Наше Отечество (опыт политической истории, часть II)
страница №13
...е сообщили о "решающей победе".Как известно, официальная пресса (а другой в стране не было) не могла
поведать о муках и боли миллионов, о слезах и крови, о противоборстве и
страхе, об утрате веры и озлоблении. Лишь через несколько десятилетий
советский читатель познакомится с произведениями А. Платонова, дневниками М.
Пришвина, написанными по горячим следам, с романами М. Алексеева, В. Белова,
Б. Можаева и других "деревенщиков", взявшихся за художественное
воспроизведение народной трагедии уже в 70--80-е годы. Историку сложнее. Он
ищет обобщающие сведения, подлинные первоисточники, однако до сих пор многое
остается недоступным. И все же мы уже знаем о том, как во имя быстрой
коллективизации уполномоченные сажали под арест невиновных людей, на помощь
вызывали работников ОГПУ, армейские части, даже авиацию.
Недовольство крестьян вело к массовому убою скота. Только за зиму
1929/30 гг. поголовье скота в деревне сократилось значительнее, чем за все
годы гражданской войны. Не случайно в 1929 г. в Средней Азии вновь набрало
силу басмачество, особенно в Каракумах. Против многотысячных отрядов
мятежников пришлось двинуть большие воинские соединения под командованием П.
Дыбенко. Столкновения продолжались еще осенью 1931 г. Впрочем, о таких вещах
тогда тоже не писали. Но слухи роились. В ЦК, в Политбюро, в Совнарком,
лично Сталину или Калинину шло множество писем самого откровенного
содержания. Руководство регулярно получало секретные сводки не только о
чрезвычайных случаях в городе или в деревне, но и о настроениях рабочих,
крестьян, служащих, военных. Только за период с января до середины марта
1930 г. в стране произошло более 2 тыс. антиколхозных восстаний. Это всего
за 70--75 дней. В Московской области движение крестьян охватило 5 районов.
На Северном Кавказе только в январе было 11 массовых волнений. В
Центрально-Черноземной области вооруженные выступления проходили с участием
десятков тысяч. Так, в Козловском округе к началу марта восстание захватило
54 села, а в Карачаевской области восставшие окружили областной центр и
держали его в осаде 8 дней.
Выполняя начальственные приказы, части Красной
Армии вынуждены были двигаться на войну против своего народа.
Никакая стена секретности не могла оградить партию, рабочий класс,
горожан от последствий сталинской чрезвычайщины. И хотя у нас пока нет
работ, объективно отражающих обстановку, царившую тогда в стране, известно
немало случаев, когда с гневным протестом против такой политики в высшие
органы власти обращались и городские коммунисты, и рабочие промышленных
предприятий. Положение усугублялось неподготовленностью массового
строительства, нехваткой на стройках транспорта, оборудования, опытных
организаторов.
Миграция охватила огромные массы людей, перемещавшихся главным образом
из деревни в город, из одного промышленного центра в другой. Текучесть
рабочей силы в короткий срок приняла небывалые размеры. Нехватка техники,
преобладание ручного труда, а больше всего преувеличенные задания, чаще
всего не подкрепленные расчетом, толкали руководителей предприятий и строек
на внеплановое расширение штатов. Это вело к обострению жилищной проблемы, к
срывам в снабжении рабочих и служащих продовольствием. Намеченные планы
срывались.
25 января 1930 г. ЦК ВКП (б) принял обращение к партии, ко всем
трудящимся с призывом максимально напрячь силы для выполнения контрольных
цифр, утвержденных в ноябре 1929 г. Члены ЦК были распределены по важнейшим
индустриальным районам с целью повседневного контроля за работой
промышленности. Принимались явно чрезвычайные меры, но рубежей,
декларированных руководством, достичь все-таки не удавалось.
Кризис проводившейся политики мог выйти из-под контроля. Надо было
спасать реноме. Чтобы объяснить народу причины срывов, Сталин опубликовал в
марте 1930 г. статью "Головокружение от успехов". Заголовок звучал
интригующе. А вот анализ обстановки был удивительно простым. Оказывается,
вся беда в том, что на местах среди части коммунистов имеют место
"головотяпские настроения": "Мы все можем!", "Нам все нипочем!".
Спрашивается, о каких же успехах вообще шла речь? Карточная система
распространилась уже на все промышленные центры. Безработица еще не
снижалась, зарплата не росла. Вождь не собирался вдаваться в частности.
Успех он связывал с вытеснением капиталистических элементов, с наступлением
социализма, разумеется, по
всему фронту. Итак, верхи были оправданы. Их линия верна. Значит, удар
нужно нанести по нижестоящим, которые, видите ли, забегают вперед,
дискредитируют замыслы руководящих органов ВКП (б).
Складывалось впечатление, будто Сталин только сейчас узнал о
трудностях, переживаемых страной. Тоном удрученного этими неожиданностями
человека он призывал подчиненных "образумиться", ибо они под воздействием
успехов "лишились на минуту ясности ума и трезвости взгляда". Были в статье
и такие наставления, к которым вождь рекомендовал прислушаться всем
нетерпеливым "подхлестывателям" событий: "Искусство руководства есть
серьезное дело. Нельзя отставать от движения... Но нельзя и забегать вперед,
ибо забегать вперед — значит потерять массы и изолировать себя".
Эти слова Сталину следовало бы адресовать прежде всего самому себе.
Однако последующие события еще раз показали, сколь велико расхождение у него
между словом и делом. В его докладе на XVI съезде партии, летом 1930 г.,
объективный анализ опять был подменен громкими фразами да перечнем данных,
на этот раз о росте промышленности за два года пятилетки (хотя до итогов
второго года оставалось еще три месяца), о сдвигах по сравнению с 1926/27 г.
и даже дореволюционным уровнем. Как и прежде, речь шла о выпуске валовой
продукции. Знал ли докладчик, что уже ликвидировано ЦСУ, что цены на
продукцию определяют, как правило, ведомства, которые ее производят, и
официальная стоимость оборудования, машин, всей выпускаемой техники растет
намного быстрее, чем их производство в натуре? Конечно, знал.
Документы свидетельствуют, что Сталин точно знал и о невозможности
достигнуть 32 % роста промышленности во втором году пятилетки. Однако и это
ничуть не умерило призывов к дальнейшему пересмотру оптимального варианта
пятилетнего плана. Высмеивая "скептиков из оппортунистического лагеря",
Сталин утверждал, что пятилетка в области нефтяной промышленности выполнима
"в каких-нибудь 21/2 года", в торфяной — даже раньше, в общем
машиностроении в два с половиной — три года и т. д. Поистине знакомые по
статье "Головокружение от успехов" настроения: "Мы все можем!", "Нам все
нипочем!" А чтобы исключить малейшую возможность иных, более трезвых
суждений и подходов, Сталин предупреждает: "Люди, болтающие о необходимости
снижения темпа
развития нашей промышленности, являются врагами социализма, агентами
наших классовых врагов".
После такой артиллерийской подготовки кто мог возразить против его
установок-директив "во что бы то ни стало" выплавить в конце пятилетки 17
миллионов тонн чугуна (вместо 10 миллионов тонн по плану), собрать 170 тысяч
тракторов (планировалось 55 тысяч), выпустить 200 тысяч автомашин — вдвое
больше, чем предусматривалось раньше. На 100 процентов увеличивалось задание
работникам цветной металлургии, сельхозмашиностроения и т. д. По выпуску
продукции в третьем году пятилетки предписывалось вдвое (и далее больше)
превзойти плановое задание.
Некоторые авторы сегодня усматривают в этом стремление Сталина
"перетроцкистить" Троцкого. Повод таким оценкам дал сам Сталин, решивший на
XVI съезде показать свое превосходство над "крохоборческой мудростью
троцкистов", которые "с точки зрения темпов, являются самыми крайними
минималистами и самыми по-ганенькими капитулянтами". Они, мол, предлагали 18
% годового прироста, а он...
Объективности ради надо признать, что и в этом случае Сталин боролся не
с троцкизмом как определенным политическим течением, а лично с Троцким.
Отсюда и та нравственная неразборчивость, легкость, с какой он заимствовал у
"левых" (да и не только у них) некоторые приемы, лозунги, идеи. Но попытки
причислить Сталина к идущим в "фарватере Троцкого" лишены, на наш взгляд,
сколько-нибудь серьезных оснований, они уводят в сторону от научного анализа
проблемы. Стремясь оправдать свое стремление узурпировать власть, извращая
истинное положение вещей, Сталин намеренно создавал образ врага и
гипертрофировал в личных целях внутрипартийные разногласия. Он в полной мере
сам несет ответственность за все содеянное им — и не в роли ученика Ленина,
за кого себя лицемерно выдавал, и не как последователь Троцкого, кем его
представляют иные авторы. Недаром мы говорим о сталинизме, имея в виду те
взгляды, политику, практику, которые наиболее полно воплощены в деятельности
самого Сталина.
И именно поэтому конец 20-х годов, действительно, представляет собой
рубеж, знаменующий начало после-нэповского периода в истории страны.
Последнее порождено агрессивной природой сталинизма, который, став к тому
времени атрибутом правящей партии, теперь превра-
щается уже в сущностный признак дальнейшего развития советского
общества. Крах демократических начал в жизни ВКП (б) означал победу тех сил,
которые превратили чрезвычайные меры в главное средство политического и
социально-экономического переустройства страны. В конечном счете стремление
экстремистской части партийно-государственного аппарата к абсолютной власти
обусловило, на наш взгляд, худшие формы и методы осуществления политики
индустриализации и политики коллективизации, правильнее сказать, --
сталинской политики большого скачка.
В короткий срок город и деревня оказались во власти жесткой
централизации, администрирования, приказов. На рубеже 1929--30 гг. в
промышленности были созданы крупные объединения, концентрировавшие в своих
руках все вопросы, относящиеся к производству, сбыту и к снабжению.
Государственный сектор становился все большим монополистом в промышленности,
торговле. Частные предприятия и концессии, так и не получившие должного
распространения, сходят на нет. Резко сокращается частный сектор и в
торгово-посредническом обороте. Только не нужно объяснять эти перемены
ростом продукции в обобществленной сфере хозяйства. Победа была одержана не
в ходе экономического соревнования разных укладов, а силой административного
нажима. Дефицит многих товаров лишь увеличился.
Вскоре были закрыты товарные биржи и ярмарки. Государство перешло к
централизованному распределению принадлежавших ему средств производства (а
еще раньше в связи с введением карточек — и предметов потребления).
Численность банковских учреждений резко сократилась. Готовилось закрытие
Торгово-промышленного банка, Электробанка, Кооперативного,
Сельскохозяйственного и ряда других аналогичных центров, возникших по мере
развертывания нэпа.
Чем объяснялась такая линия? Орджоникидзе, мотивируя на XVI съезде
позицию ЦК ВКП (б), трактовал ее как путь к единому государственному банку с
его отделениями при каждой фабрике и волости. Дабы придать убедительность
своим словам, он цитировал Ленина, который еще в 1917 г. писал, что такой
единый Госбанк — "это уже девять десятых социалистического аппарата. Это
общегосударственное счетоводство, общегосударственный учет производства и
распределения продуктов, это, так сказать, нечто вроде скелета
социалистического общества".
Отсюда мы видим, как руководители страны понимали тогда характер новой
полосы развития советского общества. Вот и представлялось уже странным
сохранение акцизов, существование налогов, типичных для нэпа. Утверждалось
мнение о необходимости оставить несколько видов и сократить налоговый
аппарат, а заодно свести к минимуму и кредитную систему. К осени 1929 г.
численность сельскохозяйственных кредитных товариществ уменьшили по
сравнению с 1926 г. в три с лишним раза (осталось менее 3 тыс.). В одном из
принятых тогда постановлений ЦК ВКП (б) прямо ставилась задача "организации
планового продуктообмена между городом и деревней". Речь шла о заключении
договоров, с помощью которых (без участия денег) деревня дает городу
сельскохозяйственные продукты, а государство снабжает крестьян средствами
производства и предметами потребления.
В ту пору печать изобиловала статьями об отмирании денег, о переходе от
торговли к прямому безденежному распределению продуктов. Само существование
карточек трактовалось при этом не как вынужденная, временная мера, а как
ступень на пути к более высокой стадии развития экономики, к социализму.
Аналогично оценивалось решение, позволившее отныне только государству
(притом в централизованном порядке) продавать, точнее, распределять средства
производства.
Несколько позднее партийно-государственное руководство спохватится,
назовет это левым загибом, очередным забеганием вперед на местах. Но разве
не сам Сталин объявил на XVI съезде о вступлении СССР в период социализма?
Доказательством служили сведения о сокращении частного капитала. Главный
довод гласил: уже летом 1930 г. валовая продукция обобществленного сектора
превзошла объем продукции, полученной за его пределами. Так, вопреки прежним
заверениям генсек (теперь уже весьма открыто) демонстрировал свою давнюю
неприязнь к рыночным отношениям, товарно-денежным связям, к смешанной
экономике.
Курс на максимальное обобществление в городе и деревне,
огосударствление всех сторон экономической жизни набирал силу. Общее кредо
большинства членов Политбюро коротко изложил Молотов: "Ведь в этом,
собственно говоря, и заключается социализм — управлять государственным
хозяйством". Скачок к такому царству сталинская группа провозгласила альфой
и омегой своей политики. А раз так, вопрос о темпах, о сроках превращения
страны
из аграрной в индустриальную подчинял себе все остальное.
Форсированная индустриализация потребовала кардинальных перемен в
финансовой системе. Теперь все накопления изымались в госбюджет. Отпала
необходимость в тех вицах платежей предприятий государству, которые были
нормой в двадцатые годы. Вместо 86 видов платежей нормой стали всего два
вида отчислений: отчисления от прибыли и налог с оборота. В сочетании с
другими мерами это позволило правительству иметь огромные средства для
нового строительства, для бесплатного предоставления предприятиям фондов,
для узаконенного существования и развития нерентабельных предприятий и даже
планово-убыточных отраслей. Одновременно все звенья воспроизводства, все его
факторы, все его участники, все задания, ресурсы для их выполнения, нормы
оплаты труда — буквально все становилось объектом прямого централизованного
регламентирования. Особое значение в этих условиях приобретали такие
показатели, как досрочность выполнения заданий, превышение уровня роста к
предыдущему периоду.
Таким образом, в проведении индустриализации решающее значение
приобрели иные, чем в двадцатые годы методы. Существует мнение (которое
разделяют многие): в сложившихся тогда условиях, когда предстояло в одиночку
и в кратчайший срок создать технико-экономический фундамент социализма,
следовало на определенный срок отдать предпочтение административным методам.
Принимать эти суждения или отвергать? Сторонники утвердительного ответа
приводят немало фактов, которые характеризуют сдвиги на главном направлении.
Действительно, в 1930-32 гг. ВСНХ СССР сосредоточил внимание на тяжелой
промышленности (пищевые предприятия уже в 1930 г. перешли в ведение
Наркомснаба). Упор был сделан на ускоренное сооружение ударных объектов, к
их числу было отнесено всего 50--60 строек. В конечном счете они получили
почти половину средств, выделенных на сооружение примерно 1500 предприятий,
вошедших в строй в годы первой пятилетки. Из группы ударных объектов
Орджоникизде выделил 14 наиважнейших. Вместе взятые, они составляли менее
одного процента сооружавшихся предприятий, но именно они обеспечивались
лучше и полнее всех остальных, в том числе зарубежной техникой. Почти каждый
из таких первенцев индустриализации получил известность не только в СССР, но
и за его предела-
ми. Военная угроза, а потом война подтвердила необходимость такой
концентрации сил и средств народа. Примерно так размышляют сторонники
административной системы.
Как ни странно, но никто из них не замечает другого. Только первые
полтора — два года пятилетки дали некоторое превышение намеченного плана. А
ведь это как раз были годы, когда еще так или иначе действовали прежние
рычаги, характерные для нэпа. И хотя помехи нарастали, резервы были
значительны. На наш взгляд, они еще не изучены. Но вот началась полоса
волюнтаризма, требований увеличить объем производства в 1930 г. на 32 %, в
1931 г. еще больше — на 45--47 %. Соответственно ломалась вся система
управления, планирования, снабжения. Тем больше надежд возлагалось на прямое
насилие.
В феврале — марте 1931 г. началась новая волна раскулачивания. Для
руководства и контроля за ее осуществлением была создана специальная
комиссия во главе с заместителем председателя СНК СССР А. А. Андреевым.
Вначале спецпереселенцы (т. е. крестьянские семьи, высланные из своих
районов) направлялись в распоряжение тех хозяйственных органов, которые
давали на них заявки. Но вскоре комиссия Андреева упростила дело и передала
все хозяйственные, административные и организационные "заботы" о
спецпереселенцах в ведение ОГПУ. Отныне у выселенных крестьян появилась
"надежная прописка" — концлагери и поселки (уральские, сибирские,
дальневосточные), мало чем отличавшиеся от концлагерей.
Комиссия Андреева работала на полную мощность. Приведем для примера
протокол ее заседания от 30 июля 1931 г.
"Слушали: вопрос о дополнительных заявках на спецпереселенцев и
распределении их.
Постановили: ...Обязать ВСНХ в 3-дневный срок представить ОГПУ свои
окончательные заявки на спецпереселенцев;
удовлетворить заявку Востокстали на 14 тысяч кулацких семей, обязав в
2-дневный срок заключить с ОГПУ соответствующие договора;
— заявки Цветметзолото — на 4600 кулацких семей и Автостроя ВАТО --
на 5 тысяч кулацких семей — удовлетворить;
по углю удовлетворить заявки на спецпереселенцев: Востокугля — на 7
тысяч кулацких семей, по Кизелов-скому и Челябинскому углю на 4500 кулацких
семей принять условно;
по торфу принять условно заявку на 31 тысячу кулац-ких семей.
...В соответствии с этими заявками предложить ОГПУ произвести
необходимое перераспределение по районам и выселение кулаков".
Трудно сказать, насколько хорошо страна представляла себе масштабы
катаклизма. Но есть свидетельства, которые поражают своим проникновением в
суть происходившего. Сохранились письма, дневники, художественные
произведения, написанные современниками, очевидцами. Вдумайтесь еще раз в
название книги А. Платонова "Котлован", прочитайте рассказы В. Шаламова,
первый раз арестованного в 1929 г., или писателя О. Волкова. За рубежом
увидели свет воспоминания Д. Скотта, американца, работавшего на
строительстве Магнитки. По его подсчетам, свыше половины занятых составляли
ссыльные, спецпереселенцы, спецконтингент. Лишь единицы из них показались
ему "чужими", настроенными враждебно. К остальным он навсегда сохранил
добрые чувства, ибо вместе со всеми они работали безотказно и вопреки всем
своим бедам верили в смысл великой стройки нового общества.
Еще большим откровением волнуют записи академика В. И. Вернадского и
особенно письма академика И. П. Павлова в правительство. Всемирно известный
физиолог ставил в один ряд беды своего народа с фашизмом на Западе. Никакие
Днепрогэсы, писал он Молотову, который в 1930 г. заменил Рыкова на посту
председателя Совнаркома, не принесут пользу, если они возводятся усилиями
подневольных людей и делают свободного человека рабом.
Молотов посоветовал академику заниматься не политикой, а физиологией,
дескать, каждый должен быть профессионалом в своем деле.
Итоги первой пятилетки показали "компетентность" тех, кто стоял на
капитанском мостике государства.
До недавних пор миллионы советских людей убежденно считали, что первый
пятилетний план был выполнен досрочно, за 4 года и 3 месяца. Еще бы! Так
говорилось в официальных документах, в учебниках, ибо в январе 1933 г. об
этом заявил Сталин. Подводя итоги пятилетки, он с пафосом сообщил народу и
партии, что по выпуску валовой продукции промышленность, по существу,
выполнила план досрочно, причем тяжелая индустрия на 108 %. Данные о
двукратном увеличении объема произведенных товаров, конечно, впечатляли. Что
касается натуральных показателей (не в рублях, а в килограммах, тоннах,
метрах, штуках), то до них Сталин не снизошел. Стоило ли на фоне
глобальных выводов говорить о том, что ни по добыче угля или нефти,
выработке электроэнергии, выпуску тракторов, автомобилей, минеральных
удобрений, выплавке чугуна, стали и т. д, рубежи, утвержденные пятилетним
планом, не были достигнуты.
В катастрофическом положении находилась деревня. В ходе принудительной
коллективизации общая площадь посевов в стране заметно увеличилась (почти на
пятую часть), а валовой сбор зерна, урожайность, производство мяса и молока
по сравнению с 1928 г. резко уменьшились. Разорение оказалось настолько
сильным, что даже в 1936--1940 гг. валовая продукция сельского хозяйства по
существу осталась на уровне 1924--1928 гг., т. е. доколхоз-ной деревни
(средняя урожайность даже снизилась).
Принудительный труд никогда не давал высокую эффективность, а тем более
удовлетворение. Нарком обороны Ворошилов на встрече с украинскими
земледельцами вынужден был выслушать крик крестьянской души: "Эх, если бы мы
работали, ну, скажем, половину того, что раньше делали, то завалили бы всех
хлебом и не знали бы, куда его девать!". Значит, не могли не знать
руководители реального положения дел.
Они не просто знали. В начале 1933 г. Сталин подписал секретную
телеграмму, воспрещавшую любому ведомству публиковать иные цифры, касающиеся
итогов пятилетки, кроме официальных. Члены Политбюро дружно проголосовали за
такое предписание. Иначе пришлось бы сообщить, что в наихудшем положении
оказались предприятия, работа которых предопределялась состоянием сельского
хозяйства. Выпуск хлопчатобумажных тканей достиг лишь 59 % намеченного,
шерстяных тканей — 34 %, сахара-песка — 32 %. Хуже того, в 1932 г.
продукция этих отраслей по объему заметно уступала показателям кануна
пятилетки. Произошел серьезнейший спад, тяжело отразившийся на материальном
положении народа.
Но при подведении итогов Сталин уверял, будто в промышленности сделано
больше, "чем могли ожидать самые горячие головы в нашей партии". Далее
последовало ставшее знаменитым противопоставление: у нас не было — у нас
теперь есть... Прием логичный, убедительный, если, разумеется, сопоставление
научно. Но разве к началу пятилетки СССР совсем не имел черной металлургии
или станкостроения? А по производству электроэнергии, угля, нефтяных
продуктов "мы стояли на самом последнем мес-
те"? Однако именно так утверждалось с самой высокой трибуны; потом
множество раз, десятки раз переходило из книги в книгу, из учебника в
учебник, от одного поколения к другому...
Столь же прочно утвердилась и другая догма: вывод докладчика о том,
"что страна наша из аграрной стала индустриальной, ибо удельный вес
промышленной продукции в отношении сельскохозяйственной поднялся с 48 % в
начале пятилетки (1928 г.) до 70 % к концу четвертого года пятилетки (1932
г.)". Только в обстановке удушения гласности и процветания авторитарной
власти можно было беззастенчиво утверждать подобное, начисто уходя от
малейших упоминаний о тяжелом голоде, возникшем тогда отнюдь не стихийно и
поразившем уже значительную часть населения страны. Кроме того, цены на
продукцию земледелия и животноводства были в те времена искусственно
занижены, причем основательно. Индустриальная же продукция, прежде всего
предприятий группы "А", оценивалась много выше ее подлинной стоимости. А
общий объем сельскохозяйственной продукции, произведенной на исходе
пятилетки, был ниже, чем в 1928 г. Так ложь стала нормой жизни.
Сказанное не принижает масштабности перемен в сфере тяжелой индустрии.
История прежде не знала такого роста вложений в одну отрасль промышленности
за столь короткий срок. По официальным данным, за период с 1 октября 1928 г.
до 1 января 1933 г. затраты на ее развитие примерно на 45 % превысили
предварительно намеченные расходы. Но откуда же появились дополнительные
многомиллиардные средства? Вопрос тем более важный, что внутрипромышленные
накопления оказались намного меньше запланированных (с 1931 г.
промышленность стала нерентабельной и оставалась такой до конца десятилетия)
. Да иначе и быть не могло в условиях резкого (внепланового) расширения
фронта работ, массового вовлечения в производство миллионов вчерашних
крестьян, впервые попавших в город, на стройки, на завод.
Пришлось пойти на размещение новых больших займов среди населения: с 1
млрд. руб. в 1927 г. до 17 млрд. в середине 30-х годов. Крупнейшим
источником доходов стала продажа водки. Еще совсем недавно Сталин заверял,
что алкоголь, с помощью которого царская Россия имела полумиллиардный доход,
не будет в Советской России иметь распространения. Чуть позже он изменил
свою точку зрения: наивно, мол, думать, будто социализм можно
построить в белых перчатках. А в сентябре 1930 г. уже требовал: "Нужно,
по-моему, увеличить (елико возможно) производство водки. Нужно отбросить
ложный стыд и прямо, открыто пойти на максимальное увеличение производства
водки..." И это было сделано.
Важным источником явилась эмиссия. В 1930 г. денежная масса,
находившаяся в обращении, увеличилась в два с липшим раза быстрее, чем
продукция, произведенная отраслями промышленности группы "Б". Аналогичная
тенденция действовала до конца первой пятилетки со всеми вытекающими отсюда
инфляционными последствиями.
Экстраординарными мерами проводился экспорт зерна. До сих пор
существует мнение, будто данная статья вывоза играла особо важную роль в
обеспечении государства валютой для закупки техники. Статистика, однако, не
дает подтверждений. Наибольшую выручку за вывоз хлеба удалось получить в
1930 г. — 883 млн. руб. В тот же год продажа нефтепродуктов и
лесоматериалов дала более 1 млрд. 430 млн. руб. Пушнина и лен добавили еще
почти полмиллиарда и т. д. В последующие годы цены на зерно упали на мировом
рынке. Экспорт большого количества хлеба в 1932--33 гг., когда голодный мор
косил советских людей, суммарно дал всего 389 млн., а продажа лесоматериалов
— почти 700 млн., нефтепродуктов — еще столько же. Вывоз пушнины в 1933 г.
позволил выручить средств больше, чем за хлеб.
Подобные факты заставляют еще раз подумать над тем, как Сталин,
Молотов, Каганович и другие политики изыскивали средства на нужды
индустриализации. В 1926 г. генсек убеждал партию и народ, что нравы
поме-щичье-буржуазной России ("Сами недоедим, а вывозить будем") ушли в
прошлое. Он и позднее регулярно говорил о преимуществах социалистической
индустриализации, связанных, в частности, с неуклонным ростом благосостояния
рабочих, всех трудящихся. Какая же катастрофа вынудила его изменить мнение в
годы пятилетки, особенно в 1932--33 гг.? Неуемное желание поддерживать
провозглашенные темпы? Но выручка за хлеб уже не могла ничего изменить, а
сохранение зерна внутри страны в тот трагический час спасло бы жизнь многим
нашим людям.
Напрашивается и другая тяжелая мысль. Зерно изымалось у крестьянства по
баснословно низкой цене, а увеличение экспорта нефтепродуктов и других видов
прибыльной продукции требовало иных расходов и усилий. Вот и шли по линии
наименьшего сопротивления. А ведь пони-
мали, что это преступление, и скрывали его тщательно. Ни в одной из
газет того времени о голоде не было сказано ни одной строчки. Даже теперь
исследователи с трудом изыскивают в архивах сведения для выявления подлинных
потерь.
Давно пора отказаться от мифа об опасности иностранной интервенции.
Потенциально военная угроза сохранялась. Но кто и как мог реализовать ее на
рубеже 20--30-х годов? Сталин пытался разыграть эту карту. В секретном
письме Менжинскому, указывая, кого нужно арестовать и как допрашивать
будущих участников процесса Промпартии, он требовал создать такой сценарий,
чтобы в глазах советских людей инициаторы готовящейся агрессии были связаны
с английским и французским правительством. Кроме того, генсек высказал мысль
о возможности военного союза Польши с Латвией, Эстонией и Финляндией против
СССР. А в итоге расходы на оборону оказались единственной графой в
пятилетнем плане, по которой контрольные цифры были выше отчетных данных об
исполнении.
Современный анализ первой пятилетки (а значит и той системы, которая
тогда утвердилась) только начинается. Однако в любом случае приверженцы
административно-командных методов не поставят под сомнение догмы, которые
позволили "отбросить нэп к черту" и превратить СССР в монополистический
концерн, руководство которого является одновременно и властью и
собственником, а народное хозяйство развивается в рамках единого
директивного плана. Они и сегодня отстаивают эти принципы. Вчитайтесь:
"Приоритет идеологии над экономикой — это не мелочь, не частность, не
волюнтаризм, не глупость тех или иных руководителей — это суть той модели,
с которой мы жили, ее устои".
Это было сказано в 1990 г. после пяти лет перестройки, сказано
тогдашним Председателем Совета Министров СССР. Спору нет, речь идет не о
частностях. Оставим в стороне и вопрос о глупости отдельных руководителей.
Но никак нельзя согласиться с главным, ибо приоритет идеологии над
экономикой — это и есть волюнтаризм. Вполне возможно, что, подобно
процитированному премьеру, Сталин в глубине души думал то же самое, но вслух
бы говорить не стал, хотя именно он и утвердил в жизни народов СССР модель,
дожившую до 90-х годов.
Доказывать, что субъективное начало стоит выше объективных факторов?
Отрицать марксистский тезис,
согласно которому общественное бытие определяет общественное сознание?
Жизнь заставила его считаться и с реальным опытом. Надо полагать, он
навсегда запомнил поездку в Сибирь, войну с единоличным крестьянством,
невиданное ранее разбазаривание средств, распыление ресурсов, штурмовщину,
карточки и голодный мор в мирное время. Экономика оказалась в положении
лошади, которую заставили везти непосильный груз. Трудовой порыв
передовиков, соревнование, борьба за укрепление дисциплины позволили только
локализовать некоторые трудности, но не предотвратить общий срыв. Темпы
развития индустрии быстро упали с 23,7 % в 1928/29 гг. до 5 % в 1933 году.
Нет, он ни в коей мере не был сентиментальным человеком. Политику
ускоренных темпов Сталин сам назвал "подхлестыванием страны" в интересах
социализма. Так и сказал: "партия подхлестывала страну". Кризис стал
реальностью. Уже в 1931 г. пришлось ослабить вожжи, пойти на обходный
маневр. Призывы к свертыванию товарно-денежных отношений прекратились. Потом
была разрешена свободная колхозная торговля; промышленные предприятия тоже
получили право реализации сверхплановой продукции. Появилось даже выражение
— "неонэп". Административно-репрессивная система довольно быстро придушит
подобные "вольности". Но она и потом не раз будет прибегать к мероприятиям,
открывающим дорогу экономическим рычагам. А мы до сих пор спорим о том,
возможны ли были альтернативы...
При составлении плана второй пятилетки Сталин, которого даже члены
Политбюро теперь называли между собой "хозяином", обещал обойтись без
подхлестывания. В 1933--1937 годах прирост продукции должен был составить в
среднем 16,5 % в год, т. е. намного меньше, чем в первой пятилетке. Причем
отрасли группы "Б", т. е. предприятия, выпускающие предметы потребления,
должны были по темпам роста заметно превзойти отрасли группы "А", т. е.
тяжелую промышленность. На словах это мотивировалось переходом к новому
этапу социалистического строительства. На деле было обусловлено острой
необходимостью усиления внимания к социальным вопросам, к подъему жизненного
уровня трудящихся.
Планы и теперь неоднократно менялись, подвергались корректировке, но
прежнего произвола, как правило, не было. В годы второй пятилетки Г. К.
Орджоникидзе (в 1930 г. он возглавил ВСНХ СССР вместо В. В. Куйбыше-
ва, ставшего председателем Госплана СССР) стал гораздо более
реалистично оценивать хозяйственные ситуации, возможности экономики в целом.
Работники ВСНХ больше не ратовали за увеличение выплавки чугуна "любой
ценой". Нередко их руководитель шел даже на уменьшение ряда заданий.
Технократический подход, затратный метод сохранялись, но уже не говорили:
"Сначала завод, а потом город", сначала — станки, уголь, нефть, а потом,
дескать, будем заботиться о жилье и школах (экономия на этом еще совсем
недавно считалась нормальной). Качественно новым стало отношение к
соревнованию, к материальному стимулированию.
Прежний лозунг "Техника решает все!" не оправдал себя. Он отражал
технократические представления о предприятиях-гигантах, конвейерных линиях,
о всесилии машин и приближении эры роботов, автоматов, "кнопочной"
цивилизации. Важность стационарного обучения, роста производственной
квалификации и общей культуры явно недооценивались. Не случайно наркому
просвещения А. Луначарскому и всей его коллегии, защищавшей эти принципы,
пришлось уйти в отставку.
Массовые поломки оборудования, крайне медленное освоение новых
механизмов, низкая культура труда основной массы рабочих — вчерашних
крестьян усугубляли общие трудности возведения заводов и фабрик,
строительства поселков и городов. И хотя об ударниках первой пятилетки
написано немало, вряд ли читатель быстро назовет двух-трех героев труда того
периода. Зато легко перечислить новостройки конца 20-х начала 30-х годов:
Днепрогэс, Уралмаш, Магнитка, Турксиб, Комсомольск-на-Амуре и т. д. А теперь
попробуйте с такой же легкостью вспомнить бастионы индустрии, построенные во
второй пятилетке или в третьей. Получилось?
Ситуация сразу изменится, как только заговорим о новаторах. Стаханов,
Бусыгин, Гудов, Кривонос, Мария и Дуся Виноградовы, Демченко, Борин...
Ничего удивительного нет. Теперь на всю страну гремел призыв "кадры решают
все!" И уже со школьной скамьи дети запоминали имена первых Героев
Советского Союза (звание ввели в 1934 г.), лучших стахановцев (движение
началось в 1935 г.), покорителей Северного полюса, летчиков, проложивших
маршрут СССР — Америка, депутатов, избранных в Верховный Совет СССР в 1937
г., и т. д.
То был, конечно, не стихийный, а сознательно организованный поворот к
человеку. Партия поднимала престиж
труженика, передовика производства, ударника колхозных полей. Приоритет
остался за городом. В деревне все еще продолжалось крушение старого
хозяйственного уклада, шла беспощадная ломка вековых традиций. Здесь
наиболее болезненно сказались выселения и голод 1932-- 1933 гг. В
промышленных же центрах миллионы людей повседневно приобщались к труду и
быту производственных коллективов, к практике партийных, профсоюзных,
комсомольских организаций. Горожанин, в отличие от крестьянина, имел
паспорт, получал зарплату и продовольственные карточки, пользовался правом
на нормированный рабочий день, на выходные, на ежегодный отпуск и т. д.
Главное же — он, как правило, был не просто свидетелем, но и участником
созидательного процесса, что особенно важно было для молодежи, численно
преобладавшей на большинстве заводов и фабрик.
Все это дало свои плоды. В строй вступило еще 4500 крупных предприятий.
Подъем производительности труда (она выросла вдвое) стал решающим фактором
роста производства, произошло усиление его интенсификации. Валовая продукция
увеличилась в 2,2 раза при сравнительно небольшом увеличении численности
рабочих и служащих.
Важным результатом продолжения политики индустриализации стал сдвиг в
преодолении технико-экономической отсталости СССР. За годы второй пятилетки
наша страна, по существу, прекратила ввоз сельскохозяйственных машин и
тракторов, покупка которых за рубежом в предыдущую пятилетку обошлась в 1150
млн. рублей. Столько же средств было тогда истрачено и на хлопок, теперь
также снятый с импорта. Затраты на приобретение черных металлов с 1,4 млрд.
рублей в первой пятилетке сократились в 1937 г. до 88 млн. рублей. Торговый
баланс СССР к исходу второй пятилетки стал активным и принес прибыль.
Фиксируя общие сдвиги и достижения, приходится признать, что широко
известные выводы о досрочном выполнении плана второй пятилетки истине не
соответствуют. Как и прежде, руководство вновь шло на приукрашивание общей
картины, правильнее сказать, на искажение полученных результатов. По
подсчетам экономистов, это относится не только к данным об увеличении
национального дохода и подъеме материального уровня жизни трудящихся, их
потреблении. Проанализировав 46 важнейших показателей плана, намеченного на
1933--1937 годы,
исследователи пришли к печальному выводу о том, что только по 10 из них
задания были выполнены. Если же взять полный набор показателей, то уровень
выполнения составит примерно 70--77 процентов.
Вопреки запланированному, промышленность группы "Б" не превзошла по
темпам роста отрасли группы "А". Как и в первой пятилетке, лидером
оставалась тяжелая индустрия. Все основные силы и средства направлялись
сюда. Но именно так и хотел Сталин. Правда, на словах он охотно развивал
тезис о росте благосостояния трудящихся. На практике же действовал иначе.
Примечательны в этом отношении его замечания на статью Н. И. Бухарина
"Экономика советской страны", подготовленную для печати в середине 30-х гг.
Будем откровенны: статья напоминает панегирик в честь выдающихся достижений
политики партии. Тем не менее Сталин посчитал, что автор не видит
принципиальной разницы между фондами тяжелой и легкой промышленности, и он
тут же проучил Бухарина. Суть индустриализации, соль проблемы, писал Сталин,
состоит в развитии производства средств производства, во всемерном создании
фондов тяжелой промышленности. Не менее симптоматично и другое наставление
вождя: никто даже думать не должен, будто эта политика проводится за счет
какого-либо ущемления группы "Б" или сельского хозяйства.
Как тут не вспомнить народную поговорку: чует кошка, чье мясо съела.
Поговорка окажется вдвойне уместной, если мы расскажем о выступлении
Генерального секретаря на совещании по вопросу о коллективизации, которое
состоялось в июле 1934 г. Оно преотлично показывает сталинское видение
взаимосвязи политики индустриализации и процессов реконструкции сельского
хозяйства. Разбирая речи выступавших, Сталин особенно подробно рассмотрел
предложение о строительстве в колхозах подсобных предприятий. "Вы знаете,
чем это пахнет?" — обратился он к собравшимся. И, не выбирая выражений,
желчно разъяснил: "Для чего нам нужны колхозы? Для полеводства и
животноводства. Если поставить вопрос о подсобных предприятиях, то о
животноводстве забудут. Если вы хотите фабрики, заводы открыть, то это
глупость. Откуда же вы рабочих получите в городах? Здесь другого источника
нет, чтобы брать рабочих в город. Откуда вы их получите, если у колхозов
дела пойдут лучше. А они пойдут лучше, и вы его палкой не вытащите из
колхоза. Вы это знаете? У нас ведь страна, где безработицы нет,
излишних рабочих нет. У нас страна колхозная. Если колхознику дать
вполне достаточную обеспеченность, то он никуда на завод не пойдет, а вот на
подземельные работы их и на аркане не затащишь. А вы говорите о том, что в
колхозе фабрики, заводы открыть".
Грозное предостережение "хозяина" произносилось в условиях, когда
паспортный режим, введенный на рубеже 1932--1933 г., административной стеной
отделял деревню от города, ибо паспорта предназначались для жителей городов
и рабочих поселков. Даже после отмены в 1935 г. карточной системы,
охватывавшей лишь горожан и обрекавшей крестьян на самообеспечение,
положение последних мало изменилось. Труд колхозников деньгами почти не
оплачивался.
Таким образом, прежний, давнишний взгляд на крестьянство не менялся.
Деревня воспринималась прежде всего как поставщик дешевого зерна и массовый
источник дешевой рабочей силы. С помощью налогов и административных мер к
исходу 30-х годов единоличные крестьянские хозяйства как товаропроизводители
практически были изжиты. Не успела деревня опомниться от репрессий и голода
начала 30-х годов, как она попала под власть политотделов МТС,
просуществовавших, правда, недолгий срок (1933--1934 гг.). В 1937 г.
прокатилась волна выявления "кулацких банд". На рубеже 30--40-х гг. грянуло
уничтожение хуторов; число ликвидированных достигло 816 тысяч.
Во имя чего же проводилась такая коллективизация? Помня о рамках
данного очерка, посоветуем читателю найти работы историка Н. В. Тепцова,
изданные уже в наши дни. Пожалуй, лучше других он сумел показать трагедию,
вызванную попыткой перескочить через ступени зрелости сельской экономики,
"обмануть" законы общественного воспроизводства, проигнорировать интересы
самих производителей, т. е. крестьян. Разве это не классический пример
подчинения экономики приоритету идеологии? Не здесь ли истоки многих бед,
мешающих нормально кормить советский народ на исходе XX века?
Если же взглянуть на проблему глазами Сталина, политика коллективизации
блестяще себя оправдала. Валовые сборы зерна упали с 73,3 млн. т в 1928 г.
до 67,6 млн. т в 1934 г., а государственные заготовки соответственно выросли
с 10,8 млн. т до 22,7 млн. т. Главная задача была решена. И можно забыть про
"перегибы", скрыть от народа правду о голоде, недоедании, искалеченных судь-
бах, объяснить это трудностями роста, происками классового врага...
Железным остается довод: индустриализацию провели, войну выиграли. Знакомая
логика — сталинская. Помните, как генсек виртуозно подводил итоги первой
пятилетки? Речь шла о тяжелой индустрии, колхозах, о темпах. Про человека
даже не вспомнили. Точно так же суммировались результаты великого скачка в
1946 г. На первый план снова вышли данные о металле, нефти, угле, зерне и т.
д. Как и много лет назад торжествовал принцип: не экономика для человека, а
человек для экономики.
Российская история и прежде знавала нечто подобное. Вспомним времена
Петра I. По образному выражению Ленина, он пытался варварскими мерами
вырвать страну из варварства. Но царь не обещал народу светлого будущего, не
утверждал, что жить становится веселее и лучше. Не брезгуя никакими
средствами, Петр укреплял свою власть и создавал мощную империю.
Воздадим должное Сталину. Под его началом удалось сделать больше. За
период с 1928 по 1941 гг. в строй вступило примерно 9 тыс. крупных
промышленных предприятий, т. е. 600--700 ежегодно. В короткий срок вырос
потенциал, который по отраслевой структуре, техническому оснащению,
возможностям производства важнейших видов орудий труда находился в основном
на уровне показателей, типичных для развитых стран. Впервые был налажен
массовый выпуск самолетов, грузовых и легковых автомобилей, тракторов,
комбайнов, синтетического каучука, разного рода оборудования,
предназначенного прежде всего для дальнейшего развертывания тяжелой
индустрии, повышения военной мощи СССР.
Эти сдвиги хорошо известны. Куда меньше рассказывается о том, что
политика индустриализации несравненно меньше затронула другие отрасли
экономики. По-прежнему ручной труд преобладал в строительстве, в сельском
хозяйстве. Несмотря на многочисленные заверения, должного развития не
получила легкая промышленность. Совсем мало внимания уделялось
инфраструктуре — сооружению дорог, элеваторов, складов.
Раньше считалось аксиомой, что бурный рост народного хозяйства
кардинально изменил не только условия труда, но и быт советских людей. Сам
факт увеличения численности рабочих и служащих с 9 млн. в 1928 г. до 23 млн.
в 1940 г. рассматривался как признак подъема благосостояния (число
промышленных рабочих выросло с 4 до
10 млн. человек). В тени остались другие сведения. На исходе 30-х годов
на одного горожанина приходилось жилой площади меньше, чем даже до
революции. Большинство заселяло коммунальные квартиры, бараки, подвалы;
сохранялись и землянки. Детская смертность намного превысила показатели
конца 20-х годов.
Тяжелое впечатление оставляют данные о питании. В 1935 г., когда
отменялась карточная система, из 165 млн. горожан только 40 млн. получали по
карточкам хлеб, мясные продукты — 6,5 млн., масло — всего 3 млн. человек.
Что же потребляли остальные горожане? Существовали государственные
коммерческие магазины. В 1933 г. зарплата промышленного рабочего составляла
в среднем около 125 руб. в месяц. Килограмм пшеничного хлеба стоил в таком
магазине 4 рубля, мяса — от 16 — до 18, колбасы — 25, масла — от 40 до
45 рублей.
Положение несколько изменилось после отмены карточной системы. Однако и
в конце 30-х годов на душу населения мяса и зерна приходилось меньше, чем до
начала сплошной коллективизации. Розничные цены в эти годы росли почти вдвое
быстрее нежели зарплата промышленного рабочего.
Естественно, газеты писали совсем о другом образе жизни. Изобиловали
очерки о новостройках, зажиточных колхозах, новаторах, о славных
пограничниках. Из года в год нарастала тема вредительства, шпионажа. После
убийства Кирова нормой стали политические процессы, небывало массовые
репрессии. Троцкистов, бухаринцев, прочих "врагов народа" искали буквально
во всех общественных организациях, на каждом предприятии. Невозможно было
верить, но арестованные коммунисты, известные партийные деятели,
военачальники, директора заводов сознавались в преступной деятельности. А
рядом печатались сообщения о происках Гитлера и Муссолини, о гражданской
войне в Испании, о боях на озере Хасан и в районе Халхин-Гола. Новая мировая
война становилась реальностью.
Все это обрушилось на страну, где даже по переписи 1939 г. почти 90 %
работавших людей имели начальное образование или вообще никогда не учились в
школе. Каждый пятый человек старше 50 лет совсем не умел читать и писать. А
в зоне радиовещания проживала лишь шестая часть всего населения СССР.
Менее четверти века отделяли страну от империи Романовых, где веками
существовало самодержавие,
крепостное право; психология масс формировалась под эгидой церкви и
царистской идеологии. Поистине нужно было обладать петровским характером и
своеволием, чтобы попытаться одним скачком вырвать 150 миллионов людей из
прежнего образа жизни и встать вровень с западным миром. Сталин превзошел
Петра по всем статьям. И дело не только в его личности.
Административно-командная система, созданная большевиками, переросла в
тоталитарную и добилась того, о чем не могла и мечтать бюрократия времен
табели о рангах.
Правящая партия не ограничилась пересмотром заданий первой пятилетки. В
1931 г. Сталин заявил, что наша страна отстала от развитых капиталистических
государств на целое столетие. Он не ограничился такой постановкой вопроса и
призвал советский народ ликвидировать этот разрыв за 10 лет, иначе "нас
сомнут".
Еще дальше пошел Председатель Совнаркома Молотов. Тогда же,
руководствуясь указанием вождя, он заявил о необходимости "в течение этого
десятилетия, и во всяком случае не позднее, догнать и перегнать в
технико-экономическом отношении передовые капиталистические страны".
Дальнейшее известно. Нас не смяли. Весь мир признает решающую роль
советского народа в разгроме фашизма. Но разве за 30-е годы был преодолен
разрыв между СССР и странами Запада? При всей масштабности промышленного
преобразования, ставшего реальностью в это десятилетие, до рубежей,
провозглашенных Сталиным и Молотовым, было слишком далеко. В 1939 г. на
XVIII съезде ВКП(б) речи, произнесенные в 1931 г., уже никто не вспоминал. В
докладах приводилось множество показателей, свидетельствовавших о
значительном отставании СССР в сфере экономики. И тут же снова выдвинули
задачу догнать и перегнать. Молотов, нимало не смущаясь, говорил даже о
более чем вековой отсталости России и ратовал за то, "чтобы разжечь
стремление к ускорению темпов роста промышленности, особенно тяжелой
промышленности".
В целом политика подхлестывания не прекращалась. Принимались новые
решения, плодились хозяйственные наркоматы, штат чиновников в центре и на
местах разбухал. Но даже они начинали понимать слабости затратного
механизма, опасность чрезмерной централизации, излишнюю директивность
планов. Не помогло и ужесточение трудовой дисциплины, удлинение в 1940 г.
рабочего дня,
введение шестидневной рабочей недели. Фондоотдача оборудования
фактически оставалась такой же, как и в 1928 г. Сохранившиеся в архивах
материалы показывают, что даже накануне войны сельское хозяйство, едва
вернувшись к показателям доколхозной деревни, вносило в национальный доход
страны больше, нежели промышленность. Следовательно, сталинский тезис о
превращении Росси...
