Томас Диш. Эхо плоти моей
страница №2
...вскочил, повернулся и пробежал через металлическую стену.
Выскочив из стены, он свалился с высоты в четыре фута и почти до колен
ушел в бетонный пол. Прямо перед ним, не далее чем в двух футах, стоял один
из охранников, стороживших передатчик.
— Часовой! — закричал Хэнзард.-- Часовой, тут кто-то...-- слова
остановились у него в горле, ибо рука, которой он схватил плечо охранника,
прошла сквозь него, как сквозь легкую дымку.
Караульный ничем не показал, что он почувствовал прикосновение или
услышал крик. Зато его услышали другие. Неожиданно Хэнзард обнаружил, что
зал полон посторонних. В некоторых Хэнзард узнал солдат своей роты, хотя,
подобно двоим Уорсоу, все они были бородаты и одеты, словно для отпуска на
Гавайях. Другие были ему совершенно незнакомы. Они разгуливали по залу безо
всякой помехи со стороны охраны. Было похоже, что их попросту не видят.
Из стены следом за Хэнзардом появился Уорсоу. В руке он держал пистолет
своего мертвого двойника.
— Значит, так, капитан, порезвились, и будет. Теперь давай поглядим,
что у тебя в портфеле.
Хэнзард бросился бежать, но двое дружков Уорсоу загородили ему путь.
— Не трать патроны, Снуки,-- крикнул один из солдат, костлявый
патлатый парень, в котором Хэнзард узнал капрала Леша.-- Мы его возьмем.
Хэнзард свернул вправо, обогнув угол передатчика. Здесь он споткнулся
о груду тел. Возле самого люка Стальной Утробы были горой свалены тела
половины солдат роты "А" — все восемь негров и пятеро белых. Все они либо
умирали, либо были уже мертвы. Рядом валялась другая груда тел: она
состояла из остальных солдат роты, связанных по рукам и ногам. Еще один
капрал Леш и какой-то незнакомый Хэнзарду солдат сторожили их, стоя с
винтовками в руках.
Уорсоу, тот Уорсоу, который недавно на глазах Хэнзарда входил в
передатчик в составе последнего взвода, завозился и, сумев приподняться,
крикнул:
— Эй, не убивайте этого ублюдка! Не троньте его! Я хочу сам с ним
разобраться!
Леш, уже вскинувший винтовку, в сомнении опустил ее и повернулся к
пленнику, не зная, слушать его или пинком вернуть в общую кучу. Его сомнения
разрешил другой Уорсоу — тот, что с револьвером. Он приказал Лешу
выполнить требование своего двойника (или теперь следует говорить --
тройника?).
— Не стреляй! Если мы, четырнадцать человек, не сумеем поймать этого
проклятого пидора, значит, он заслуживает того, чтобы спастись.
Хэнзард был окружен, и круг неумолимо сжимался. Хэнзард стоял,
прижавшись спиной к передатчику, на котором снова радостно мигали новогодние
огоньки, и выбирал, куда сделать бросок — вправо или влево. И там, и там
путь был закрыт. И тут он понял, что окружение — одна видимость, и, если
угодно, он может бежать назад.
Он повернулся и вновь бросился через стальную стену. Забыв, что пол
внутренней камеры на два фута выше бетонного пола, он оказался по колено в
металле.
"Словно озеро вброд переходишь",-- подумал он.
Эта несвоевременная мысль спасла ему жизнь. Ведь если можно идти вброд,
то, значит, можно и плыть!
Набрав в легкие воздуха, он втиснулся в податливый пол. Закрыв глаза и
сжав зубами ручку "дипломата" (Особо Важное — это же высшая категория
секретности!), он стал двигать руками, словно плывя под водой. Руки
двигались в изменившейся стали легче, чем в воде, но понять, движется ли он
куда-нибудь или просто барахтается на месте, было невозможно. Не было
ощущения воды, обтекающей кожу, которое подсказывает направление пловцу.
Вместо этого во всем теле, не только снаружи, но и внутри, ощущалось легкое
покалывание, будто его окунули в слабый раствор чистого электричества,
если, конечно, такое возможно.
Он продолжал плыть, пока не решил, что, если он действительно плыл, то
находится уже за пределами зала. Тогда он свернул направо. В конце концов,
задыхаясь, Хэнзард вынужден был вынырнуть. Он оказался в чулане со
швабрами. Для того, чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями, это место
было не хуже любого Другого.
Хэнзард выставил из пола голову. Остальное тело, погруженное в плотную
материю, кажется, не собиралось ни тонуть, ни всплывать.
Он боялся, что громкое дыхание выдаст его... кому? Кто они такие --
заговорщики?.. привидения?..
Или, может быть, плод его взбунтовавшейся фантазии, результат
овладевшей им паранойи?
Но теперь он был уверен, что не сошел с ума. К тому же он знал, что
даже если и начнет сходить, то паранойя ему все равно не грозит. Совсем
недавно, в декабре, он проходил психиатрическое обследование, и генерал
Питман показывал ему заключение. Трудно было представить человека психически
более здорового, нежели Натан Хэнзард.
При слабом свете, просачивавшемся в чулан через щель под дверью,
Хэнзард различал пылинки, толкущиеся в воздухе. Он подул, но это никак не
отразилось на их броуновской пляске. А в то же время кончики его пальцев
ощутили движение воздуха.
Из происходящего можно было сделать только один вывод: он сам и его
рота, столь кровожадно его преследующая, состоит из иной субстанции, чем
остальной физический мир. Короче говоря, он стал духом или, если угодно,
призраком.
Но значит ли это, что он мертв? С такой мыслью Хэнзард был решительно
не согласен, ибо давно решил для себя, что смерть — это просто
неодушевленность и бесчувствие. Но даже если он действительно умер внутри
передатчика и теперь ведет посмертное существование, то брать вместо
путеводителя дантовское описание ада, видимо, совершенно бесполезно.
Ясно одно: что бы там ни случилось, это произошло, пока Хэнзард был в
передатчике. Из-за какой-то неисправности вместо прыжка на Марс произошел
сбой, результатом которого стало его теперешнее состояние. Можно, конечно,
предположить, что сам он остался прежним, а изменился весь мир, но, по
существу, это ничего не меняло.
А как же остальные призраки — трое Уорсоу, двое Лешей, груда тел --
они, что, результат таких же сбоев? Тогда бородатый Уорсоу, убитый им в
камере передатчика, был продуктом предыдущего нарушения передачи. Но откуда
взялись двое других Уорсоу? Видимо, они появились при нескольких
последовательных сбоях. Но это значит, что первый Уорсоу, проходивший через
передатчик — настоящий Уорсоу — продолжал жить в реальном мире, отслужил
свой срок на Марсе, вернулся на Землю и совершил еще один прыжок на Марс.
Даже два прыжка, считая сегодняшний. И этот настоящий Уорсоу продолжал жить
в полном неведении о существовании двойников, отщепившихся от него.
Если все это верно, то должен быть и другой Натан Хэнзард, стоящий
сейчас на марсианском командном пункте, а Натан Хэнзард, голова которого
торчит из бетонного пола рядом со шваброй — только копия, возникшая из-за
плохой работы передатчика. Хотя откуда он взял, что это плохая работа?
Может, это совершенно нормальное положение вещей.
В подтверждение придуманной теории Хэнзард вспомнил, что надпись на
стене будто бы на долю секунды сменилась с "Земля" на "Марс". В таком случае
получается, что он все-таки совершил прыжок, но в то мгновение, пока щелкал
тумблер передатчика, отскочил назад как резиновый мячик.
Неплохое сравнение: как резиновый мячик, или... как эхо.
Однако ни время, ни место не располагали к измышлению сложных теорий.
Несомненно, в эту минуту Уорсоу и его дружки рыскают по зданию и всем
окрестностям в поисках капитана.
Хэнзард снова нырнул в пол и начал вплавь пересекать фундамент,
выныривая только для того, чтобы отдышаться и решить, куда двигаться дальше.
Он оказывался то в канцелярии, полной занятыми работой клерками, то в
длинном коридоре, то в совершенно пустой, без мебели, комнате, которыми это
здание изобиловало, словно гигантский коралловый риф. Через некоторое время
он оказался за пределами секретного комплекса под ярким солнцем апрельского
полдня. Тут он увидел двоих бородатых товарищей Уорсоу, но те его не
заметили.
Оставаться в лагере было нельзя. Он где-то потерял форменную фуражку -и
был подозрительно заметен среди одетых по форме военных. А вот в городской
толчее он будет практически невидим, если воздержится от хождения сквозь
стены и других свидетельств его дематериализованного состояния.
Хэнзард стал выбирать, как ему побыстрее добраться до окраин
Вашингтона. Разумеется, не вплавь. В прежней жизни он поехал бы автобусом.
Было очень странно и непривычно выходить из лагеря, не предъявляя
пропуска. Автобус, отправлявшийся в город, стоял на остановке. Хэнзард
вошел в него, стараясь не провалиться сквозь пол, и занял свободное место у
окна. Но почти сразу какой-то рядовой сел на то же самое место, прямиком на
Хэнзарда. Потрясенный Хэнзард пересел напротив.
Автобус тронулся медленно, и Хэнзард сумел не провалиться сквозь
сидение. Каждый раз, когда автобус тормозил или набирал скорость, Хэнзард
рисковал вывалиться из него. У светофора перед въездом на мост через Потомак
автобус неожиданно затормозил, и Хэнзард проделал сальто через кресло
напротив, сквозь пол автобуса и трансмиссию и, в конце концов, глубоко
вбился в дорожное полотно.
После этого он решил, что лучше пройдет остаток пути пешком.
Глава 4 РЕАЛЬНЫЙ МИР
Вдумчивый читатель, анализируя изложенные выше события, может
предаться размышлениям, как бы он сам поступил в таких обстоятельствах. И
если читатель по своей природе скептик, он вполне мог бы поставить под
сомнение достоверность столь быстрого и слишком легкого приспособления
Хэнзарда к таким потрясающим изменениям окружающего мира.
Однако подобный гипотетический скептик сам каждую ночь демонстрирует в
снах столь же быструю адаптацию. Хэнзард в самые первые и опасные минуты
после перехода жил как во сне, и его действия отличались той же простотой и
однозначностью, что и действия, совершаемые во сне. В конце концов, что он
такого сделал? Всего лишь убежал от опасности. Можно, конечно, возразить,
что Хэнзард вовсе не спал, но можем ли мы сейчас быть в этом уверены? Где в
повседневной жизни человек проходит через стальные стены? Только во сне. Так
что не удивительно, что Хэнзард впал в состояние, весьма схожее со сном, и
только потому так естественно вел себя в столь неестественных
обстоятельствах.
Думается, наш скептически настроенный читатель имеет право допустить,
что окажись он сам в подобных обстоятельствах, то не исключено, что и он
поступал бы примерно так же, как. Хэнзард. Во всяком случае, не стоит совсем
отбрасывать такую возможность.
Зато стряхнуть с себя ощущение ирреальности Хэнзарду удалось не сразу.
Более того, едва опасность миновала и у него не осталось иных дел, чем
исследовать окружающее и осмысливать происходящее, это ощущение стало
расти. Одновременно он почувствовал появление страха, пронизывающего ужаса,
худшего, чем все, что он испытал в передатчике и затем в зале. Ведь если от
кошмарных видений можно бежать, то из самого кошмара нет иного выхода, чем
пробуждение.
Самым ужасным было то, что никто из прохожих, заполонивших улицы
города, никто из водителей автобусов, продавцов в магазинах — вообще никто
не замечал его. Они игнорировали Хэнзарда с истинно божественным
безразличием.
Хэнзард встал между ювелиром и лампой, освещавшей его рабочее место, но
тень призрака была столь же незаметна для ювелира, как и сам призрак.
Хэнзард схватился за алмаз, бывший в руке ювелира, но мастер невозмутимо
продолжал огранку камня.
Один раз, когда Хэнзард переходил улицу, из-за угла появился грузовик и
промчался сквозь Хэнзарда, даже не попортив ему прическу.
Будь он урод или попрошайка, то и в этом случае люди хотя бы отводили
глаза в сторону и тем признавали его существование. А сейчас окружающее
выглядело так, словно всякий встречный говорил ему: "Тебя нет, ты не
существуешь",-- и становилось все труднее не верить им.
Хэнзард шел по этому городу, который нельзя потрогать, городу, не
обращавшему на него внимания, шел, уже не думая ни о чем, отложив на время
попытки его понять. Он проходил мимо старых, незапоминающихся нагромождений
белого камня, которые назывались зданиями столицы; мимо лишенной окон
гробницы Национальной галереи; мимо воплощения монументальной зевоты,
каковым является здание Верховного суда; мимо Большой Белой Бородавки
Капитолия; мимо апофеоза скуки — памятника Вашингтону. Он никогда прежде не
вглядывался в эти сооружения, хотя последние восемь лет жил в округе
Колумбия и ходил здесь почти ежедневно. Он даже полагал, что восхищен ими,
но взирал на них слепыми глазами, полными пиетета, какими смотрел, скажем,
на национальный флаг.
Только теперь он увидел их такими, какие они есть: лишенными ореола
банального преклонения. Должно быть, он обрел такое видение оттого, что его
самого никто не замечал. И теперь, хотя архитектурные изыски вряд ли
относились к его первоочередным заботам, он с удивлением смотрел на торчащие
повсюду дома.
"Чего ради,-- думал он,-- капители колонн превращены в этакие
коринфские букеты? И, коли на то пошло, чего ради здесь сами колонны?"
Все в этих зданиях казалось произвольным, загадочным. Видимо, следовало
полагать, что они построены на пользу людям. Но какие потребности может
удовлетворять пятисотпятидесятипятифутовый обелиск?
Он стоял под лишенными аромата цветущими вишнями и пытался справиться с
нарастающим ужасом.
В те редкие минуты, когда с мира спадает кожура и сущность его
оказывается перед нами обнаженной, мир может предстать в одной из двух
ипостасей — как добро или как зло. Бывают утонченные, словно выхваченные из
стихов Вордсворта, мгновения, когда бытие окутывается небесным светом, но
бывают также и другие моменты, когда с такой же глубиной ощущений, с той же
неоспоримой уверенностью мы видим, что прекрасный облик вещей — вся эта
плоть, эти белые цветы, лишенные запаха, мерцающая рябь на поверхности
пруда, даже само солнце — все это лишь покровы на гробах, в которых... Нет,
лучше туда не заглядывать.
К такой пропасти и приблизился Хэнзард этим утром. Но затем он не
выдержал и отступил. Лишь один раз в своей жизни, давным-давно и в другой
стране, он переступил этот порог и позволил себе увидеть, что лежит за ним.
Так что на этот раз он мог заранее понять, чем ему вновь угрожает подобный
момент. Симптомы были слишком знакомы ему: его охватил знобкий холодок,
ощущение пустоты, идущее откуда-то из живота, постепенно заполонило все
тело, мысли, подобно звуку пластинки, поставленной не по центру
проигрывателя, пробегали в мозгу в каком-то изуродованном темпе, слишком
быстро и в то же время слишком медленно. Он видел, что его разум не сможет
долго выдерживать такое напряжение — и потому сопротивлялся нахлынувшим
ощущениям.
Не так это просто — противиться собственным мыслям. Мы обычно
беспомощны перед своими эмоциями, словно перед лицом олимпийских богов.
Отвернуться от них почти невозможно, даже ужас с головой Медузы Горгоны
обладает притягательной силой, хоть мы и не желаем признавать это и
капитулируем перед ним, стыдливо отводя глаза и притворяясь, будто это
происходит помимо вашего желания.
Тот же читатель, который выражал недовольство быстротой реакции
Хэнзарда перед лицом реальной опасности, теперь может решить, что борьба
Хэнзарда со своим "Я" не представляет особой ценности. Ну так пусть этот
читатель не сомневается, что подобная угроза вполне реальна. Если бы Хэнзард
поддался охватившим его чувствам, если бы он, впав в солипсизм, позволил
себе поверить, что реальный мир уже не столь реален, как прежде, у нас был
бы другой рассказ, значительно короче и печальнее, чем этот, либо нам
пришлось бы найти для него другого героя.
Но, что ни говори, не подлежит сомнению, что здоровый человек может без
особых последствий вынести несколько часов сверхъестественного ужаса. В
конце концов, страх известного сильнее, чем боязнь неведомого. Хэнзард
понял это, когда ближе к вечеру осознал, что тянущее ощущение пустоты в
желудке — не столько симптом психического заболевания, сколько чувство
голода. Он самым прозаическим образом хотел есть. Но еще хуже чувства
голода была жажда.
Он видел людей, сидящих в ресторанах, однако их пища, как и все,
принадлежавшее реальному миру, проскальзывала сквозь его пальцы. Он не мог
повернуть водопроводный кран, не мог поднять стакана, а если бы и мог — это
не дало бы ему ничего, так как вода реального мира была для него так же
неощутима, как и прочие предметы. Хэнзард залез в уличный фонтан, и каскады
воды протекали сквозь его тело, ничуть не смачивая одежду и не утоляя
жажды. Похоже было, что его пребывание в призрачном мире продлится немногим
дольше, чем длится сон. Как долго можно обходиться без пищи и воды? Три
дня? Четыре?
Но как же тогда Уорсоу и остальные — там, в лагере Джексон? Судя
подлине их бород, они старожилы призрачного мира и, значит, вполне разумно
предположить, что где-то в городе есть призрачная пища и призрачная вода.
Надо только их найти.
Если верна его утренняя теория относительно причины трансформаций, то
может существовать единственный источник пищи, которую едят Уорсоу и Ко.
Таким источником может быть только передатчик. По логике вещей,
единственной пищей, пригодной для призрака, будет "призрак" пищи, так же,
как "призрак" воды окажется для него единственной пригодной водой.
Кстати, не относится ли то же самое и к воздуху? Дышит ли Хэнзард тем
же воздухом, что и обычные люди, или ему необходим особый, "призрачный"
воздух? Если верно последнее, то становится понятной странная тишина,
царящая в призрачном мире. Хэнзард слышал только те звуки, которые
производил он сам, а обитатели реального мира, в свою очередь, не слышали
его. Значит, воздух, разносящий звуковые волны, производимые Хэнзардом, был
средой, отличной от воздуха реального мира.
Эти догадки можно было легко подтвердить или опровергнуть. Передатчик,
снабжавший марсианский лагерь воздухом и водой, был расположен под куполом
совсем рядом с лагерем Джексон.
Имитация дневного света под куполом постепенно менялась от сумерек к
ночной темноте. Хэнзард шагал по хрупкому насту тротуара, возвращаясь к
лагерю Джексон. Порой носки его ботинок проваливались сквозь непрочную
пленку асфальта. От форменного кителя Хэнзард избавился, засунув его вместе
с "дипломатом" в толщу мемориала Линкольна, где, как полагал Хэнзард,
совершенно секретное послание могло храниться сколь угодно долго. Он ослабил
узел галстука и расстегнул ворот рубашки, хотя ему было крайне неловко
делать это. Зато теперь только офицерские лампасы на брюках отличали его от
обычного штатского из реального мира. Во всяком случае, ему очень хотелось в
это верить. Через час после того, как фальшивый день окончательно угас,
Хэнзард достиг ограды "марсианской водокачки". Вашингтонский купол состоял
из двух оболочек. Внутри был защитный экран, выстроенный в конце
семидесятых. По замыслу создателей он должен был защищать город от
нейтронных бомб. Если бы когда-нибудь, не дай Бог, дело дошло до
практической проверки этого экрана, злосчастные жители быстро убедились бы,
что пользы от него ровно столько же, сколько и от защитной магической
пентаграммы, начерченной жиром висельника. Символ этот вызывает невольное
почтение, но полностью лишен практического смысла. Однако, в отличие от
пентаграммы, куполу все-таки нашлось применение. Оказалось, что он может
поддерживать другой, внешний купол, нечто вроде пластиковой скорлупы,
защищающей город от капризов погоды. Вскоре была разработана новая
технология, купола стали нести на себе комплексы вентиляционной и
осветительной систем, и города один за другим спрятались под крышу.
Марсианские насосы стояли за границей лагеря Джексон, но очень близко
от нее, поскольку официально ими распоряжались люди из НАСА, а фактически --
армия. Соответственно, ограждение вокруг насосной станции патрулировалось
армейскими подразделениями. Казалось бы, Хэнзарду можно было не обращать
внимания на охрану и идти прямиком. Но он был осторожен. Если его
предположения верны, то существует реальная опасность натолкнуться на солдат
из роты "А". Ведь для них, как и для Хэнзарда, это единственный источник
воды.
Склоны холма, на котором стояло бетонное здание насосной станции, были
украшены клумбами и газонами. Вся эта прелесть, видимо, предназначалась для
внутренней охраны, так как высокий забор не давал увидеть ее снаружи.
Хэнзард погрузился в рыхлую землю и не спеша поплыл вверх по холму через
лужайки и цветники. Достигнув насосной станции, Хэнзард вернулся в
вертикальное положение и прошел сквозь бетонную стену.
В следующую минуту он почувствовал, что тонет.
Весь объем станции был наполнен водой — настоящей жидкой водой — или
точнее, призрачной водой, которую призрачный Хэнзард мог пить. Кроме того,
он мог в ней утонуть.
Вместо того, чтобы броситься назад сквозь стену, Хэнзард поплыл вверх.
Вода поднималась до высоты в четырнадцать футов и лишь немного не достигала
потолка помещения, так что при всплытии у Хэнзарда заложило уши. Плафоны на
потолке ярко освещали поверхность воды, и было видно, что в центре этого
странного резервуара вода яростно бурлит.
Но как бы это не было занимательно, главной заботой Хэнзарда было
утолить жажду и поскорей убраться вон. Сожалея, что не может захватить в
город воды, кроме той, что хлюпала у него в ботинках, Хэнзард отправился в
город. Весь путь он проделал на автобусе, доехав на этот раз без
неприятностей. Вышел он у "Нью-Сент-Джорджа" — отеля, который при
нормальном положении вещей был ему явно не по карману. Возле конторки портье
он выяснил свободный номер и поднялся в него по лестнице, ибо подозревал,
что гостиничные лифты трогаются слишком быстро и он обязательно провалится
сквозь пол.
Оказавшись в номере, он понял, что с таким же успехом мог отправиться в
ночлежку. Он был неспособен даже включить свет. Номер, несомненно, был
роскошен, но ему пришлось спать, дрожа от холода в мокрой одежде. Он улегся
на кровать, прямо на покрывало, которое не мог снять, и чувствовал себя
ничуть не комфортабельней, чем просто на полу. Засыпая, он думал, что
простуда ему завтра обеспечена.
Проснулся он от собственного крика.
С того времени, как Хэнзард последний раз видел этот сон, прошло так
много времени, что он сумел убедить себя, будто избавился от него навсегда.
Конец у сна был постоянен, но начинаться он мог самыми разными способами.
Например, могло быть так:
Он был там. Насквозь промокший и больше чем по колено в грязи.
Откуда-то доносилось жужжание, вечное непрерывное жужжание. А он был мокрый
и знал, что это навсегда. Кроме того, он знал, что здесь хотят его смерти.
Растущая вокруг зелень сделана зеленой ради его смерти. Все остальное тоже
ради смерти, поэтому рядом всегда горы трупов вдоль раскисшей дороги. Он
очень молодой, и ему не хотелось смотреть на все это. Он всегда знал, что
молод, когда во сне попадал в эту страну. А глядеть можно на что угодно,
если это необходимо. И уйма болезней вокруг. И всегда что-то жужжит.
Люди этой страны были очень маленькими. Маленькие взрослые, вроде детей
со старых картинок. У них были детские лица. Он видел длинные ряды детских
лиц, прижавшихся к проволоке. Он нес им котелки с вареным рисом. Когда они
говорили, это походило на крик, а не на разговор. Этих людей становилось все
больше. Проволочное ограждение было облеплено их лицами. Они просили
"инсендайд-жел". Должно быть, так в этой стране называется рис. Он знал, что
этого не могло происходить в действительности, потому что офицер никогда не
стал бы сам разносить котелки с рисом. Для такой работы есть рядовые. Но во
сне почему-то именно Хэнзард всегда нес этот рис, или инсендайджел, а
маленькие люди глядели на него голодными глазами и желали его смерти.
Этот мир не был по-настоящему реальным, как реальны Милуоки или,
скажем, Лос-Анджелес. Это был бредовый мир маленьких полулюдей, которые не
умели говорить, а только кричать.
Там была дорога, а посреди дороги женщина, у которой снесло полголовы.
Врач взрезал ей живот и вынул оттуда ребенка. Врач сказал:
— Будет жить.
— Слава Богу,-- сказал Хэнзард.-- Сожгите все это. Когда переводчик
объяснил, что сказал капитан, маленькие люди за колючей проволокой стали
кричать. Они пытались выбраться наружу, и капитану пришлось применять
слезоточивый газ, хотя ему не хотелось этого. Они находились далеко от базы,
и запасы газа были ограничены.
Он был там, в поле. Стоял жаркий безветренный полдень. Зрелые колосья
сгибались от собственной тяжести. Огнеметы производили надоедливый жужжащий
звук. Вдали, на краю почерневшего поля, маленькая фигурка махала Хэнзарду
руками, словно приветствуя его. "Добро пожаловать! Добро пожаловать!" — как
будто бы кричал этот человечек на своем странном языке.
На самом деле кричал он. Оказалось, что во сне он провалился сквозь
кровать. Он глядел вверх и видел кроватные пружины. Тогда он перестал
кричать и выбрался через матрац на свет.
— Я давно перестал видеть этот сон,-- сказал он вслух.-- И, вообще,
все это сон, этого никогда не было.
Подобное утверждение казалось не совсем верным, но звук собственного
голоса немного успокоил его.
— Теперь с этим покончено, я вернулся в реальный мир. Однако попытка
самоубеждения ни к чему не привела, хотя в ней и содержалось недвусмысленное
предложение вернуться к более насущным делам. Но ему не удавалось забыть
один из эпизодов своего сна — как он глядел сквозь проволоку на капитана
Хэнзарда с большим котлом риса.
Его рот наполнился слюной. Он понял, что хочет есть. Он был очень
голоден, а пищи у него не было.
Глава 5 ВУАЙЕРИСТ
Самой трудной задачей при строительстве шести марсианских поселений
была доставка на Марс первого из приемников материи. Затем из Техаса,
Калифорнии и Огайо были переданы материалы для строительства баз, а из
лагеря Джексон прибыл персонал. Лагерь Джексон был выбран для этой цели,
поскольку находился под Вашингтонским куполом. Однако пища, оборудование и
оружие продолжали поступать из Калифорнии и Огайо.
Было не так сложно забраться на поезд или грузовик, направляющийся из
Вашингтона в Цинциннати, но Хэнзард не сомневался, что к месту назначения
приедет вполне мертвым. Ведь сейчас он дышал дематериализованным воздухом,
производимым передатчиком. Рассеиваться этому воздуху не давал купол, но в
дороге он будет лишен запаса нематериального кислорода.
Купол охранял его жизнь, но в результате Хэнзард стал пленником
купола. Покинуть город он не мог.
Но в то же время совершенно очевидно, что какая-то пища все же проходит
через передатчики, солдаты роты "А", разумеется, питались не только воздухом
и водой. Значит, поиск пищи является проблемой вполне разрешимой, и ему
незачем паниковать.
Хэнзард паниковать и не собирался. Оценив ситуацию, он решил, что пища
должна проходить через передатчик лагеря Джексон, а поскольку из лагеря
отправлялись только солдаты, то, значит, они и захватывают с собой что-то
съедобное, скорее всего, спрятав еду в ранцах. Конечно, это запрещается, но
Хэнзард уже знал, что в лагере Джексон нарушение инструкций было самым
обычным делом, тем более, что личные обыски здесь не практиковались. Но кто
мог надоумить их взять с собой достаточный запас, и надолго ли хватит
продуктов, принесенных в ранце?
Правда, мог еще существовать какой-то, пока неизвестный Хэнзарду
способ связи с обитателями реального мира. Но и в этом случае искать его
надо было возле передатчика.
Не желая возвращаться в лагерь при свете дня, Хэнзард стал думать, чем
бы занять время, и вспомнил, что в госдепартаменте тоже установлен маленький
передатчик для отправки людей в зарубежные посольства. Если кто-нибудь
будет отправляться через этот передатчик сегодня днем, то неплохо было бы
Хэнзарду оказаться рядом. Он мог бы обзавестись союзником, а новенькому
призраку стало бы не так тяжко привыкать к изменившимся обстоятельствам.
Надеяться, что путешественник из госдепартамента захватит с собой
что-нибудь съестное, явно не стоило. Но Хэнзард все-таки на это надеялся.
Покидая гостиницу, Хэнзард остановился у кассы, выписал чек на
пятьдесят долларов и положил его в запертый сейф. Этот поступок если и был
шуткой, то в очень малой степени. Совесть Хэнзарда была крайне
чувствительна, и его долго не оставляло бы чувство вины, если бы он сбежал,
не заплатив.
Он не знал, в каком из зданий госдепартамента установлен малый
передатчик, но сообразил, что найти его очень просто: надо лишь смотреть,
где в коридорах толпится больше всего вооруженной охраны. Когда в четыре
часа пополудни он нашел передатчик, ему сразу же стало ясно, что не он
первый занимается такими поисками.
Стены и пол комнаты, примыкавшей к передатчику, были покрыты пятнами
засохшей крови, смыть которые не смогла бы никакая уборщица, ибо пятна эти
не принадлежали реальному миру. Хэнзард дотронулся кончиком пальца до одного
из пятен, и тонкая пленка рассыпалась в мелкую пыль, подобно тому, как это
бывает со старинными кружевами. Здесь происходили убийства, и Хэнзард знал,
кто были убийцы.
А жертвы? Страшно представить, какие выдающиеся люди пользовались
передатчиком Государственного департамента за последние месяцы. Кажется,
даже сам Мэйдиген, в ту пору еще вице-президент, использовал передатчик для
посещения коронации нового английского короля Карла III.
Из грустных размышлений Хэнзарда вывела неожиданная красная вспышка
над люком передатчика. Скорее всего, это означало, что только что произошел
прием. Охранники, о которых Хэнзард почти позабыл, засуетились.
Дверь передатчика открылась, и оттуда появилась странная пара — старик
в самодвижущемся инвалидном кресле и привлекательная брюнетка лет тридцати с
небольшим. Путешественники были одеты в тяжелые шубы и меховые шапки, мокрые
от дождя. К старику подошел один из охранников и, кажется, начал с ним
спорить.
Хэнзард следил за этой сценой, уже не в первый раз жалея, что не умеет
читать по губам. Его внимание было так поглощено происходящим, что он не
сразу понял, что по коридору приближаются голоса. А ведь это могут быть
только...
Хэнзард броском скрылся за прибывшей парой в шубах и уже из-за
прикрытия оглядел помещение, выбирая место, откуда можно было бы
подглядывать, не обнаруживая себя. Особо выбирать не приходилось, и он
удовольствовался первым попавшимся. Возле стола начальника охраны стояла
мусорная корзина. С середины комнаты невозможно было разглядеть, что
находится у нее внутри: скомканные бумаги или живая голова, а вот он сквозь
редкую металлическую сетку будет все прекрасно видеть.
Хэнзард осторожно погрузился в пол, стараясь не провалиться сквозь
потолок низлежащей комнаты. Гравитация почти утратила над ним свою власть,
но и с веществом реального мира он был связан очень слабо. В конце концов он
полностью скрылся в полу, снаружи осталась лишь голова, скрытая от
посторонних глаз в мусорной корзине. Он спрятался вовремя — голоса стали
слышны совершенно отчетливо, и Хэнзард понял, что он уже не один в комнате.
— Я же говорил, что мы только зря потратим время,-- произнес хорошо
знакомый Хэнзарду голос. Это был не голос Уорсоу, хотя мягкое произношение
выдавало южанина, и в то же время Хэнзард никак не мог припомнить, кто еще
из его знакомых говорил так.
Зато второй голос несомненно принадлежал арканзасцу Лешу. Леш скучным
голосом процедил череду непристойностей, общий смысл которых сводился к
тому, что первому, учитывая его неполноценность, лучше всего было бы
заткнуться.
Третий голос согласился с подобной оценкой и добавил, что первый
должен извиниться перед Лешем.
— Извините меня,-- жалко проскулил первый.
— Извините меня, сэр!
— Извините меня, сэр,-- в голосе первого не было ничего, кроме
покорности.
— Ты правильно делаешь, что извиняешься. И на будущее запомни, что
тебе лучше не разевать рот, когда тебя не спрашивают. Ты же понимаешь, что
нам совсем не обязательно оставлять тебя в живых. В любую минуту, как только
мне заблагорассудится, я могу запросто отпилить твою голову. Понял, ты,
сукин сын? Я бы давно это сделал, если бы Уорсоу не заступился за тебя. Но
учти — еще раз вякнешь, и я расшибу твою морду в лепешку, понял, ты,
недоносок?..
— Брось, Леш, как тебе не надоест языком чесать,-- вмешался третий.--
И вообще, сколько сейчас времени?
Первый голос, хозяина которого Хэнзард все еще не мог узнать, сказал:
— На часах, что над столом — четверть пятого. Значит, по Гринвичу
сейчас четверть одиннадцатого и все посольства в Европе закрыты. Конечно,
могут быть один-два типа вроде этого калеки, которые возвращаются сюда, но
нам-то от них проку ни на грош...
— Ты снова считаешь себя умнее всех? — процедил Леш.
— Вообще-то в том, что он говорит, есть смысл,-- вставил третий
голос.-- Если и в самом деле никто не будет сейчас отправляться, то нет
смысла здесь торчать. Во всяком случае, у меня нашлись бы дела поинтереснее.
Леш разразился еще одной серией ругательств, но с доводами своих
собеседников вынужден был согласиться. Голоса зазвучали глуше — люди ушли
из комнаты.
Хэнзард решил пойти за ними. Риск был невелик, поскольку в его нынешнем
положении прятаться было очень легко, а сбежать в случае нужды — еще легче.
Он провалился сквозь пол в нижнюю комнату, по инерции пробил
перегородку в следующую и так далее, пока не оказался в подвале. Таким
образом, он выгадал время, чтобы выбраться из здания и затеряться в толпе
прежде, чем эти трое выйдут из главного входа. Человек, чей голос казался
Хэнзарду знакомым, шел позади двух других, вооруженных автоматами. Он
сгибался под тяжестью армейского рюкзака, и лица его не было видно.
Двое вооруженных забрались в автобус, направлявшийся в лагерь Джексон,
третий продолжил путь пешком. Видимо, добавочный вес, который создавал
рюкзак, настолько увеличивал инерцию тела, что не позволял удержаться внутри
автобуса.
Однако, едва автобус скрылся из виду, фигура сняла рюкзак, положила его
в кусты и свернула в направлении, противоположном лагерю Джексон.
На армейском ремне фигуры раскачивалась фляжка. Это было то, чего так
не хватало Хэнзарду. Он вытащил рюкзак, торопливо притопил его в тротуаре, а
затем пустился вслед удаляющейся фигуре. Это походило на пантомиму,
изображающую погоню: лев, крадущийся за своей жертвой в немыслимой тишине
джунглей.
Вскоре они оказались в районе очень дорогих многоквартирных домов.
Фигура прошла сквозь парадную дверь в один из подъездов. Хэнзард не хотел
идти следом, он опасался, что внутри у преследуемого могут оказаться
товарищи, и потому остался ждать возле дома напротив.
В бесплодном ожидании прошел час. Исполненный сомнений Хэнзард занялся
исследованием здания. До этого превратившийся в призрака капитан не делал
попыток вторгаться в частную жизнь реальных граждан, и теперь он чувствовал
себя крайне неловко. Он начал осмотр дома с верхнего этажа, постепенно
спускаясь сквозь потолки. Он встречал обедающие семьи и людей, одуревших от
телевизора, наблюдал беззвучные ссоры и заставал обитателей дома за более
интимными занятиями. В мозгу Хэнзарда росли подозрения относительно того, с
какой целью явился в этот дом преследуемый им тип. В квартире номер 4-Е
подозрения превратились в доказанный факт.
Хэнзард нашел того, кого искал, в спальне, занятой парой симпатичных
молодоженов. В полумраке комнаты человек сидел на кровати рядом с любящей
парой и притворялся, что своими прикосновениями направляет самые интимные
движения их любви. Внимание извращенца было полностью поглощено
любовниками, так что Хэнзард сумел неслышно подойти к нему, накинуть на
горло свой галстук, завязанный удавкой, и затянуть. Вуайерист упал с
кровати, и Хэнзард впервые увидел лицо противника. Перед ним был полковник
Уиллард Ив.
Хэнзард выволок задыхающегося Ива из спальни. Затем он сорвал его флягу
и принялся жадно пить. Весь день у Хэнзарда не было воды, и утолить жажду
было для него сейчас самым важным делом.
Пока Хэнзард пил, полковник попытался уползти от него. Два дня назад
при взгляде на Хэнзарда, сидящего в кабинете полковника Ива, было бы
невозможно помыслить, что когда-нибудь Хэнзард сможет ударить своего
командира. Однако теперь, в изменившихся обстоятельствах, Хэнзард совершил
этот немыслимый поступок практически безо всяких угрызений совести. Но тут
же, окончив расправу, он протянул Иву свой носовой платок — утереть кровь,
текущую из носа.
— Я отдам вас за это под трибунал,-- прогнусавил Ив не слишком
уверенно.-- Я проучу вас... Я сделаю так, что вы...
Четырнадцать лет армейской жизни в значительной степени сформировали
характер Хэнзарда и теперь, задним числом, он почувствовал угрызения
совести.
— Примите мои извинения, полковник. Поверьте, трудно было ожидать,
чтобы я воспринимал вас как старшего по званию сразу после того, как видел
вас исполняющим приказы капрала.
Ив посмотрел на него снизу вверх широко раскрытыми глазами.
— Вы назвали меня полковником? Значит, вы знали меня... там?
— Полковник, я же разговаривал с вами в вашем кабинете позавчера.
Неужели вы забыли?
— Нет, это было не со мной,-- Ив прикусил нижнюю губу, и Хэнзард
понял, что перед ним действительно другой человек. Этот Ив был фунтов на
семьдесят легче своего двойника из реального мира. Кроме того, в глаза
бросалась уйма других деталей — встрепанные волосы, слишком загорелое лицо
и, главное, раболепные манеры, которые всего яснее показывали, как далеко
отошел он от своего былого облика.
— Я никогда не был полковником,-- продолжал Ив.-- Когда я прошел через
передатчик, два года назад, я был всего лишь майором. Иногда он приводит
меня в мой кабинет — кабинет полковника — и тем унижает меня перед моим
собственным лицом. Он хочет иметь возможность меня унижать — это
единственная причина, по которой он сохраняет мне жизнь. Морить меня голодом
и унижать. Если бы я только решился, я бы... я бы... убил себя. Я бы
обязательно это сделал. Я бы ушел за пределы купола... и...-- его так душила
жалость к себе, что дальше он не мог говорить.
— Кто это — "он"? — спросил Хэнзард.
— Уорсоу. Тот, которого вы убили в передатчике. Жаль, что вы убили
только одного, а не всех троих.
— Сколько таких людей, вроде нас, в лагере Джексон? Ив отвел глаза в
сторону.
— Я не знаю,-- неуверенно сказал он.
— Полковник... или, если угодно, майор,-- медленно произнес Хэнзард,--
мне бы не хотелось снова сделать вам больно.
— Не хотелось? Сомневаюсь. Вы ничем не отличаетесь от Уорсоу. Все вы
одинаковы. Едва ослабевает дисциплина, вы теряете всякое понятие о том, что
такое порядочность и добро. Вы предаете всех. Вы убиваете и насилуете. Вы
действуете как... дикари из джунглей. Дикари — вот вы кто.
— Мне кажется, майор, что ваше собственное поведение не является
примером добродетели и не должно бы способствовать произнесению моральных
проповедей. Так что я повторяю вопрос: сколько...
— Семнадцать, двадцать, двадцать четыре — число то и дело меняется.
Что это даст вам? О, вы считаете себя таким возвышенным и утонченным, не так
ли? Вы истинный джентльмен. Все чувствуют себя такими, пока они новички
здесь, пока им не пришлось... не пришлось... есть своих...-- голос Ива
затих.
— Что вы говорите, майор?! Что вы здесь едите? Где вы добываете пищу?
Словно пародируя застенчивость, Ив опустил глаза и принялся
рассматривать пуговицы на рубашке собеседника. Его лицо искривила
загадочная улыбка, пронизанная легким презрением к человеку, захватившему
его в плен. Если разобраться, это была типичная улыбка заключенного, который
знает, насколько он, запертый и бессильный, возвышается над остальными
людьми, отделенный от них своей виной.
С холодным ужасом Хэнзард осознал, на какой пище живут обитатели
лагеря Джексон. С ужасом еще более безысходным оттого, что он с самого
начала подсознательно знал это, догадывался с того самого момента, когда
увидел кучу тел около передатчика. Ведь он совершенно верно оценил ситуацию
— все, чем питались Уорсоу и его банда, должно приходить к ним через
передатчик.
Он знал это, но даже теперь отказывался этому верить.
— Так, значит, все люди, которые проходили через передатчик...
— Вы имеете в виду ниггеров? Вы ведь северянин, не так ли, капитан?
Только северянин может называть кучку ниггеров людьми.
— Вы омерзительны! Вы здесь полностью разложились!
— Подождите, капитан. Подождите, пока проголодаетесь по-настоящему.
Настанет день, когда вы будете мечтать о куске негритянского мяса. Вы
презираете нас, но пройдет немного времени, и я посмотрю, что будет с вами.
Все идет правильно. Именно Уорсоу понял, что все так и должно быть. У него
было достаточно силы и прозорливости, чтобы сделать все, как надо. Благодаря
ему мы прихватываем ниггеров и тех, кто их любит, прежде, чем они прихватят
нас. Он спас наши жизни. Никто больше не был на это способен; только Уорсоу.
Я не смог посмотреть фактам в лицо, а Уорсоу не побоялся и сделал это.
Он...-- полковник начал задыхаться, но все же закончил свою речь,-- он...
хороший человек.
— Я припоминаю, что то же самое вы сказали во время нашей последней
встречи. Хэнзард поднялся.
— Куда вы собрались? — спросил Ив испуганно.-- Вы ведь не скажете
ему, что я вам рассказал? Мне не полагалось здесь быть... Я...
— Не беспокойтесь, Ив, с вашим хозяином у меня долгих разговоров не
будет. Я ухожу, а вы оставайтесь здесь. Или, если хотите, идите в спальню и
барахтайтесь в вашей грязи. Вы не можете заразить этих людей, так что ваше
взглядоблудие не имеет никакого значения.
Хэнзард был уже в дверях, когда Ив окликнул его странно приглушенным
голосом. Хэнзард оглянулся. Ив сидел на полу, зарыв лицо в руки.
— Капитан, я вас прошу! Пожалуйста! Сделайте это, сделайте, я вас
умоляю. У меня самого не хватит сил, но вы-то можете. Ради бога,
пожалуйста!..
— Вы хотите, чтобы я вас убил — не так ли, майор?
— Да,-- прошептал Ив себе в ладони.-- Да...
— Можете отправляться к черту, майор. Вам придется кончать с собой
собственными силами.
Хэнзард вышел, не глядя на рыдающего полковника.
Первым делом Хэнзард направился туда, где спрятал рюкзак Ива. Он
вытащил его из тротуара, расстегнул и при свете уличного фонаря рассмотрел
его содержимое. В рюкзаке лежали обгрызенные и слегка припахивающие падалью
кости. Хэнзард засунул останки в грунт, протолкнув их поглубже. На самом дне
рюкзака лежал пистолет сорок пятого калибра и патроны, завернутые в
пластиковую накидку. Оружие Хэнзард взял себе.
Солнце уже село, наступило подходящее время, чтобы пробраться к
резервуару и наполнить флягу водой. Но едва Хэнзард двинулся в путь, ноги
его подкосились и ему пришлось сесть. Хэнзард вставил обойму в пистолет. Он
делал это не глядя, но знал, что руки у него тоже дрожат.
Хэнзарду было страшно. Он не боялся, что солдаты из лагеря Джексон
убьют его. Он был уверен, что избежит этой опасности. Но он боялся, что сам
прикончит кого-нибудь из них — когда достаточно проголодается. А потом?
Насколько низко может пасть человек? Надо было спросить об этом Ива, пока
была возможность.
Глава 6 ЭПИЗОД С МАЛЕНЬКИМ МАЛЬЧИКОМ
Известно, что некоторое время сон и пища могут заменять друг друга.
Поэтому Хэнзард прекратил бесцельные прогулки и устроился жить на
вирджинском берегу, поближе к источнику воды.
Немалой проблемой оставался вопрос: где именно будет его обиталище?
Сидеть в темноте в пустых комнатах не хотелось, но после встречи с
полковником Ивом мысль о вмешательстве в частную жизнь реальных людей
внушала ему непреодолимое отвращение. С другой стороны, высоко ценя
собственную приватность, Хэнзард не хотел жить в местах, напоминающих
проходные дворы. Удачным компромиссом оказалась Арлингтонская публичная
библиотека. Открыта библиотека была по вечерам, так что Хэнзарду не
пришлось бы проводить время после заката в темноте. Немногочисленные
читатели вели себя спокойно. Даже тишина призрачного мира, столь
изматывающая в других местах, казалась здесь естественной.
Спальню Хэнзард устроил в подвале среди штабелей книг, а когда ему
становилось невмоготу притворяться перед самим собой спящим, он мог
подняться наверх и через чужие плечи читать куски и отрывки разнообразнейших
текстов, которые посылало ему провидение. Он изучал "Прощай, оружие!" и
"Свет в августе" в кратких пересказах для колледжа, просматривал и другие
Великие Старые Романы, обязательные для чтения студентами арлингтонских
учебных заведений. Иной раз ему попадались спряжения глаголов языка банту,
микрофильмы "Вашингтон пост" за прошлые годы, брошюры с советами о том, как
стать мужественным, как сделать свои руки крепкими или как уходить в
отставку, или, наконец, как в нынешних условиях выращивать картофель.
Среди прочей ерунды прочитал он и несколько изящных историй из жизни
Кристофера Робина и Винни-Пуха...
Конечно, идти в детскую читальню и заглядывать в книгу Милна было
ошибкой. С этой минуты его сердцем завладел соблазн, с которым прежде
Хэнзард находил силы бороться. Дело в том, что его жена и сын тоже жили под
этим куполом. Для того, чтобы навестить их, ему надо было всего лишь сесть
на автобус, идущий в район С-Ш.
После развода бывшей жене Хэнзарда пришлось жить на его жалкие
алименты. Прежняя квартира была ей уже не по карману, поэтому она
перебралась в район, построенный по инициативе Сарджента Шрайвера и
известный как "район С-Ш". В начале семидесятых это была образцовая
новостройка, а теперь — самая почтенная из городских трущоб. Там не было
людей по-настоящему бедных, которые ютились в пригородах, вдыхая ядовитый
воздух, окружающий мегалополис, но и сколько-нибудь состоятельные граждане
тоже избегали селиться в этом районе.
Хэнзард виделся со своим сыном, которому уже исполнилось восемь лет,
один уик-энд в месяц. Эти встречи не приносили радости — со времени развода
отношения с сыном были натянутыми — поэтому Хэнзард предпочитал
представлять себе Натана-младшего беззаботным, золотоволосым четырехлетним
мальчиком, серьезно и внимательно слушающим рассказы о приключениях
Винни-Пуха. Теперешний Натан-младший был в глазах отца чем-то вроде
узурпатора с крайне сомнительными претензиями на титул настоящего сына и на
привязанность Хэнзарда. Умом Хэнзард понимал несправедливость подобных
чувств и старался исправить ее хорошим отношением к неожиданно выросшему
сыну, но сердце не слушало никаких доводов и продолжало твердить свое.
Видя перед собой пример полковника Ива, Хэнзард мог бы сообразить, чем
кончаются подобные прогулки, и не поддаваться соблазну.
"Я только навещу их,-- твердил он себе.-- Я не буду смотреть ни на что
такое, что они хотели бы скрыть от меня".
И все же софизмы, которыми он пытался успокоить свою совесть, были
настолько непрочны, что к тому времени, как автобус остановился возле
памятника Вашингтону, Хэнзард передумал и вышел из автобуса.
Он шел по берегу спокойного пруда, споря на ходу сам с собой. Он уже
настолько привык к своему новому состоянию, что не увертывался от
нависающих ветвей вишен, а проходил сквозь них, не обращая на это никакого
внимания.
Закравшийся в сердце соблазн продолжал искушать его, нашептывая: "Ты
зайдешь и глянешь на сына. Это случится один лишь раз..." У Хэнзарда было
достаточно здравого смысла, чтобы не поверить этим нашептываниям. Он знал,
что если допустит первый раз, то потом будет и второй, и третий...
Любопытство невозможно насытить.
"Любопытство? — вступал в спор искуситель.-- А если кроме любопытства
тобой движет еще и любовь?"
"Любви нужна взаимность,-- отвечала совесть.-- Какое отношение к любви
может иметь призрак вроде меня? Кроме того, и это самое главное — наша
любовь давно умерла".
Нетрудно было заметить, что предмет спора незаметно сменился, речь
пошла не о Натане-младшем, а о Мэрион. Искуситель немедленно воспользовался
этим:
"Раз любви больше нет, то и не думай о ней, иди ради сына. Это твоя
отцовская обязанность".
И все же аргументы искусителя становились все слабее, а его истинная
цель все прозрачнее. Еще немного, и Хэнзард окончательно преодолел бы
искушение, но в это время случилась некая странная вещь.
На противоположном берегу пруда среди толпы слоняющихся туристов и
служащих, вышедших прогуляться во время обеденного перерыва, он увидел
женщину. Это была красивая женщина и — так же, как и Мэрион,-- блондинка,
но этого было бы недостаточно, чтобы привлечь внимание Хэнзарда. Дело в том,
что ему показалось, будто женщина смотрит на него. Конечно же, она не могла
его увидеть, но на мгновение Хэнзард поверил, что ее взгляд остановился на
нем.
Он быстро подошел к краю пруда и здесь вынужден был остановиться,
поскольку вода реального мира, в отличие от земли, не могла нести пловца.
Тогда он крикнул:
— Эй! Вы видите меня? Подождите... послушайте! Ну подождите хоть
немного!
Но она уже отвернулась и шла к Капитолию. Через минуту она скрылась из
вида.
В этот момент Хэнзард понял, что, несмотря на все свои благие
на...
