Наше Отечество (опыт политической истории, часть II)
страница №3
...нную стихиейсвободной торговли и товарообмена наряду с усиливающимися элементами
принудительного изъятия продуктов у крестьян, прообразами будущих
продовольственных отрядов. Она объективно содержала в себе основу для разных
вариантов последующего развития продовольственной политики. Как справедливо
считал в то время Н. Суханов, проблема извлечения хлеба из деревни есть не
что иное, как проблема организации товарообмена. Весной 1918 года идею
товарообмена разделяли почти все, но на практике она получала различное
толкование и применение. В концепцию товарообмена, которую разрабатывало
Советское правительство, явно примешивались элементы классовых и
идеологических установок новой власти.
26 марта Совнаркомом был принят и начал ускоренно воплощаться в жизнь
декрет об организации товарообмена. Однако вскоре стало очевидно, что он не
приносит желаемых результатов и причина тому заключалась отнюдь не в
отсутствии достаточного количества товаров, как иногда склонны считать
историки. Товаров на периферию было двинуто огромное количество. М. И.
Фрумкин, известный продовольственник, свидетельствовал, что в Сибири не
успевали разгружать вагоны, в Омском узле образовалась пробка из товарных
маршрутов. Также усиленно отправлялись товары в южные и поволжские губернии.
Фрумкин, который одно время в качестве члена Коллегии Наркомпрода
непосредственно занимался вопросами товарообмена, впоследствии признавал,
что по существу товарообмена не было. Специальная инструкция Наркомпрода к
декрету 26 марта упраздняла его. Индивидуальный обмен с отдельными
крестьянскими хозяйствами воспрещался. Не допускалась покупка хлеба у
каких-либо организаций. Товары отпускались по волостям или районам для
равномерного распределения среди всех граждан в случае сдачи хлеба всей
волостью или районом. К делу должна была быть привлечена деревенская
беднота, которая, само собой разумеется, хлеба не имела. Другими словами,
товар служил не орудием обмена, а премией бедноте за содействие в выкачке
хлеба от более крепких хозяйств.
"Вся постановка товарообмена исключала возможность проведения
государством товарообменных операций,-- писал Фрумкин. — Мы можем только
установить попытку государства использовать снабжение товарами крестьянства
в целом для усиления заготовок в принудительном порядке". Иначе говоря,
правительство интересовало в первую очередь не развитие экономических
отношений, а развитие социальной революции в деревне. Такая политика,
разумеется, не могла накормить городское население. Товарообмен был брошен
под ноги принципу классовой борьбы, что вскоре нашло четкое и
недвусмысленное выражение в серии майских и июньских декретов о
продовольственной диктатуре и комбедах.
3 марта 1918 года в Брест-Литовске был подписан мир с Германией, а
вскоре с 10 на 11 марта произошло событие не менее значительное — Советское
правительство покинуло Петроград и переехало в Москву.
Внешне переезд этот оправдывался сохраняющейся
опасностью германской агрессии, но возможно существовали и другие не
менее веские причины. С конца 1917 года партия большевиков начала постепенно
утрачивать поддержку в "колыбели революции". Октябрьские революционные массы
становились все более ненадежной средой для правительства. Весной
восемнадцатого Ленин уже перестал доверять матросам. Питерские рабочие были
потрясены расстрелом рабочих манифестаций в день открытия Учредительного
собрания. После расправы с демонстрантами петроградские заводы охватило
чрезвычайное возбуждение. На 8-тысячном митинге Обуховский завод постановил
отозвать из Советов своих депутатов-большевиков и избрать других,
красногвардейцев-обухов-цев вернуть к мирным занятиям. Аналогичные резолюции
были вынесены на Семянниковском, Александровско-Паровозостроительном
заводах, заводе Варгунина, Старый Леснер, Эриксон, Поля, Максвела,
Николаевских ж.-д. мастерских и других предприятиях столицы.
Москва к этому времени представляла собой несравненно более спокойное
место. Очень важно заметить, что в начале 1918 года т. н. Московская
область, в которую входили губернии центральной России со своим фактическим
правительством в Москве, была достаточно автономна от Петрограда и
Совнаркома. Президиум Моссовета принимал постановления, в которых прямо
указывал Совету Народных Комиссаров на "недопустимость вмешательства
Петрограда в распоряжения Моссовета".
Расстрелы Красной гвардией рабочих манифестации 5-го, а также 9 января
в Москве несколько отрезвили руководство Моссовета, и в дальнейшем оно
предпочитало проводить более мягкую политику в отношении оппозиционно
настроенных рабочих и их партий. Моссовет не поощрял расстрелы
красногвардейцами на месте воров и спекулянтов, отрицательно относился к
практике повальных обысков и реквизиций продовольствия у обывателей и вообще
как-то пытался сдержать волну анархии и беззакония. А. И. Рыков, стоявший во
главе продовольственного ведомства в Москве, оказался способным
руководителем и в феврале-марте сумел наладить товарообмен с Югом и так
поставить снабжение Москвы продовольствием, что там уже всерьез подумывали о
существенном увеличении пайка населению. Словом, Москва с ее Кремлем
представлялась более удобным местом для передышки после Бреста и подготовки
нового этапа социалистической революции.
После переезда В. И. Ленин начинает пересматривать направление главного
удара. В апрельской работе "Очередные задачи Советской власти" он требует
"приостановить" наступление на капитал и пойти на временный компромисс с
буржуазией.
В серии последующих выступлений и публикаций Ленин продолжает развивать
свою идею, вновь обращаясь к понятию "государственного капитализма", смысл
которого он видит прежде всего как в способе борьбы с "чистым" капитализмом,
частной собственностью и торговлей. "Да, мелкие хозяйчики, — говорит Ленин
на заседании ВЦИК 29 апреля, — мелкие собственники готовы нам, пролетариям,
помочь скинуть помещиков и капиталистов, но дальше пути у нас с ними разные.
Они не любят организации, дисциплины, они — враги ее. И тут нам с этими
собственниками, с этими хозяйчиками придется вести самую решительную,
беспощадную борьбу". Мелкие хозяйчики — это крестьяне.
Итак, задача поставлена — беспощадная борьба с крестьянством и главным
орудием этой борьбы является система госкапитализма. "Хлебная монополия,
подконтрольные предприниматели и торговцы, буржуазные кооператоры", — так
Ленин обозначает круг этой системы в работе, опубликованной в мае, в дни,
когда обсуждается и принимается декрет о продовольственной диктатуре.
Реакция на новую программу в Советах была неоднозначная. Некоторые
эсеры даже приходили к выводу, что Ленин идет на союз с буржуазией против
крестьянства. Но скорее всего, линия, выработанная весной 1918 года,
заключалась в попытке некоего компромисса с буржуазией, обуздания стихии в
городе и направления энергии изголодавшихся рабочих масс против мелких
деревенских хозяйчиков. Серия майских и июньских декретов, положивших начало
политике продовольственной диктатуры, по своему объективному значению далеко
выходила за рамки продовольственного законодательства и имела определяющее,
ключевое значение для всего последующего хода событий и становления
всеобъемлющей системы военного коммунизма.
Декрет ВЦИК и СНК от 13 мая о чрезвычайных полномочиях Народного
комиссара по продовольствию по сути дублировал уже известное по семнадцатому
году постановление Временного правительства о государственной хлебной
монополии, объявляя, "что ни один пуд хлеба не должен оставаться на руках
держателей, за исключе-
нием количества необходимого для обсеменения их полей и на
продовольствие их семей до нового урожая". Однако советский декрет был более
суров, предусматривая самые жесткие репрессивные меры во исполнение
монополии вплоть до "применения вооруженной силы в случае оказания
противодействия отбиранию хлеба и иных продовольственных продуктов".
Декрет 13 мая и последовавшие в его развитие ряд постановлений об
организации вооруженных рабочих продотрядов и декрет от 11 июня о комитетах
деревенской бедноты внесли качественно новый элемент в отношения центральной
власти и деревни. Нарком Цюрупа 9 мая в докладе В ЦИКу откровенно заявлял,
что "у нас нет другого выхода, как объявить войну деревенской буржуазии".
Чтобы окончательно развеять сомнения аудитории, в заключительной речи он еще
раз подчеркнул: "Я желаю с совершенной ответственностью заявить, что речь
идет о войне, только с оружием в руках можно получить хлеб".
ЦК большевиков сделал окончательный выбор: "Только в том случае, если
мы сможем расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря, если мы
сможем разжечь там ту же гражданскую войну, которая шла не так давно в
городах... только в том случае мы сможем сказать, что мы и по отношению к
деревне сделаем то, что смогли сделать для городов" (? !), — призывал
Свердлов 20 мая во ВЦИКе в докладе по организации комбедов.
4 июня Троцкий со свойственной ему прямотой провозгласил: "Наша партия
за гражданскую войну. Гражданская война уперлась в хлеб... Да здравствует
гражданская война".
План вооруженного похода и разжигания гражданской войны в деревне
вызвал ожесточенное сопротивление со стороны эсеро-меньшевистской оппозиции
в Советах. Они предупреждали, что попытка решить продовольственный вопрос
путем гражданской войны окончится таким же крахом, как окончилась
катастрофой для промышленности уже испробованная гражданская война в городе.
Нужна не война, а организация, говорили они и предлагали опереться на
представительные крестьянские Советы, на восстановление демократического
строя и в конечном счете настаивали на созыве Учредительного собрания.
В самой большевистской партии многие также с сом-
нением относились к идее войны как способу решения экономических задач.
Весной 1918 года Каменев, Рыков, бывший меньшевик Ларин и некоторые
другие ответственные государственные работники выступили в Совнаркоме против
введения продовольственной диктатуры. Рыков, будучи в то время помимо
председателя Президиума ВСНХ еще и Московским областным продкомиссаром, как
известно, имел личный опыт в организации товарообмена с хлебными губерниями,
который позволял ему с полным основанием критически отнестись к проекту
проддиктатуры. В свое время, отчитываясь в Моссовете, он утверждал, что
"объяснять недостаток продовольствия гражданской войной на Юге... совершенно
не приходится". "В Полтавской губернии при помощи крестьянских Советов, --
рассказывал он, — дело так наладилось, что мы в течение 10 дней отправили
почти до 2000 вагонов, причем каждый день отправляли больше предыдущего".
Рыков был сторонником централизации продовольственного дела, но считал, что
вести экономическую политику штыком — это безумие.
Но чисто экономические расчеты не имели решающего значения.
Продовольственная политика весны 18-го была тесно увязана с
социально-политическими задачами разрушения системы капитализма, основной
базой которого теперь были признаны зажиточные крестьяне. Кроме того,
вооруженный поход в деревню и разжигание гражданской войны было лишь первой
целью. Вторым направлением удара законодательства о продовольственной
диктатуре были сами Советы.
В этот период между центральной властью и губернскими Советами
обострились противоречия. В марте — мае Советы Саратовской, Самарской,
Симбирской, Астраханской, Вятской, Казанской, Тамбовской и др. губерний, где
подавляющее большинство делегатов представляло интересы крестьянства,
приняли постановления об отмене твердых цен на хлеб и разрешении свободной
торговли. Это был бунт против экономической политики большевиков. Реакция из
Москвы последовала — в виде декрета 13 мая о чрезвычайных полномочиях
Народного комиссара по продовольствию и особенно декрета ВЦИК и СНК от 27
мая о реорганизации Наркомпрода и местных продовольственных органов.
Последним устанавливалось подчинение всех губернских и уездных продорганов
не местным Советам, а непосредственно Наркому продоволь-
ствия, который также получал право в случае необходимости отменять
постановления Совдепов и входить во ВЦИК с предложением о предании их суду.
Тем самым был сделан первый шаг по упразднению Советской власти на
местах и концентрации властных функций в Центре. Вскоре по пути,
проложенному Наркомпродом, двинулись ВСНХ, военное и другие ведомства,
установившие свою вертикальную систему подчинения и ограничив роль органов
советской власти к минимуму.
Оппоненты большевиков назвали декрет 27 мая "банкротством идеи
Советов". При обсуждении его проекта во ВЦИКе меньшевик Абрамович произнес
слова, которые заставляют задуматься: "Вам (большевикам) приходится
возвращаться к старой, испытанной бюрократизации, вам приходится передать
всю страну в руки центральной бюрократии, т. е. другими словами вы
доказываете этим новым проектом только то, что Россия сейчас не способна
управляться методом обыкновенной человеческой демократии, что она не
способна управляться путем вашей советской демократии и, что, следовательно,
она и может управляться только как встарь, бюрократическим аппаратом...".
После событий мая — июня сосуществование большевиков и левых эсеров в
органах государственной власти стало обоюдонетерпимым. Большевики,
фактически оставившие идею власти Советов, последовательно шли по пути
государственного централизма, им не нужны были малонадежные попутчики, им
был нужен дисциплинированный исполнительный аппарат, подчиненный железной
воле Центра. Пора заигрывания с крестьянством путем привлечения эсеров в
правительство также закончилась, крестьянству была открыто объявлена война.
В свою очередь левым эсерам после провозглашения вооруженного похода в
деревню также не осталось места для очередного компромисса с большевиками. С
обеих сторон началась активная подготовка к разрыву отношений, который
произошел в форме известного мятежа левых эсеров 6--7 июля, во время V
Всероссийского съезда Советов.
V съезд Советов был отмечен еще одним знаменательным событием. По
иронии судьбы именно в тот момент, когда вопрос о Советской власти
объективно был уже закрыт, принимается первая Советская конституция, где
декларировалось, что вся власть в центре и на местах принадлежит Советам.
В конституции 1918 года отразились противоречия, которые переживала
власть с различными слоями общества. Значительная категория граждан,
отнесенная к эксплуататорам и слугам старого режима, вообще была лишена
избирательных прав. Ограничения падали и на крестьянство, 5 голосов крестьян
приравнивались к 1 голосу рабочего. Тайные выборы не предусматривались. На
практике это обеспечивало неограниченные возможности давления на
избирателей.
Как видно, например, из инструкции за 1919 год по выборам в Советы в
Саратовской губернии, выборы организовывались так, что избирательные
комиссии, составленные из лиц "кои всей своей общественной деятельностью
явно показали, что они стоят на платформе Советской власти", имели полную
возможность проводить свою волю. Тщательно подбирались списки лишенных права
голоса. Аресту и суду подлежали "все замеченные в злостной агитации против
Советской власти". Законным для открытия избирательного собрания
признавалось число явившихся, равное половине всех избирателей, "однако в
случаях особо уважительных собрание может быть признано законным и при
меньшем числе по особому постановлению избирательной комиссии" и т. д. и т.
п. Понятно, что ни о каком свободном волеизъявлении в таких условиях не
могло быть и речи.
Но и сам рабочий класс находился не в лучших условиях, чем
крестьянство. По инструкции Президиума Моссовета от 23 января 1919 года
выборы в Совет должны были проводиться только на фабриках, заводах и через
профсоюзы. Причем правом представительства пользовались только те союзы,
которые входили в руководимый большевиками Московский совет профсоюзов и
который должен был дать отзыв "о пролетарском составе профсоюза", т. е.
разрешить участвовать в выборах. Другим политическим партиям заранее
отводилось 50 делегатских мандатов.
Майско-июньское законодательство 1918 года и перенос центра тяжести
классовой борьбы из города в деревню, явившееся логическим следствием и
продолжением всей политики предшествующего этапа, наиболее решительно
продвинули общество в сторону военного коммунизма. Провозгласив хлебную
монополию незыблемой, государство было вынуждено приводить в соответствие с
ней остальные отрасли народного хозяйства. 28 июня был принят декрет о
национализации всей
крупной и части средней промышленности. Не менее закономерным явилось
другое важнейшее событие этого периода. В конце мая вспыхнул мятеж
чехословацкого корпуса, который стал сигналом и опорой для объединения всех
антисоветских сил на востоке страны и положил начало регулярной гражданской
войне с образованием фронтов и вовлечением в военные действия широких масс
населения.
"Само по себе восстание иноземных отрядов, заброшенных на огромном
протяжении России, не представляло бы для нас столь серьезной опасности, --
писал в докладе в ЦИК, СНК и ЦК РКП (б) председатель Высшей военной
инспекции Н. И. Подвойский, — если бы не сплетение сложных местных условий,
которые были разумно использованы людьми, руководящими чехословацким
движением. Испытанные в бою, прекрасно организованные и спаянные единым
национальным духом, чехословацкие отряды дали возможность различным
контрреволюционным элементам, от правых эсеров до черносотенцев,
сгруппироваться вокруг себя, пополняя свои ряды. Вожди чехословаков сумели
снискать к себе большое сочувствие среди крестьянского и мещанского
населения...
Агитация против рабоче-крестьянского правительства ведется сумевшими
достаточно сорганизоваться собственническими слоями населения на почве
борьбы за Учредительное Собрание. Этот лозунг пользуется здесь огромной
популярностью. Нигде за время революции ни один лозунг не охватил так
глубоко массы, как это имеет место в областях, являющихся ареной
чехословацкой трагедии. Даже рабочие, сохранившие свой заработок, попадают
под его влияние, не говоря уже о безработных, железнодорожниках и
крестьянах...
Рабочие и крестьяне, принимавшие самое непосредственное участие в
Октябрьской революции, не разобравшись в ее историческом значении, думали
использовать ее для удовлетворения своих непосредственных нужд. Настроенные
максималистски с анархо-синдикалистским уклоном, крестьяне шли за нами в
период разрушительной полосы октябрьской революции, ни в чем не проявляя
расхождений с ее вождями. В период созидательной полосы, они естественно
должны были разойтись с нашей теорией и методом..."
Правда, непонятно, что подразумевает Подвойский, говоря о
"созидательной полосе", тем не менее выдержки из его достаточно откровенного
и объективного доклада
красноречиво свидетельствуют о сложившихся политических настроениях в
России в итоге шестимесячной политики большевиков.
На своем пути чехи не встречали особенного сопротивления. Противоречия
между центральной властью и местными Советами привели к тому, что некоторые
Советы, например, в Сызрани, пропускали чехов беспрепятственно. В. К.
Вольский, председатель Самарского Комитета членов Учредительного Собрания,
образовавшегося после взятия Самары чехословаками, вспоминал, что "Самарский
Совет решил не пропускать их дальнейшего прохождения, несмотря на то, что
рабочие отнеслись к этому решению с большим сомнением и отрицанием".
История Самарского Комуча представляет интерес с той точки зрения, что
она стала кратковременным опытом демократической, насколько это было
возможно в военных условиях, альтернативы большевистской диктатуре.
Любопытно, что над зданием Комитета в Самаре развевалось красное знамя,
причем в официальном разъяснении говорилось, что этим знаменем не предрешена
форма национального знамени и что оно есть лишь эмблема революционной борьбы
за народное государство.
В области социальной политики Комуч придерживался незыблемости законов
Всероссийского Учредительного Собрания об уничтожении частной собственности
на землю, об охране труда и прав рабочих, запрещении локаутов, свободы
коалиций и т. п. По свидетельству того же Вольского, Комитет считал
бессмысленным возврат к законам Временного правительства и "вышвыривание
вместе с большевистской властью того социально ценного, что имелось в ее
декретах". Декреты были просматриваемы и некоторые из них, например, о
страховых присутствиях, подверглись лишь ничтожным исправлениям.
Отношения с крестьянством у Комитета складывались куда удачнее, нежели
у большевиков. В продовольственном деле был произведен целый переворот,
единогласно принятый и продовольственниками, оставшимися от большевиков, и
кооператорами, и представителями рабочих, и Советами крестьянских депутатов,
и хлебной биржей. Были отменены твердые цены и создан
государственно-торговый регулятор. На опыте обнаружилось, что частная
торговля почти ничего не дает в создании хлебных запасов, поэтому главная
масса продовольствия поступала через кооперативы и продовольствен-
ную управу. Впоследствии при падении Самары Красная Армия обнаружила на
элеваторе несколько сот тысяч пудов хлеба по цене 30 рублей за пуд, тогда
как большевики тратили до 600 рублей на пуд, включая стоимость всех своих
аппаратов насилия над крестьянином для конфискации у него хлеба. Комуч еще в
начале июля предложил большевикам свободный пропуск и закупку хлеба для
Советской России, но ответа из Москвы не последовало.
Летом 1918 года проводилась кампания по отправке в провинцию
продовольственных отрядов и организации комитетов бедноты. Безусловно,
трудно даже для части такой страны, как Россия дать обобщенную
характеристику каких-либо процессов. Специфика расстояний, неповторимых
местных условий всегда накладывала на них большое своеобразие. Однако одна
из служебных информационных сводок Наркомпрода по Пензенской губернии так
подводит итоги комбедовской кампании: "Комитеты бедноты всюду, положительно
везде, оставили уже совсем безотрадные воспоминания о таких их делах,
которые иначе как уголовными преступлениями назвать нельзя".
Состав "бедноты", организованной в комитеты, был крайне пестрым.
Зачастую в них попадали пришлые элементы из потребляющих губерний, рабочие,
которые, сколачиваясь в продотряды, спешили покинуть голодающие города и
обустроиться в деревне. А. Устинов, видный деятель прокрестьянской партии
революционных коммунистов, так описывал деятельность комбедов на местах:
"Они становятся в деревне источником величайшей неразберихи, и от них идет
там дым коромыслом. В комитеты входит голытьба, деклассированные,
бесхозяйственные элементы деревни, всякие "перекати-поле". ...Эта теплая
кампания, ничего за душой не имеющая, кроме сознания полноты власти,
отправляется походом на хозяйственные элементы деревни, на всех тех, у кого
хоть что-нибудь есть. При этом не щадятся и трудовые хозяйства: расхищаются
скот, мертвый инвентарь всех видов, самые ничтожные запасы продуктов --
растаскивается и проматывается все и вся, идет не созидание ценностей, а их
уничтожение".
Центральная власть предпринимает попытки провести в жизнь декрет 13 мая
о продовольственной диктатуре. В развитие этого декрета постановлениями
Наркомпрода крестьянскому населению устанавливались нормы душевого
потребления 12 пудов зерна, 1 пуд крупы на год
и т. д. Весь хлеб сверх указанных норм получал название "излишки" и
подлежал отчуждению.
Помимо множества острейших политических проблем, явившихся неизбежным
следствием такого порядка, сразу же возникла проблема учета излишков. К
каждому крестьянскому амбару требовалось подобрать ключ, чтобы точно знать
количество имеющегося хлеба. В качестве такой отмычки вводилась система
подворного учета. Но крестьянин не спешил в исповедальню к продкомиссару,
комбеды, которые были в основном озабочены своими собственными
имущественными делами, также были плохой подмогой. Свидетели и участники
этой кампании констатировали повсеместный провал попыток подворного учета.
В течение лета 1918 года удалось извлечь буквально крохи
продовольствия, осенью заготовка несколько оживилась, однако теми 30 млн.
пудов хлеба, которые удалось получить несоразмерной ценой поголовного
возмущения и волны крестьянских восстаний, нельзя было накормить ни город,
ни армию, в создании которой закономерно возникла большая потребность.
"Вооруженный поход в деревню" потерпел полный крах. Для того чтобы понять
это, Ленину потребовалось немного времени. Уже в начале августа он начинает
достаточно решительно пересматривать крестьянскую политику, ищет способы
"нейтрализовать в гражданской войне наибольшее возможное число крестьян". В
ряде выступлений и обращений в этот период он подчеркивает, что "с средним
крестьянством социалистическое правительство обязано проводить политику
соглашения".
17 августа появляется "строжайший" циркуляр за подписью Ленина и Цюрупы
всем губсовдепам и продкомам, в котором в завуалированной форме указывалось
на хаос, внесенный комбедами в жизнь деревни, и подчеркивалось, что
Советская власть всегда "стремилась и стремится к удовлетворению нужд
среднего крестьянства, наряду с нуждами городских рабочих и деревенской
бедноты". По сути именно в августе 18-го начинается перемена "курса"
большевиков на союз со средним крестьянством, нашедший свое официальное
выражение в марте 1919 года в резолюции VIII съезда РКП (б). Но еще в
декабре 1918 года, под давлением коммунистической фракции, руководимой Л. Б.
Каменевым, на VI съезде Советов было решено упразднить комбеды, сыгравшие
свою "историческую" роль, как было сказано в приличной для их "похорон"
форме.
Первые числа августа, т. е. начало нового загото-вительного сезона,
были отмечены целой серией декретов и постановлений, призванных внести в
государственную продполитику элементы соглашения. В частности, были утроены
твердые цены на хлеб, но поскольку обесценившиеся дензнаки уже мало
интересовали крестьянство, 5 августа издается декрет об обязательном
товарообмене в хлебных губерниях, по которому продорганы обязывались
компенсировать часть сдаваемого крестьянами хлеба промышленными товарами.
Однако и в этом случае "необходимость" в нормаль-пом экономическом
обмене между городом и деревней была роковым образом перечеркнута "свободой"
исторического субъекта с его идеологией классовой борьбы и социалистической
революции. Крестьянин, сдав хлеб и получив зачетную квитанцию, сам не имел
права получить по ней промтовары. Он был обязан сдать ее в волостной комбед
или Совдеп, каковые и должны были получить товар, а затем распределить его в
соответствии со своим классовым "чутьем" и социальными установками власти.
"Состоятельные крестьяне, — пишет уже известный нам Фрумкин, — во многих
местах рвали квитанции или производительно использовали их на цигарки,
приговаривая, „если нам товары не достаются, то пусть и эти лодыри
(беднота) ничего не получают"".
Подобной постановкой дела, отказом от нормального обмена между
отраслями народного хозяйства, большевики окончательно отвергали возможность
его государственного регулирования и скатывались на путь исключительно
реквизиционной политики, несущей быстрое разрушение экономики.
Крестьянство по-прежнему саботировало государственные заготовки и
по-прежнему основная масса хлеба проникала в города через нелегальные
торговые каналы. Статистика свидетельствует, что доля вольного рынка в
ежедневном потреблении хлеба жителями Москвы в июле — сентябре 1918 года
равнялась 91 %, а в октябре — декабре — 71 %. Следовательно, своим
существованием Москва была почти всецело обязана преследуемому
заградительными отрядами "мешочнику". Ситуация требовала какого-то
определенного решения.
Но для правительства проблема заключалась не просто в том, чтобы
накормить город, его необходимо было накормить "из своих рук". Та власть и
сила, которую государству могла дать концентрация запасов хлеба, рас-
сыпалась и растекалась в тысячах и миллионах мешках легальных и
нелегальных коммивояжеров. Собственные интересы требовали от государства
последовательных шагов. И они были предприняты. Как весенний "товарообмен"
послужил ступенькой к продовольственной диктатуре, так и его августовская
интерпретация стала прелюдией для очередного фундаментального мероприятия
военно-коммунистической политики.
21 ноября Совнарком принял декрет об организации снабжения, который
упразднил остатки частноторгового аппарата и возложил на Комиссариат
продовольствия функции заготовки и снабжения населения всеми продуктами
личного потребления и домашнего хозяйства. Тем самым планировалось нанести
сокрушительный удар нелегальному товарообмену и торговле. Однако при
абсолютной неналаженности госснабжения закрытие частно-торговых предприятий
привело прежде всего к тому, что снабжение прекратилось вовсе.
После национализации банков, промышленных предприятий и введения
продовольственной диктатуры, декрет от 21 ноября по сути завершил в основе
законодательное оформление военно-коммунистического здания, несмотря на то,
что вплоть до 1921 года это здание продолжало достраиваться и доводиться до
казарменного совершенства. Для 1918 года еще рано говорить о системе
военного коммунизма, пока это была только политика военного коммунизма,
сумма государственных заявок на всеобъемлющую монополию, не подкрепленных
реальным механизмом производства и распределения продуктов. Посему это
бумажное здание отбрасывало тень разного рода уступок, которая до времени
имела более материальных свойств, нежели ее предмет.
Повсеместной тенью военно-коммунистической политики были прежде всего
всевозможные Сенные и Сухаревские площади — пресловутые толкучки, где с
молчаливого согласия властей происходил нелегальный вольный товарооборот.
Существуют различные подсчеты доли вольного рынка в снабжении городского
населения в период гражданской войны и даже самые скромные из них говорят,
что доля эта была никак не меньше 50 %. Но есть все основания полагать, что
она была гораздо весомей, особенно в провинциальных городах. По существу
продовольственная политика в 1918--1919 годах являлась скорее не политикой
государственного снабжения, а политикой ограничения свободной торговли,
"возрождающей
капитализм", которая в самые критические моменты обострения социальной
напряженности ослаблялась разного рода отступлениями. Таким отступлением
осенью 1918 года стало так называемое "полуторапудничество" в Петрограде и
Москве.
После того, как Л. Б. Каменев стал во главе Московского совета, его
"умеренный" большевизм получил хорошую питательную среду в настроениях
москвичей. 25 августа Президиум Моссовета принял постановление о свободном
провозе полутора пудов хлеба на члена семьи, что дало возможность горожанам
продержаться три месяца на однофунтовом пайке в день (из расчета 1,5 пуд.
муки — 90 ф. печеного хлеба). Когда же эти запасы подошли к концу,
поднимается и новая волна против проддиктатуры. В лице председателя
Моссовета Наркомпрод получил серьезного и хлесткого критика. 8 декабря на
заседании исполкома Совета Каменев произнес пламенную речь, в которой
обвинил продоволь-ственников в полном провале дела. Он предложил известить
Совнарком о том, что надежды на получение продовольствия нет. "Ничего нет и
ничего не будет".
Выступление Каменева в Моссовете ознаменовало начало нового
массированного наступления на политику продовольственной диктатуры. 10
декабря Совнарком под давлением принимает решение о предоставлении рабочим
организациям и другим профессиональным объединениям права закупки и провоза
ненормированных продуктов. Наркомпроду предписывалось издать категорическое
распоряжение всем губпродкомам и заградительным отрядам о запрещении чинить
препятствия провозу ненормированных продуктов.
Далее коммунистическая фракция ВЦИК, которая после удаления левых
эсеров из Советов, под руководством Каменева стала выполнять роль
неформальной оппозиции правительству, образовала специальную комиссию,
подготовившую проект декрета о фактическом восстановлении свободной торговли
до 1 октября 1919 года. Но этот проект встретил жесткое сопротивление СНК и
его председателя — В. И. Ленина и не был реализован.
Правительство в это время было увлечено другой идеей, более
соответствовавшей его принципиальным установкам. После того как провалилась
политика подворного учета и нормирования потребления, продовольствен-ники
начали искать иные пути проведения своей диктатуры в отношениях с
крестьянством. Такой путь был
найден и законодательно оформлен известным декретом Совнаркома от 11
января 1919 года о разверстке зерновых хлебов и фуража.
Поскольку государство расписалось в своем бессилии установить
достоверное количество хлебных запасов, единственное, что ему оставалось
сделать, это объявить точную цифру своих потребностей в хлебе, которая потом
соответственно должна была разверстываться по губерниям и уездам. Вопреки
сложившемуся мнению, разверстка явилась не ужесточением продовольственной
диктатуры, а ее формальным ослаблением. Она содержала очень важный элемент,
а именно: изначальную заданность, определенность государственных требований,
что при всем остальном ее несовершенстве было очень важным в отношениях с
крестьянством. В этом смысле разверстка 1919 года явилась непосредственной
переходной ступенью к процентному натуральному налогу 1921 года.
Вместе с тем разверстка, будучи шагом прогрессивным по сравнению с
нормированием и подворным учетом, исходила не из возможностей крестьянских
хозяйств, а из весьма растяжимого понятия "государственной потребности",
которое составило для государственных аппетитов почву столь же плодородную,
как и монополия образца 1918 года. В результате в 1920--21 продовольственном
году в своих исконных владениях Европейской России продовольственники
отбирали не только "излишки", но и самое необходимое для крестьянского
хозяйства.
Однако как плюсы, так и минусы политики продразверстки относятся к
более позднему периоду. В начале 1919 года общество переживало последствия
деятельности комитетов бедноты и вооруженного похода в деревню. В это время
в профессиональных союзах, которые непосредственным образом принимали
участие в террористической политике по отношению к крестьянству и на опыте
убедились в ее порочности, оформилось резко отрицательное мнение о
продовольственной диктатуре. 16 марта на заседании с участием представителей
ВЦСПС и ЦК ряда отраслевых профсоюзов единогласно было принято
постановление, гласившее: так как "реквизиция дает вообще незначительные
результаты сравнительно с нормальной ссыпкой, а при нынешних условиях
сохранение ее, являясь уже совершенно излишним и бесцельным, лишь напрасно
раздражало бы крестьянское население и понижало бы охоту его к широкой
организации посевов, — просить СНК немедленно особым актом воспретить
впредь реквизицию у крестьян хлеба и совершенно прекратить деятельность
реквизиционных отрядов".
Это постановление было передано в ЦК РКП (б) и в аграрную секцию VIII
съезда, но как видно решимость партийного руководства идти на союз со
средним крестьянством в то время не простиралась столь далеко и мнение
профсоюзов не нашло отражения в его документах. Вообще решения VIII съезда,
состоявшегося 18--23 марта 1919 года, вызвали у коммунистов двойственное
чувство. Еще на съезде у его делегатов появилось некоторое недоумение,
получившее отражение в тех записках, которые они посылали Ленину,
провозгласившему: "Не сметь командовать!" крестьянином. Недоумевали: как
совместить шаги навстречу среднему крестьянству с практическими шагами
Советской власти? "Как согласовать лозунг добрососедских отношений с
мелкобуржуазными элементами и нашу продовольственную политику, которая
отражается конечно не только на кулацких спинах, но главным образом при
нашей теперешней территории на среднем крестьянстве?"
Ответов на эти вопросы в резолюциях съезда не было. Фактически все
главные мероприятия на смягчение политики в отношении крестьянства были
проведены до съезда, после него ничего принципиально существенного во
исполнение курса на союз с середняком сделано не было, да и курс этот
постепенно был свернут его же инициаторами.
Новые лозунги вызвали непонимание и даже откровенное неприятие у многих
партийных функционеров. Троцкий сообщал в ЦК партии о своей встрече с
симбирскими коммунистами, на которой один ответственный товарищ публично
заявлял Троцкому, "что середняк-де нам враг и что политика в отношении к
нему должна сводиться к подачкам, подкупу и прочее..."
Однако неприятием союза с крестьянством грешили не только провинциалы,
но и ведущие теоретики. Н. И. Бухарин на заседании уполномоченных ЦК,
ездивших в мае — июне 1919 года для обследования дел на местах, высказался
предельно откровенно: "Если говорить о социальной базе, то совершенно ясно,
что мы должны показать кулак мужику и держать курс на мировую революцию. На
меня самое отрадное впечатление произвел один шахтер, председатель
исполкома, который мажет середняка вазелином и спереди и сзади, когда он,
сжимая кулаки, говорил мне по секрету со злобой: "когда
же мы ему морду набьем?" Бухарин заявил: "Что касается середняка, то
тут мы сбились с политики. Вместо обмана мужика — мужик обманывает нас".
Е. А. Преображенский, прибывший из Орловской губернии, полностью
поддержал своего соавтора по "Азбуке коммунизма". Он отметил, что крестьяне
очень довольны резолюцией VIII съезда и часто ее используют "и если бы мы
вовремя не сказали: легче на поворотах, если бы мы не посадили кулачка в
тюрьму, не разъяснили бы, что резолюция 8-го съезда это резолюция съезда
коммунистов и поэтому будет проводиться не кулаками, положение было бы
гораздо хуже".
Партийные теоретики уже всеми колесами стояли на тех рельсах, которые
вскоре приведут их к перлам, подобным известному бухаринскому изречению о
том, что пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от
расстрелов и кончая трудовой повинностью, является методом выработки
коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической
эпохи.
Пока теоретики примеривались набить морду середняку и ждали мировой
революции, плоды их теории и практики пожинала контрреволюция и собиралась с
силами. Крестьяне на востоке страны откликнулись на колча-ковскую
мобилизацию, в результате чего ему удалось собрать почти полумиллионную
армию. В марте Колчак повел новое наступление и приблизился к Волге.
Войска Деникина на юге также добились значительных успехов. К весне они
захватили Северный Кавказ, Кубань, часть Донской области и Донбасса --
регионы, которые сразу дали южной контрреволюции существенное подкрепление в
живой силе. Казачество, в отношении которого в соответствии с резолюцией ЦК
РКП (б) от 24 января 1919 года проводилась политика беспощадного массового
террора, превратилось в надежного союзника Добровольческой армии.
"Наши неудачи на Южном фронте, это не только стратегические неудачи, --
писали впоследствии в ЦК члены Донревкома, — но в них повинна также
неудачная политика по отношению к казачеству. Бесчисленные конфискации,
реквизиции и выкачки, а иногда расстрелы, принимавшие уродливую форму
спорта, отнюдь не могли породить в казачестве советских настроений".
Красная армия, набранная из "поротого", усмиренного крестьянства,
переживала развал. Показательна история мятежа в Гомеле, в конце марта 1919
года, где взбун-
товались части 2-й бригады 8-й стрелковой дивизии, направленной на
Украинский фронт. Бригада была сформирована из крестьян Тульской губернии,
бунтовавших осенью 18 года против Советской власти на почве прод-политики.
Незадолго до мятежа красноармейцы бригады сами принимали участие в
разоружении 153 полка, самовольно покинувшего позиции. "Но после этого, --
как сказано в докладе гомельской парторганизации, — солдаты определенно
заявили, что они согласны с лозунгами, поставленными полком, и стало ясно,
что вскоре и их придется обезоружить".
Попав на фронт, бригада после первой же стычки с противником отступила
и вернулась в Гомель с призывами "против комиссаров", "за власть народа и
Учредительное собрание", и учинила погром партийных и советских органов. По
приближении "очередных" частей Красной армии мятежники отступили.
Получалось, что крестьяне бунтовали, их усмиряли, затем мобилизовывали
в армию и бросали на подавление других. Они выполняли задачу, затем
восставали сами и, в свою очередь, были подавляемы. Происходил какой-то
странный круговорот, в котором бурлила и пенилась Красная армия.
На южном направлении из расположения 8, 9, 10 армий, кавалерии Думенко,
дивизий Миронова и др. сообщали, что среди красноармейцев все чаще и чаще
раздаются голоса: "Вот покончим с Красновым, примемся за коммунистов". "Эти
голоса, — писал в ЦК член Донбюро С. И. Сырцов, — стали массовым явлением,
бытовым для нашей армии настолько, что повстанцы Вешенского района, начиная
восстание, заявляли: "Красная армия будет за нас, они тоже против
коммунистов и комиссаров".
Начавшееся в апреле — мае наступление деникинской армии, кажется менее
всего было обязано своим успехом полководческим талантам ее генералов и
поддержке Антанты. Свидетели и участники боевых действий описывали
катастрофическое разложение Красной армии, которая просто бежала без боя и
сопротивления. В письме одного из участников отступления есть характерные
эпизоды: "Вечером 2 мая пришлось быть в штабе 8-й армии. Туда приехал
начальник обороны тов. Лацис и со слезами на глазах сообщил, что он был за
фронтом 15 верст и нигде неприятеля нет, а армия бежит".
3 мая был оставлен без выстрела Луганск. Картина отступления была
поразительная. "Беспрерывные, на не-
сколько десятков верст воинские обозы, нагруженные различным хламом,
граммофонами, матрасами, разной мебелью, только не воинским снаряжением,
последнее безжалостно бросалось. Паника неимоверная, на донецкой переправе
давка, драка за первенство переправы и если бы, боже упаси, хоть пять
казаков в это время показалось сзади, все потонули бы в Донце. На наше
счастье их и близко не было. Они явились в Луганск только к вечеру, на
следующий день после нашего отступления".
Наиболее рельефно отношение крестьянства к Советской власти, к
большевикам проявлялось на самом остром вопросе в этот период — военных
мобилизациях. По данным Высшей военной инспекции к июлю 1919 года в семи
округах республики было призвано 3 395 619 чел., уклонилось--754 488, т. е.
22%. По отдельным губерниям процент уклонившихся был больше (Курская — 33
%). Вместе с дезертировавшими из тыловых частей — 176 971 чел. утечка
составила 868 621 чел., или 25 %. Число забракованных по состоянию здоровья
составило 624 839 чел., т. е. 23 % явившихся по мобилизациям. ВВИ полагала,
что число неправильно забракованных составляет 20 % от их общего числа и
делала заключительный вывод, что "общее количество уклонившихся, дезертиров
и неправильно забракованных составляет не менее, а, вернее, более 1 000 000
человек".
Н. В. Крыленко, в ту пору в качестве уполномоченного ЦК и ВЦИК
занимавшийся проведением мобилизаций во Владимирской губернии, "хвастался":
"Моя губерния будет самая последняя по числу мобилизованных волостной
мобилизацией — 142 человека. Но зато ни один из них не убежал. Я видел
седых стариков, которые записывались добровольцами, когда я их спросил
почему, то объяснилось очень просто: это были члены комбедов, которых с
кольями гнали из деревни".
Он говорил это на совещании в ЦК, где после проведения кампании по
мобилизациям и борьбе с дезертирством собрались уполномоченные ЦК и ВЦИК по
всем губерниям, подвели итоги и откровенно поделились впечатлениями о
положении на местах. Первым выступил редактор "Известий" Ю. М. Стеклов,
работавший в Вятской губернии. Позволим себе поподробнее его процитировать,
тем более, что то, о чем он говорил, нельзя отыскать ни в одном номере его
газеты.
"Основываясь на опыте Вятской губернии, я утверждаю, что если не во
всей России, то в чисто кресть-
ямских и малопролетарских губерниях Советская власть вообще и
коммунистическая партия, в частности, не имеет социальной базы. Вы не
найдете там широких слоев населения, которые преданы нам, разделяют нашу
программу и готовы за нас выступить. Я не говорю о кулаках или остатках
буржуазии, которой там почти не осталось. Я говорю о широких массах рабочих,
кустарей и главным образом крестьян. Среднюю массу и бедняков мы умудрились
от себя отпугнуть и сколько бы мы не старались убедить крестьян, что только
благодаря Советской власти он получил раскрепощение и политическое и
экономическое, это не действует. Положение получается трагическое. Волостная
собилизация провалилась. Добровольческая мобилизация провалилась. Мы
встретили отказы целых профессиональных союзов дать хотя бы одного человека.
С крестьянами дело обстояло отвратительно. Я не скажу, чтобы там были
сознательным контрреволюционные силы. Этого нет. Есть только ничтожные
группки контрреволюционеров, остальная масса населения настроена
безразлично, к нашей партии настроение враждебное. Во многих местах ожидают
Колчака. Правда, когда он подходит, настроение меняется в нашу пользу, но
ненадолго. Причин этому много. Центральная причина и общероссийская — это
то, что мы крестьянину фактически ничего не дали кроме отрицательного. Как
некогда город был эксплуататором для деревни и ничего не давал, к сожалению
в Советской России повторяется то же самое... Мобилизации и реквизиции
производятся ежедневно, забирается все. Никогда, даже в злейшие времена
царского режима не было такого бесправия на Руси, которое господствует в
коммунистической Советской России, такого забитого положения масс не было.
Основное зло заключается в том, что никто из нас не знает, что можно и чего
нельзя. Сплошь и рядом совершающие беззакония затем заявляют, что они
думали, что это можно. Террор господствует, мы держимся только террором".
Затем слово взял Н. Осинский. Он попытался развеять тяжелое впечатление
от выступления Стеклова: "Что ни губерния, то норов и пессимистическое
настроение Стеклова объясняется тем, что он был в прифронтовой губернии. В
Пензенской губернии не слышно о реквизициях, потому что там нет армии. Затем
относительно террора, то там это воспоминание давно минувших дней и
крестьяне о нем забыли в значительной степени..."
Если даже и забыли, то сам Осинский им об этом напомнил. Не далее как
14 июня он лично телеграфировал в ЦК о неутешительных итогах волостной
мобилизации, о том, что из 3 930 призванных в наличии только 1120 человек.
Не только среди крестьян, но и в профсоюзах мобилизация проходила
скандально. Дезертиры оказывали вооруженное сопротивление. "Агитационные
меры уже несвоевременны, нужны облавы, расстрелы в уездах, ибо четыре
расстрела в Пензе уже потеряли влияние и отсутствие дальнейших принимается
как ослабление вожжей... Предлагаю санкционировать кампанию решительной
борьбы с дезертирством путем облав и расстрелов в уездах по четыре — пять
человек злостных дезертиров под строгим контролем губернии".
Боеспособность мобилизованных таким образом красноармейцев была крайне
низкой. Это отмечали все, как командиры и комиссары Красной армии, так и
противник. Нередко мобилизованные настаивали выдать им удостоверение, что
они мобилизованы, а не добровольцы. В рапорте одного из "политработников"
колчаковской армии содержится не совсем точная, но весьма любопытная
характеристика состава Красной армии: "Красная армия делится на три группы:
коммунисты, большевики и мобилизованные. Коммунисты — партийные работники,
сражаются как львы, под пулеметным огнем идут в рост, перебежчиков из них
нет, расстрел переносят стойко. Большевики — левые эсеры более трусливы и
низки. Очевидно сброд, подкупленный деньгами. Идея у них — победить белых и
обратить оружие против коммунистов. Мобилизованные — грубая животная сила,
взятая палкой. Из этой группы масса перебежчиков и сдающихся в плен. Они
ободраны и босы, редко в лаптях. Когда красным из последних двух групп
предлагают возвратиться обратно — категорически отказываются: "Лучше
расстрел, чем возвратиться обратно". Многие из них вступают в ряды нашей
армии".
Ликвидация в результате революции крупных помещичьих и кулацких
хозяйств была проведена при активном участии крестьянства, однако разрушение
капиталистического, наиболее культурного уровня сельского хозяйства,
нивелирование крестьянства имело и тот результат, что в деревне наступило
царство осередняченного патриархального крестьянина с отсталым хозяйством,
неразвитыми потребностями, подрезанными к тому же многолетней войной и
политикой военного коммунизма. Патри-
архальное крестьянство натурализировало свое хозяйство и не видело
особо...
