, когда беспомощная Шифра ждет возвращения Бекки. Старый
призрак той Бекки, которой не было уже давно, поднялся из глубин, чтоб
спасти ее: "Я хочу быть травницей и помогать людям, как мисс Линн. Я хочу
исцелять".
Это призрак нашептал ей те слова, а сегодняшняя Бекка всю силу
страстей, толкавших ее к убийству, перелила в руки, исполнявшие сейчас
совсем другую работу. Насколько это было возможно, она очистила нос и рот
хуторянина от крови; Потом возложила ему на лоб свои влажные прохладные
руки.
Он шевельнулся. В глазах мелькнуло сознание. Бекка улыбнулась ему,
приветствуя возвращение в мир.
Его первая реакция была проявлением чистого ужаса.
- Убирайся прочь, проклятая! Ты что, хочешь моей смерти? Не смей меня
трогать! - Он плюнул ей в лицо и шатаясь встал на ноги еще до того, как
сгусток кровавой слюны успел стечь со щеки Бекки.
Чьи-то руки схватили Бекку за локти и подняли с пола. На этот раз она
не сопротивлялась. Адонайя засмеялся ей прямо в ухо.
- Соблазн - плохая штука, верно? А те соблазны, что обуревают Еву,
особенно опасны. Женщины хитры и маскируют свои уловки, но Бог видит все.
И он наказал их за грехи, за грехи, что привели к Голодным Годам. Что ж, у
мужчины есть лишь два способа победить соблазн: бежать от него или его
сокрушить. Богобоязненный человек никогда не отступит перед злом, каким бы
сильным оно ни было. - Он повернулся, чтоб улыбнуться сначала хуторянину,
а потом члену своей стаи. - Братья, вы увидите, как настоящий мужчина
сокрушает соблазн. Подойдите, и вы будете первыми, кто выразит почтение
избранной мной жене.
Бекка не мигая смотрела перед собой, когда человек Адонайи почтительно
поцеловал ее в щеку. Автоматически она подставила другую, и морщинистые
губы хуторянина скользнули по все еще влажному следу недавно нанесенного
оскорбления.
- Сегодня, - сказал Адонайя. - Возрадуемся.
17
Ветер как лед и грех как лед.
Ребенок в грехе растет.
Греховен совет и греховен ответ -
Пощады грешнику нет.
Я низко склонюсь пред Тобой до земли -
Руби мою голову с плеч.
Но лучше мне душу в огне прокали,
Чтоб стала сама как меч.
Отдельные пощечины слились в какой-то каскад частых, хотя и не очень
болезненных ударов, но ведь и резкая, и тупая боль - все равно боль, что
там ни говори. Бекка втянула голову в плечи и забилась в угол гостиной,
чтобы удары, наносимые матерью, приходились преимущественно на спину. Она
слышала сухие, задыхающиеся всхлипы Хэтти и глухие звуки отдельных тяжелых
ударов, когда матери удавалось вложить в них всю силу. Эти удары да гулкие
толчки сердца Бекки и ее тяжелое дыхание, которое она пыталась сдерживать,
были единственными звуками, раздававшимися в большой комнате. Людям - как
мужчинам, так и женщинам - улыбающийся Адонайя приказал выйти отсюда.
- Пусть мать попробует уговорить Бекку, - сказал он, закрывая за собой
дверь. - Хэтти лучше всех сумеет привести ее в чувство.
Усилия Хэтти по приведению Бекки в чувство начались с попытки убедить
девушку словами, но это продолжалось недолго. Теперь же не было ни
аргументов, ни хладнокровных, взывающих к разуму фраз, ни просьб, ни
диких, чудовищных угроз. Бекка слишком часто отвечала "Нет!", и Хэтти
пощечиной смела это слово с ее губ. Следующие удары дались ей уже легче, а
вскоре слова и вовсе исчезли из обихода Хэтти. Мать и дочь стали
участниками поединка, где оружием служили упорство, отчаяние и боль.
"Она, должно быть, сошла с ума, - думала Бекка. Ее руки казались
лилейно-белыми в сравнении с ярко-красными от хлестких ударов щеками. -
Да, она сошла с ума, она обезумела". Вновь и вновь мозг Бекки внушал ей,
что только безумие виновато в том, что сейчас происходит между ней и
Хэтти. Ей казалось, что если она потеряет веру в сумасшествие своей
матери, то просто кинется и убьет эту женщину.
- Где она? Где Шифра? - Голос Хэтти царапал согнутую спину Бекки,
словно тысячи острых зубчиков рашпиля. - Пусть Господин наш Царь истребит
тебя за неповиновение матери! Где мой ребенок?
"Господин наш Царь..." - Червь хохотал, но для Бекки этот смех был
менее страшен, чем истинное безумие. Сатанинский Червь - истинная сущность
Бекки - требовал ответов на вопросы. Нет, это не безумие. Сердце Бекки
утверждало то же самое и с той же уверенностью, с какой недавно верило в
безумие матери. Повинуйся без колебаний, соверши то, что разорвет тебя
самое от сердца до матки, отведи слепой взор от жестокости, стань
улыбающейся прислужницей зла, и все это лишь потому, что таков извечный
ход вещей, и не надо никаких рациональных объяснений - вот оно истинное
безумие.
- Зачем тебе знать это? - пробормотала Бекка, и эти слова показались ей
самой каплями, стекающими изо рта прямо на грудь. Собственный голос стал
чужим. Безмолвное сопротивление - такова была тактика Бекки с того
момента, как люди Адонайи увели на Чистку старых жен Пола, оставив Хэтти
разделываться с ней.
- Как это "зачем"? - В голосе Хэтти звучало такое удивление, будто она
забыла, что ее дочь все еще сохраняет дар речи. - Зачем? Да затем, что у
меня есть право знать это! Затем, что я ее мать, равно как и твоя. Я хочу,
чтоб мой ребенок был со мной!
- Ты хочешь получить ее труп. - Эти слова выговорились легче и
прозвучали громче первых. "Если я творю зло, пусть я сотворю его в полной
мере. Если грешно противиться тем, кто зачал и родил меня, то я уже все
равно проклята". - Ты хочешь обменять ее шкуру на свою, расстилаясь под
ногами Адонайи. - Бекка подняла пылающее лицо и крикнула: - Ты хочешь,
чтобы она умерла, и тогда он позволит тебе жить! Я видела твои глаза,
когда они уводили старух на смерть, я видела в них ужас. А вот я не боюсь!
Я хочу, чтоб она жила, даже если ради этого мне придется умереть. Так кто
же из нас для нее настоящая мать?
- Ты не боишься, - эхом отозвалась Хэтти. - А чего тебе бояться - такой
юной и свежей? Тебя-то он оставит в живых! - Не было смысла объяснять, кто
такой этот "он". Адонайя ушел из гостиной, но ощущение его присутствия
накрыло весь Праведный Путь как зимний туман. - У тебя целый карман
золота, чтоб выкупить свою жизнь. А что есть у меня?
Бекка услышала в голосе матери надлом. И хотя Червь, что сидел у нее
внутри, издевался над ее слабостью, она не могла не ощутить острую боль
сочувствия к этой женщине. Она сказала мягко:
- Ты еще молода, мама. Ты только что доказала, что еще можешь рожать.
Любой разумный альф был бы рад...
- Держать кормящую мать? - взвизгнула во весь голос Хэтти. - Кормить ее
до тех пор, пока она снова не войдет в пору, что может произойти даже
через несколько лет, когда младенца отлучат от груди?
Бекка преклонила колени, как будто молилась о возвращении хоть капли
здравого смысла обезумевшей от страха матери.
- Но ребенку нет необходимости умирать! Если ты прекратишь кормить, то
и молоко пропадет, разве не так? И тогда ты войдешь в пору гораздо
быстрее. Мисс Линн учила меня, когда приезжала осматривать...
- Проклятие Господина нашего Царя на Линн и ее гнусные уроки! Это она
вскружила тебе голову и набила ее тщеславными замыслами, это она
запорошила тебе глаза картиной своей бродяжьей жизни! Ты никогда бы не
стала такой непослушной девчонкой, если б не ее дьявольские уроки!
Бекка крепко сжала губы, удерживая рвущиеся наружу резкие слова в
защиту мисс Линн. Если ее ма хочет взвалить на кого-то другого вину за то,
чем стала Бекка, то пусть ее. Жизнь Шифры важнее мелкого выигрыша в споре.
- Женщина входит в пору вскоре после того, как у нее пропадет молоко.
Это так, мама, и ты это знаешь. Шифре незачем умирать. Так же, как и всем
прочим малышам.
- Богохульство! - Хэтти закрыла уши ладонями. - Это греховные слова,
это дьявольские слова, противоречащие всему, что есть в Писании. Не хочу
слышать тебя! Господин наш Царь защитит меня от них!
- Значит, Господин наш Царь защитит тебя от твоей собственной слепоты!
- закричала и Бекка. - И от твоей собственной глупости!
Хэтти со свистом втянула воздух сквозь зубы, ее руки снова сжались в
кулаки. Лицо побагровело. Бекка увидела, что Хэтти уже делает шаг вперед,
готовая снова избивать ее.
- Хватит! - Бекка вскочила с поднятыми руками, чтобы пресечь любую
попытку нового нападения. С нее довольно и того, что было. Когда она
выпрямилась, то оказалось, что они с Хэтти почти одного роста. Девчонка
Бабы Филы научила ее, как надо драться. Всякая любовь к матери, всякая
симпатия, которая еще пережила слепое, упрямое преклонение перед волей
Господина нашего Царя и Писанием, к этой женщине, не желавшей видеть
простое человеческое добро, исчезли из последних тайников сердца Бекки под
воздействием событий последнего получаса.
Теперь она уже не видела в Хэтти равную себе. Какое равенство может
быть между существами из разных миров?
- Если ты еще раз ударишь меня, - сказала она тем же голосом, каким
говорила с Тали, - если ты только попытаешься сделать это, я изувечу тебя
так, что Адонайя не захочет пустить тебя в свою постель даже за тысячи
трупов таких, как Шифра, в качестве твоего приданого.
Глаза Хэтти превратились в блюдечки, налитые ужасом. Медленно
опустились руки. Она сделала шаг назад. Только одно слово произнесли ее
губы, произнесли тихо, почти беззвучно:
- Демон...
- Возможно. Но может, это не так уж плохо, если приходится выбирать
между дьяволом и такой, как ты.
Теперь Хэтти отступала уже всерьез. Ее дрожащий палец был нацелен туда,
где билось сердце ее дочки.
- Ты заплатишь за это. Как точно то, что Господин наш Царь возлюбил
меня, так точно и то, что ты заплатишь за это. Думаешь, Адонайя потерпит
твои причуды? Раз у тебя течка, это спасет тебя от смерти, но ненадолго.
Еще день, другой, и с тобой будет покончено. Ты не сможешь скрыть крови, а
это будет означать, что ты мертва. Господин наш Царь запомнит мои слова. -
Хэтти покачала головой, будто сожалела о непроходимой глупости своей
дочери. - Он женился на тебе перед свидетелями, сделав тебя своей первой
избранной им самим женой. Твое положение в Праведном Пути было бы самым
высоким. Но у тебя не хватило ума, чтоб понять это. Все, чего он хочет,
это покончить с прошлым. А ты со своим упрямым молчанием стоишь между ним
и тем, чего он добивается... И ради чего? Ради младенца, который все равно
обречен на смерть! Где бы ты ни спрятала Шифру, она все равно нуждается в
людях, которые принесут ее сюда, будут ее кормить, ухаживать за ней, а
ведь ты в это время уже будешь мертва. Он возьмет тебя так же, как взял
Рушу, использует тебя, а когда течка кончится, он от тебя отделается.
Бекка почувствовала, что сейчас выплюнет в лицо матери тот уголь
ненависти, который, обжигая все на своем пути, вышел из ее глотки.
- Меня не так-то легко убить, Хэтти.
Улыбку ее матери трудно было назвать приятной.
- Нет, убить тебя легко. А вот смерть твоя будет тяжелой. Думаю, я умру
с более легким сердцем, зная, какие страдания предстоят той, которая меня
убила. Адонайя - это для тебя, только пока ты в поре, а потом... а потом -
все остальные.
Она резко отвернулась от Бекки и с треском захлопнула за собой дверь.
Бекка осталась одна в большой комнате, так и не сдвинувшись с места, на
котором стояла во время последнего разговора. Каждая жилка внутри ее тела
дрожала. Слишком много правды, перемешанной с желчью, было в словах,
сказанных матерью. Женщина не в поре не может принять мужчину и выжить
после этого... во всяком случае, не может жить долго. Она будет
растерзана, будто это жертвоприношение во искупление женской гордыни,
наказание за греховность свою...
"...Истерзана и умирала долго..."
Из окон быстро уходил дневной свет. Бекка подошла к окнам, выходившим
на восток, и прижалась носом к стеклу. Через пузырчатое и волнистое стекло
она видела множество столбов дыма, поднимающихся к небу. Чистка, должно
быть, закончилась, старые жены Пола ушли той же дорогой. Она пересекла
комнату и подошла к окнам, выходящим на запад. Кэйти и Рэй шли по дороге к
девичьей спальне, каждая несла корзинку со свежими белыми простынями.
Мужчины тащили к кухне козлы и доски, готовились к ужину. Среди них она
узнала и своего родича Тома.
Том... Такой большой, такой сильный и все же не сделал ничего, чтобы
встать между Адонайей, прошлой ночью и днем убийств. Почему? Ответ был
столь ясен, что заставил Червя громко расхохотаться.
Потому что таков закон, таковы обычаи, таковы заповеди Писания: только
что пришедший к власти альф сметает со своего пути то, с чем была связана
жизнь прежнего альфа, все ее приметы и особенности, а то, что остается
после этого, делает своей собственностью. И никто не имеет права в это
вмешиваться! Костяк остается нерушимым. А если мы попробуем нарушить этот
обычай, произойдет нечто худшее. В каком смысле худшее? Только грешники
способны задавать подобные вопросы, ибо предали они забвению память о
Голодных Годах.
"Я ничего не знаю о Голодных Годах, - думала Бекка, - но я их боюсь.
Это ужас моего сердца, черный сон оледенелой души. И все же что я знаю в
действительности об этих Годах такого, что не связано с женским знанием,
что появляется страшными сказками или чистой выдумкой?"
Она снова пересекла комнату и подошла к восточным окнам. Восточная
сторона неба уже выцвела до серого цвета, дым костров скрыл все то, что
лежало за ними. Бекка напрягала зрение и память, вглядываясь в горизонт.
Когда она была маленькой, то, бывало, она и ее маленькие родичи
становились на цыпочки и хвастались, будто видят серебряные и голубые
башни города. После отъезда Елеазара Бекка всегда хвалилась, что видит там
и своего брата, который стоит на самом верху невероятно высокой башни,
сотканной из лунного света, и машет ей рукой. Этот взмах руки мог означать
все что угодно - приветствие, приглашение, зов, призыв...
"В городах Наука, а не обычай, - сказал серьезно Червь. - Горожане -
они знают".
Цепь украшенных башнями и амбразурами стен вставала там далеко по ту
сторону оконного стекла - фантом, рожденный жаждущим умом Бекки. Теперь
она уже не воображала, будто видит лицо брата, - слишком взрослой она
стала для таких фантазий, лишенных всякого подобия вероятности, но все же
за миражем сверкающих башен, рожденных горячей надеждой, лежало прозрачное
видение лица ее па, а в ушах звучало эхо мечтательного, слегка завидующего
и благоговейного тона, с которым он говорил о далеком городе, как о земном
рае.
Боль пронзила сердце Бекки. Лицо ее отца, отраженное в оконном стекле,
исчезло вместе с дневным светом, а за ними уходил в небытие и призрачный
город. Она отвернулась от уже сгущавшихся сумерек к плохо различимой в
темноте двери, расположенной на середине длинной стены комнаты. Закрыта,
подобно двери, ведущей на лестницу и на верхние этажи, но не заперта на
засов и не охраняется, как дверь, ведущая во двор. Тому, кто захочет туда
войти, достаточно повернуть дверную ручку. Неизбежно - возможно, даже
завтра, - кто-то так и поступит. А до этого - никто. За этой дверью не
было ничего, что могло кого-то заинтересовать.
Ничего - для большинства людей, но Бекка, она другая. Она решительно
выкинула из головы окна, а заодно и новый облик своей матери... нет, нет,
не матери, во всяком случае в эту минуту... а просто Хэтти... Она забыла и
о себе, и о постоянно живущей в ней памяти о Шифре. Другие фантомы манили
ее. Она решительно открыла дверь и вошла в комнату, где лежал мертвец.
Он лежал на временном похоронном настиле из досок, положенных прямо на
письменный стол. Тело было закрыто саваном. Присутствие холодного тела
ощущалось в комнате еще до того, как Бекка зажгла лампу. Когда-фитиль
вспыхнул, он бросил острые тени на впалые щеки и глазницы Пола. Никто не
подвязал ему нижнюю челюсть и даже не позаботился набросить на лицо
тряпку. Рот был широко открыт, будто Пол открыл его во сне, пытаясь
втянуть глоток воздуха, да так и не смог этого сделать.
Бекка постояла рядом с трупом отца, а потом положила руку на его навеки
умолкшее сердце.
- О па, почему? - Слова падали осколками боли. Ее руки были так
холодны, что она не ощутила никакой разницы в температуре своей плоти и
отца. - Почему ты не сумел проявить свою силу в этот раз? Что случилось?
Почему ты проявил нерешительность сейчас, а не тогда, когда держал в руках
жизнь Джеми? Почему Адонайя проскользнул у тебя сквозь пальцы? Ты же с
такой легкостью оттрепал его во время праздника Окончания Жатвы? Что
помешало тебе убить его? - Из глаз Бекки текли слезы, хотя добела
раскаленный костяк внутри нее приказывал им остановиться. Из носа тоже
побежала тонкая жидкая струйка, которую она небрежно отерла тыльной
стороной ладони.
Из груди Бекки вырвался всхлип, за ним другой, третий. Никакие усилия
не могли их сдержать. И напрасно протестовал Червь в ее голове, совершенно
справедливо указывая, что ее отец на пути к власти прошел по той же
усыпанной пеплом тропе, по которой сейчас шел Адонайя. То, что знала
Бекка, сейчас не имело значения - ни то, что в свое время он тоже провел
Чистку стариков и детей, ни то, что по его приказам добавилось множество
слепых детских черепов к длинному ряду тех, что хранятся в глубинах
Поминального холма, ни то, что он предал Джеми милосердной смерти. Все,
что она сейчас помнила, - это счастливые игры с детьми да то, как
смягчался при этом его голос, то, как он любил их.
Невзирая на испытываемую боль, разум Бекки не спал, он был нацелен на
действия. В городах... и внезапно все стало просто и ясно. Здесь, под ее
рукой, в этом самом столе лежит секрет ее па, который он доверил ей одной.
В нижнем ящике, под фальшивым дном, хранится коричневая металлическая
шкатулка, а в ней - сокровище па. Револьвер и пули - могучая сила для
защиты, как она читала в старинных рассказах. Но это еще не все. Там лежит
еще бумага, которая, возможно, для ее па была столь же важна, как и самое
оружие, раз он держал их в одном и том же месте столько лет. Револьвер был
нужен, чтоб доставить Елеазара в город в целости и сохранности, если
горожанам не удастся вернуться за ним; вероятно, и бумага имела к этому
какое-то отношение. Она еще узнает об этом. То, что могло привести ее
брата в город несколько лет назад, сможет помочь и ей достигнуть того же.
Она заберет шкатулку, во что бы то ни стало найдет способ выйти из
дому, заберет Шифру из ее убежища и убежит с ребенком. Вместе они
доберутся до города. А оказавшись там, разыщут Елеазара. Он встанет на их
защиту против Адонайи, тут сомнений быть не может. Горожане сильнее,
умнее, их боятся и на хуторах, и в имениях. Как только они найдут
Елеазара, все будет хорошо. Вот такой план был у Бекки.
"Как? - шептал Червь. - Как долго, как далеко придется идти, как ты
потащишь на себе малышку по дороге, о которой не имеешь представления?"
Бекка заставила его умолкнуть, ее глаза высохли, они сияли той
надеждой, с которой она когда-то слушала истории из Писания о Руфи, Иоали,
Истер и Мириам. Она решила не вникать в нудные вопросы Червя. Все это
только сон. Но если она сейчас не воспользуется возможностью, если не
ухватится за тоненький лучик надежды, то уверена - она свалится в такую
пропасть, из которой уже никогда не найдет выхода. Вера стала неотъемлемой
частью ее плоти и крови, чтобы ее можно было так вот небрежно отбросить.
Бекке было необходимо верить хоть во что-то.
Сейчас она заберет все нужное из потайного ящика и уйдет, но до этого
ей надо совершить еще кое-что. Она встала на колени перед смертным ложем
отца и молитвенно сложила руки.
- Господь всемилостивый и Дева Мария, дайте ему покой. Простите ему
дела его. Пусть не ляжет на него вечным грехом смерть Сьюзен и других. Он
не ведал, что творил, он поступал так, как поступали до него. Он был
хорошим человеком, когда освобождался от ярма Господина нашего Царя. Раз
вы стоите несравненно выше нас, простите его.
"Слова", - насмехался Червь, но сердце Бекки вкладывало в них гораздо
больше, чем просто звук. Она кончила молиться, и с того места, где стояла
на коленях, протянула руку к ящику, чтобы вытянуть его.
- О, какая очаровательная картинка...
Адонайя боком протиснулся в дверь и тут же захлопнул ее. Большим и
указательным пальцем правой руки он придерживал манжету на левом рукаве
рубашки. Свет лампочки играл на небольшой прямой булавке, которую он
только что вытащил из манжеты. Острый ...
