Наше Отечество (опыт политической истории, часть II)
страница №6
...осто реакция на"упрямство" этого политического института, большинство в котором свободной
волей избирателей получили оппозиционные большевикам партии. Речь шла о
принципиально различных моделях политического устройства. В одном --
выражаясь современным языком, политический плюрализм, соревнование программ,
сопряженные с ответственностью партий и их лидеров перед народом за
проводимую политику. Этот вариант был решительно отвергнут.
Определяющую концепцию другой модели четко и откровенно сформулировал
Ленин: "Когда нас упрекают в диктатуре одной партии... мы говорим: Да,
диктатура одной партии! Мы на ней стоим и с этой почвы сойти не можем".
Противопоставляя парламентаризму, как фор-ме демократии буржуазной, высшую
"пролетарскую, или советскую демократию", вождь большевистской партии
теоретически обосновал ее суть--диктатуру пролета-
риата — как диктатуру большинства над меньшинством. В этом и
усматривался высший демократический характер пролетарской демократии. Но
когда речь шла о политической практике, Ленин решительно отвергал понятие
"воля большинства", как буржуазное. Главным он считал (имея в виду свою
партию) в решающий момент, в решающем месте быть сильнее, победить. Но "быть
сильнее и победить" для большевиков должно было означать не политическое
противоборство в демократических формах, а диктатуру партии. "Научное
понятие диктатуры, — писал Ленин, — означает не что иное, как ничем не
ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную,
непосредственно на насилие опирающуюся власть".
Такое понимание места и предназначения одной партии в "высшей форме
демократии", метода осуществления ее власти и политики объективно определяло
отношение не только к оппозиционным, но и альтернативным политическим силам.
Разгон Учредительного собрания, разгром партии кадетов было началом
реализации этой установки. Но еще до указанных событий новая власть с первых
дней своего существования начала предпринимать решительные шаги к подавлению
демократии, политических и гражданских свобод. Первым декретом Совнаркома
был декрет, запрещавший все, кроме "революционных", периодические издания.
Это распоряжение смутило даже многих большевиков, помнящих требование
программы своей партии о "свободе печати".
17 (30) декабря за "организацию контрреволюционного заговора"
арестовывается избранный в Учредительное собрание лидер правых эсеров
Авксентьев. Это была первая репрессия по отношению к представителю
социалистической партии. Однако, как показали последующие события,
политическое преследование "революционной демократии" становится одним из
важнейших направлений осуществляемой стратегии "диктатуры партии". Инвектива
"организация контрреволюционного заговора" требовала лишь соответствующего
органа, специально предназначенного для политических репрессий.
7 (20) декабря 1917 года декретом Совнаркома была создана
"Всероссийская чрезвычайная комиссия" (ВЧК) во главе с Дзержинским.
Первоначально ее задачи и функции связывались с борьбой против саботажа и
бандитизма. Однако уже в одном из первых циркуляров ВЧК пред-
писывалось местным Советам направлять в комиссию "все сведения и данные
об организациях и отдельных лицах, деятельность которых направлена во вред
революции и власти народа".
Само по себе создание специального органа, охраняющего революцию от
заговоров и посягательств со стороны контрреволюционных сил, в сложившейся
обстановке было необходимо. Но так как "вред революции и власти народа"
определялся с позиций диктатуры партии и самой ВЧК, "карающий меч революции"
начал разить и ее свободомыслящих сторонников, был занесен над всем народом.
Дзержинский в нескольких фразах выразил целую "философию" беззакония и
произвола своей организации: "ЧК — не суд, ЧК — защита революции... ЧК
должна защищать революцию и побеждать врага, даже если меч ее при этом
попадает случайно на головы невинных".
Одно из самых потрясающих свидетельств того, как этот меч разил
невинные головы — письма русского писателя Короленко, адресованные
Луначарскому. Перед нами характерный пример борьбы против саботажников и
спекулянтов: "...Мое смутное предчувствие есть факт: пять бессудных
расстрелов, пять трупов легли между моими тогдашними впечатлениями и той
минутой, когда я со стесненным сердцем берусь за перо. Только два-три дня
назад мы узнали из местных "Известий" имена жертв. Перед свиданием с вами я
видел родных Аронова и Мир-кина, и этот отблеск личного драматизма на эти
безвестные для меня тени. Я привез тогда на митинг, во-первых, копию
официального заключения лица, ведающего продовольствием. В нем значилось,
что в деяниях Аронова продовольственные власти не усмотрели нарушения
декретов. Во-вторых, я привез ходатайство мельничных рабочих, доказывающее,
что рабочие не считали его грубым эксплуататором и спекулянтом. Таким
образом, по вопросу об этих двух жизнях были разные, даже официальные,
мнения, требовавшие во всяком случае осторожности и проверки. И
действительно, за полторы недели до этого в Чрезвычайную комиссию поступило
предложение губисполкома, согласно заключению юрисконсульта, освободить
Аронова или передать его дело в революционный трибунал.
Вместо этого он расстрелян в административном порядке". А это уже
свидетельство о выполнении другой, не менее важной функции ВЧК — борьбы с
контрреволю-
ционными организациями: "Теперь и в Полтаве мы видим то же:
Чрезвычайная комиссия на этот раз в полном согласии с другими учреждениями
производит сплошные аресты меньшевиков. Все более или менее выдающееся из
"неблагонадежной" социалистической оппозиции сидит в тюрьме...".
Органы ВЧК пронизывают структуру гражданских и военных учреждений новой
власти, их сеть покрывает всю территорию Советской республики. Одновременно,
осуществляя по своему усмотрению арест, ведение следствия, вынесение и
приведение приговора в исполнение, Чрезвычайные комиссии не только вызывали
ужас у населения, но и приводили в трепет местные органы власти. Все это не
могло не вызвать ответной реакции, прежде всего в эсеровской среде, чья
партия традиционно исповедовала метод террористических акций. После убийства
видного большевика Володарского 30 августа 1918 года в Петрограде был убит
председатель местного ЧК Урицкий, а в Москве эсеркой Фанни Каплан ранен
Ленин. 5 сентября Совнарком издал постановление о "красном терроре" и
поручает осуществление "беспощадного массового террора" ВЧК. Без суда, по
постановлению Чрезвычайной комиссии в этот же день Каплан была расстреляна.
Начинаются массовые казни, реальное число которых неизвестно. Но заместитель
председателя ВЧК Петерс, называя цифру — 600 человек, не считает ее
чрезмерной за ранение вождя, а комиссар внутренних дел Петровский сетует на
чрезвычайно ничтожное, по его мнению, количество серьезных репрессий и
массовых расстрелов. В газетах этих дней можно было прочитать: "Нет
невинных. Каждая капля крови Ленина должна стоить буржуям и белогвардейцам
сотен мертвых".
Террор вводится в ранг систематической государственной политики,
направленной против населения. Петровский и Дзержинский дают указание брать
"значительное количество заложников". Появление "института" заложников, в
число которых попадали ни в чем не повинные люди, найдет широкое применение
не только "в борьбе с контрреволюцией", но и в "строительстве нового
общества". Так, в постановлении Совета рабоче-крестьянской обороны от 15
февраля 1919 года говорилось: "взять заложников из крестьян с тем, что если
расчистка снега не будет произведена, они будут расстреляны".
Кроме системы заложников, применяется еще один способ защиты
"рабоче-крестьянской власти" — концлаге-
ря. Впервые этот термин использует нарком военмор Троцкий, который в
своем приказе от 4 июня 1918 года требует заключать в концлагеря восставших
чехословаков. Со временем контингент направляемых в концлагеря расширяется
от "белогвардейцев" до "попов, кулаков, зараженных мелкобуржуазной
психологией рабочих", и вообще всех "сомнительных". Это новое средство
массового террора получает название "школы труда". И здесь, по неписанной
"революционной законности", суд вершит прежде всего ВЧК. Что касается высшей
"писанной" законности, то она закрепляется принятой в июле 1918 первой
Конституции РСФСР. По этой Конституции значительная часть населения (около 5
млн) полностью лишается гражданских прав. В категорию "лишенцев", помимо
представителей "бывших эксплуататорских классов", включаются служители
культа, торговцы, использующие наемный труд, частники. Последняя "правовая
норма" ущемляла значительное число крестьян, которые во время сезонных
полевых работ позволяли себе нанять хотя бы одного работника. Для остальной
массы крестьянства при выборах в Советы пять голосов приравнивалось к одному
рабочего. Дети и члены семей "лишенцев" причислялись к этой категории
автоматически.
На таком внутреннем политическом фоне, в условиях гражданской войны,
разворачивалась борьба за "диктатуру партии". Весь спектр политических сил,
так или иначе противостоящих большевикам, разделялся на три основных лагеря.
Первый — не только откровенно антибольшевистский, но и антисоветский.
Главной силой этого лагеря была кадетская партия, которая создавала
антибольшевистские политические коалиции ("Национальный центр", "Союз
возрождения России"), активно сотрудничала с белым движением. Поэтому борьба
с этим лагерем не ограничивалась политическими репрессиями, но и включала в
себя борьбу на основных фронтах гражданской войны. Военное поражение в этой
войне белых одновременно означало и политический разгром данного лагеря.
Второй лагерь так называемого "третьего пути" представляла прежде всего
партия социалистов-революционеров. На разных этапах в большей или меньшей
степени к нему примыкали меньшевики. После разгона Учредительного собрания,
в котором эсеры были представлены наибольшим числом, они возглавляют
движение, получив-
шее название "демократической контрреволюции". Само название было дано
участником этого движения Майским, который позднее примкнул к большевикам,
стал видным дипломатом и академиком. "Демократическая контрреволюция"
представляла собой деятельность самообъявленных правительств, возникших в
различных окраинных районах. Наиболее известным из них был Комуч (Комитет
членов Учредительного собрания в Самаре). В сентябре 1918 г. Комуч попытался
объединить другие правительства Урала и Сибири. Такое объединение произошло
в Уфе под названием "директории". Через несколько недель она была свергнута
Колчаком, который арестовывал и казнил эсеров.
После этих событий партия социалистов-революционеров раскалывается.
Основное ядро во главе с Черновым, отказываясь от вооруженной борьбы с
большевиками, по-прежнему выражает к ним враждебное отношение. Группа
председателя Комуча Вольского пытается наладить какие-то отношения с
большевиками. Крайне правое крыло призывает к актам политического террора.
Однако партия в целом не выдерживает внутренних распрей и внешних ударов со
стороны большевиков, левых эсеров и белогвардейцев, теряет поддержку в
массах и фактически сходит с политической арены. В феврале 1922 г. 47
руководителей эсеровской партии были арестованы. Этот репрессивный акт
получает международный резонанс и становится предметом обсуждения на
совещании трех Интернационалов.
Состоявшийся в июне 1922 г. судебный процесс приговаривает 14
подсудимых к смертной казни. Правда, декретом ВЦИКа исполнение приговора
было отложено.
Партия меньшевиков (РСДРП) после Октябрьской революции долгое время не
имела какой-либо "заранее выработанной, планомерной стратегии". ЦК РСДРП
полагал, что большевики, осознав неудачу предпринятого социалистического
эксперимента, "отступят и будут стремиться к соглашению с другими партиями".
В таких условиях "нельзя было разработать никаких конкретных планов, и все
действия меньшевиков в значительной мере носили характер импровизации..."
Кроме того не ослабевали внутрипартийные противоречия.
Левое крыло в меньшевизме отстаивало идею однородного социалистического
правительства, исходя не только из собственных представлений о перспективах
россий-
ской революции, но и будучи озабоченным восстановле-нием авторитета и
влияния своей партии. Банкротство коалиционной политики не вызывало
сомнений. Меньшевики пережили почти катастрофические для них результаты
выборов в Учредительное собрание. По стране за РСДРП проголосовало всего 2,3
% избирателей, и в Учредительное собрание она получила всего 17 мандатов.
К концу 1917 г. — началу 1918 г. партия меньшевиков была "сильно
подорвана всем предыдущим ходом событий; ...сдавлена между эсерами и
большевиками... организационно и количественно ослабленной". Правое крыло во
главе с А. Н. Потресовым считало допустимым объединение против большевиков с
любыми силами, не исключало для себя вооруженных методов борьбы. В первые
послеоктябрьские дни ЦК РСДРП незначительным большинством отверг позицию
правых. Сначала (в резолюции от 29 октября) он признал недопустимым любое
соглашение с РСДРП (б) "до полной ликвидации большевистской авантюры". Но
после поражения мятежа Керенского — Краснова высказался за "соглашение" с
большевистской партией.
Для обсуждения вопросов тактики ЦК меньшевиков созвал чрезвычайный
съезд партии (30 ноября — 7 декабря 1917 г.). Его делегаты представляли
более чем 143 тыс. членов РСДРП.
Центральным на съезде был вопрос об отношении к Советской власти.
Проявив единодушие в негативной оценке Октябрьской революции, его делегаты
бурно спорили о прошлой, настоящей и будущей политике российской
социал-демократии. На съездовских заседаниях, по сути, сталкивались не
только позиции правого и левого крыла, но и два различных подхода к
перспективам партии.
Первое направление представляло левое крыло во главе с Ю. О. Мартовым.
В речи о текущем моменте он напомнил делегатам, что "переворот 25 октября"
был далеко не случайным, а предопределенным "всем ходом русской революции"
событием. Ю. О. Мартов полагал, что "октябрьский переворот", несмотря на
свою "отрицательную форму", объективно поставил перед собой прогрессивные,
хотя и неосуществимые задачи. Из этого тезиса выступающий делал вывод о двух
возможных путях "ликвидации этого переворота": 1) в форме развала русской
революции; 2) посредством восстановления единства рабочего движения,
координации сил пролетариата
и мелкобуржуазной демократии. Второй путь мыслился Мартовым как
единственный шанс спасения революции.
Правое оборонческое крыло отвергало любые компромиссы с большевистской
властью. "Мы стоим перед большевиками как враги и ведем борьбу с ними", --
говорила, к примеру, Зарецкая. А. Н. Потресов провозгласил долгом
социал-демократии "пойти в рабочие кварталы и сказать прямо и резко, что у
нас нет ничего общего с большевизмом". Он открыто отстаивал тезисы о большей
общности меньшевиков с буржуазной демократией, чем "со Смольным", и об
отсутствии в стране контрреволюционных сил "за пределами большевизма". На
вопрос из зала: чем свергнуть "самодержавие Смольного"? — Потресов ответил:
"Чем угодно. Если сил нет, то это не значит, что мы должны примириться, как
не примирялись мы с самодержавием при Николае".
После выхода из РСДРП (весна 1918 г.) оборонческой группы А. Н.
Потресова, отрицавшей участие меньшевиков во ВЦИК, острота разногласий в
партии меньшевиков несколько притупилась. Однако сторонники "немедленного
подавления" Советского "режима" образовали фракцию "активной борьбы" с
большевиками. Их представители входили и в "Союз возрождения России", и в
состав антисоветских правительств (в Самаре, Омске, Екатеринбурге, Ашхабаде
и др.).
В феврале 1918 г., когда в центре политической жизни страны стоял
вопрос об отношении к мирному договору с Германией, меньшевики
организовывали кампанию против заключения мира. В дни переговоров в Бресте
ЦК РСДРП выпустил прокламацию с призывом мира не подписывать, делегацию из
Бреста отозвать, начать "революционную войну", а для организации
"революционной обороны создать вместо Советского правительства новую власть
на широкой демократической основе".
В марте — апреле 1918 г. меньшевики попытались использовать в борьбе с
"большевистской диктатурой" проходившие перевыборы губернских и уездных
городских Советов. Однако на выборах они понесли существенные потери. В
сложившейся обстановке РСДРП считала возможным оказать влияние на ход
событий благодаря поддержке и руководству движением, получившим название
"собраний уполномоченных". Эти собрания уполномоченных фабрик и заводов
планировались как независимые от партий и от тогдашней государственной
власти, а на деле — противостоящие ей, альтернативные.
В этом направлении на заводах и фабриках Петрограда меньшевики начали
работу сразу же после роспуска Учредительного собрания. Характерно, что и
органы власти первоначально не видели в новом движении серьезной опасности,
воздерживались от применения к его участникам репрессивных мер. До апреля
1918 г. известен, пожалуй, один случай вмешательства государства в дела
"собраний уполномоченных" — обыск красногвардейцами 31 марта помещения их
Бюро. Отношения организации "уполномоченных" с Советской властью обострялись
по мере распространения этого движения и его все более ярко выраженного
антиправительственного характера. Не случайно органы Советской власти с лета
1918 г. принимают решительные меры по пресечению деятельности собраний
уполномоченных фабрик и заводов. 13 июня за связь с этим движением в Москве
было задержано 56 человек.
Официальный меньшевизм был противником интервенции. В мае 1918 г.
Всероссийское партийное совещание РСДРП отвергло всякое вмешательство
союзных держав в российские дела, выразив тем самым и свое отношение к
чехословацкому мятежу. Однако РСДРП не противодействовала правительству
Самарского "Комитета членов Учредительного Собрания" (Комуч), несмотря на
его поддержку интервентами. Фактически ЦК меньшевиков пытался занять
"среднюю" позицию между Комучем и Советской властью. Активно выступить
против "Комитета членов Учредительного Собрания" для меньшевиков, как
объяснял в 1920 г. Мартов, было невозможно, поскольку: 1) они принципиально
отвергали Программу и методы РКП (б) и Советского правительства; 2) считали,
что вокруг Комуча "мобилизовались под знаменем народовластия и аграрного
переворота революционно-демократические элементы, опиравшиеся на
крестьянство или хотя бы на часть рабочих"; 3) рассматривали борьбу против
Комуча как содействие углублению и обострению гражданской войны внутри
демократии. Вместе с тем ЦК РСДРП отказал Комитету членов Учредительного
Собрания и партии эсеров в открытой поддержке, опасаясь, что их политика
может усилить реакцию.
Меньшевистское руководство неоднократно заявляло о неучастии РСДРП в
подготовке вооруженных выступлений, в правительствах, возникших при помощи
ино-странного штыка. Однако в резолюции ЦК меньшевиков (опубликована 1 июля
1918 г.) организациям партии
рекомендовалось поддерживать местные антисоветские мятежи в случае их
успеха. Мотивировалась подобная тактика необходимостью скорейшего окончания
гражданской войны и стремлением предотвратить расправы над большевиками. ЦК
РСДРП призывал рабочих устраивать антиправительственные демонстрации и
забастовки.
Меныневики-"активисты" оставались участниками антисоветских
правительств. Некоторые из них получили портфели министров труда: И. М.
Майский — в Совете управляющих ведомствами Самарского Комуча, а Л.И.
Шу-миловский — в Административном совете "Временного сибирского
правительства". Вместе с эсерами и энесами меньшевики были с августа по
ноябрь 1918 г. в составе "Временного областного правительства Урала", где
доминировали кадеты. Меньшевик Садовский возглавлял диктатуру Центрокаспия,
созданную в Баку после временного падения здесь 31 июля Советской власти и
непосредственно ответственную за расстрел в песках под Красно-водском 26
бакинских комиссаров. Вместе с эсерами меньшевики сыграли роль в
консолидации сил Северного Кавказа и юго-востока страны, в Мурманске, на
Каспии и в Закавказье.
Ноябрьская революция в Германии 1918 г. и тотчас же последовавшее за
ней аннулирование Брестского мирного договора коренным образом повлияло на
изменение отношения меньшевиков к международной политике Советской власти.
Идеи мировой социалистической революции завладевают умами лидеров
меньшевизма. Разгон Учредительного собрания, за который они неизменно
подвергали большевиков и левых эсеров нелицеприятной критике, уже не
представляется трагической ошибкой, а возможность возобновления его работы
категорически отвергается.
Резолюция ЦК РСДРП "Германская революция и задачи Р.С. — Д.Р.П." от 14
ноября 1918 г. содержит призыв "решительно и бесповоротно порвать свой союз
с имущими классами и их партиями, опирающимися на англо-американский
империализм.., и стремиться достигнуть торжества демократических идей лишь
путем борьбы за влияние на рабочие и крестьянские массы".
Меньшевики не только признают Советскую власть, но и стремятся принять
участие в работе советских военных и хозяйственных органов. В обмен на
политическую лояльность они приобретают некоторую политическую легальность:
выходят в свет их печатные органы, депу-
таты от РСДРП заседают в Моссовете, Петросовете и в советах других
крупных центров.
Учитывая перемены в меньшевистской политике, ВЦИК в своем постановлении
от 30 ноября 1918 г. констатировал, что РСДРП, "по крайней мере в лице ее
руководящего центра, ныне отказалась от союза (коалиции) с буржуазными
партиями и группами как российскими, так и иностранными". В постановлении
подчеркивалось, что новая позиция партии меньшевиков открыла для нее
"возможность принимать — наряду с другими партиями — участие в работе
Советов, в работе по организации и обороне страны". ВЦИК признал
недействительной свою резолюцию от 14 июня 1918 г. "в той ее части, которая
касается партии меньшевиков". РСДРП, таким образом, была легализована, но
принятое решение не относилось к тем группам меньшевиков ("активистов"),
которые продолжали "находиться в союзе с русской и иностранной буржуазией
против Советской власти".
В июле 1919 г. ЦК РСДРП разрабатывает чрезвычайно важный программный
документ — Воззвание "Что делать" — определяющий отношение меньшевиков к
характеру гражданской войны и политическим и экономическим мероприятиям по
ее прекращению. "Мало разбить того или другого Колчака либо Деникина и
отогнать их полчища подальше от Москвы, Петрограда и Харькова, — говорится
в нем, — надо, чтобы разбитые сегодня, они не могли через три месяца снова
начать свое наступление". Главный источник белогвардейской контрреволюции,
считали авторы Воззвания, это — "порядок, при котором вся полнота власти
находится в руках одной партии, составляющей маленькую часть всего населения
и притом правящей без всякого действительного контроля со стороны масс, при
их бесправии, и широко прибегая к террору, — этот порядок явно не способен
ни удовлетворительно справиться с делом военной обороны революции, ни
успешно бороться с хозяйственной разрухой". Во изменение этого порядка
(дающего белогвардейской контрреволюции не только массу недовольных, готовых
ради свержения большевизма служить ей, людей, но и порождающего у
большинства трудящихся пассивность) ЦК РСДРП предлагал:
"1. Расширение избирательного права в Советы для всех трудящихся,
обеспеченное тайным голосованием и свободой устной и печатной агитации.
Лишение Советов права исключать по политическим мотивам отдельных депутатов
и целых групп.
Восстановление деятельности ЦИК Советов, как
высшего законодательного и управляющего органа, гласно
работающего под контролем всех граждан. Ни один закон
не вступает в силу, если он не обсужден и не принят
ЦИКом.
Восстановление свободы печати, собраний и союзов
с предоставлением каждой партии, образованной трудя
щимися, право и возможность пользоваться помещениями
для собраний, бумагой, типографиями и т. п. Ограничения
в этой области... не должны уничтожать самой свободы
и должны проводиться лишь судебными учреждениями
и органами...
Реорганизация Рев. Трибуналов на основе выбор
ности судей трудящимися. ...Отказ от террора, как системы
управления. Отмена смертной казни. Отмена всяких
независимых от суда органов следствия и расправы, как
Чрезвычайные комиссии.
Лишение всех партийных учреждений и ячеек
каких-либо прав органов государственной власти и каких-
либо материальных привилегий.
Упрощение бюрократической машины путем разви
тия местного самоуправления.
Политика соглашения по отношению к оторвав
шимся от России национальностям и воссоздание госу
дарственного единства на основе национального само
определения. ...Признание независимости Польши и Фин
ляндии".
В надежде на то, что большевики откажутся от своей утопической
программы построения социалистического общества методами террора и насилия и
воспримут идеи политической и экономической демократии, руководство
меньшевистской партии отвергло предложение IX съезда партии
социалистов-революционеров (18--21 июня 1919 г.) об образовании в России
единой социалистической партии "на основе последовательного демократизма и
принципов научного социализма".
Кульминация "левизны" меньшевистской тактики приходится на март --
апрель 1920 г., когда были приняты тезисы "Мировая социальная революция и
задачи социал-демократии". В них намечалась возможная и желательная для
России перспектива — раздел власти между пролетариатом и крестьянством при
гегемонии рабочего класса. Всероссийское партийное совещание РСДРП (март
1920 г.) объявило о признании "в принципе" диктатуры пролетариата,
высказалось за возможность лишения
прав "нетрудовых слоев", за равноправие парламентаризма и Советов,
отказалось от оценки "чистой демократии" как абсолютного идеала и т. д.
Вместе с тем, с первого дня после постановлений Советского правительства о
легализации деятельности меньшевиков ВЧК и ее местные органы всячески
препятствовали им пользоваться свободой печати, слова и собраний. С огромным
трудом ЦК РСДРП добился освобождения из тюрем арестованных в сентябре 1918
г. членов партии. Исключенные из Советов фракции депутатов РСДРП в
большинстве случаев не были восстановлены в своих правах. Меньшевистские
газеты выходили только в Москве, в других городах их издание прекратилось.
Вторая волна террора обрушилась на меньшевиков в конце 1921 года после
завершения советско-польской войны и разгрома Врангеля. Меньшевики оказали
Советскому правительству и Красной Армии посильную помощь в борьбе с
контрреволюцией и иностранной военной интервенцией. "...Победа над
Врангелем, — указывал ЦК РСДРП 17 ноября 1920 г., — является не только
победой большевистского правительства. Это победа русской революции, всего
русского народа, который готов идти на самые тяжелые жертвы, лишь бы
воспрепятствовать явному и открытому восстановлению социального и
политического порядка, разрушенного в марте и ноябре 1917 г. после длившейся
целые десятилетия героической борьбы".
Несмотря на стремление меньшевиков участвовать в политической жизни
страны на основе уважения к Советской Конституции и неприятие ими
вооруженной борьбы с большевистским правительством, многим из них пришлось
выбирать между прекращением политической деятельности и эмиграцией, между
пропагандой идей демократического социализма и риском оказаться за решеткой
в силу невозможности скрывать свои политические и идейно-теоретические
убеждения. Осенью 1920 г. в эмиграции оказались Ю. О. Мартов и другие видные
деятели партии.
Из неэмигрировавших членов ЦК РСДРП наиболее крупными политическими
фигурами являлись Ф. И. Дан и Н. А. Рожков. Они были арестованы ВЧК в конце
февраля 1921 г., буквально накануне вооруженного выступления солдат и
матросов в Кронштадте, вместе с другими активными деятелями партии. 3 марта
ЦК РСДРП выступил с обращением "Ко всем социалистическим партиям, ко всем
рабочим и работницам" по поводу
произведенных ВЧК арестов. "Мы, конечно, — говорилось в обращении, --
не посвящены в истинные причины предпринятого против нас похода. Мы можем
только о них догадываться... Вся нелепость и гнусность этого похода против
нас особенно выступает наглядно, если вспомнить, что теперь, когда добрая
часть нашей партии под замком, что она, не имея своей печати, лишена
возможности довести до сведения широких масс рабочего класса настоящий
характер нашей политической позиции".
Переход Коммунистической партии к новой экономической политике,
принявшей за неизбежное частичное восстановление рыночных и
капиталистических отношений, был в целом меньшевиками одобрен. Идеологи
меньшевизма впоследствии не раз утверждали, что большевики с неоправданным
запозданием "срисовали" у РСДРП контуры новой экономической политики,
отказавшись лишь от "политического нэпа". Последнее обернулось для них
полной невозможностью легальной политической деятельности. 8 декабря 1921 г.
Политбюро ЦК РКП (б) приняло по вопросу о меньшевиках постановление, первый
пункт которого гласил:
"а) Политической деятельности не допускать, обратив сугубое внимание на
искоренение их влияния в промышленных центрах;
б) При привлечении к ответственности членов меньше
вистской партии в вину им должна ставиться не простая
принадлежность к РСДРП, а деятельность, прямо или
косвенно направленная против Советской власти;
в) Самых активных высылать в административном
порядке в непролетарские центры, лишив их права зани
мать выборные должности, связанные с общением с ши
рокими массами;
г) Поручить комиссии в составе тт. Уншлихта, Шмид
та и Курского разработать вопрос об отстранении мень
шевиков и эсеров из органов профсоюзов, Наркомтруда,
кооперативных и хозяйственных". Для политической
деятельности РСДРП это постановление предвещало
смерть.
По-разному складывались судьбы оставшихся в России лидеров меньшевизма.
Ф. И. Дан попал в начале 1922 г. вместе с Н. А. Рожковым в список лиц,
подлежащих высылке из Советской России "за контрреволюционную деятельность".
Ф. И. Дан подчинился произволу. Н.А. Рожков не смиряется с таким решением
его судьбы и ходатайствует об оставлении его на Родине. 14 декабря
1922 г. Политбюро ЦК РКП (б) постановило выслать Рожкова в Псков и "в
случае первого антисоветского выступления выдворить из Советской России".
Завершающий этап политической истории меньшевизма приходится на 1921 --
серед. 20-х гг. Российская социал-демократия в конечном счете не приняла
новой экономической политики за ее половинчатость и непоследовательность,
требовала дополнения "политическим нэпом". Меььшевизм не увидел в нэповской
хозяйственной системе социалистической перспективы. В октябре 1922 г.
Всероссийское совещание меньшевиков выступило за "демократическую
республику" и "политические свободы для всех". С этого времени партия
действовала полулегально, а к весне 1923 г. окончательно ушла в подполье. К
середине 20-х гг. деятельность РСДРП на территории СССР, как организованной
политической силы, фактически прекратилась.
И, наконец, третий политический лагерь тех, кто вместе с большевиками
принимал участие в Октябрьском восстании. Кроме левых эсеров, вступивших в
политическую коалицию с большевиками, к этому лагерю относились анархисты.
Под этим названием действовали как искренние последователи Бакунина и
Кропоткина, противники любого, в том числе и "пролетарского государства",
так и разнообразные хулиганствующие объединения, выступающие под черным
анархистским флагом. Наибольшее число приверженцев этого течения было среди
матросов и солдат, однако подлинных анархистов было сравнительно немного. К
тому же по своей политической позиции во время Октябрьских событий анархисты
практически не отличались от большевиков, являлись их надежной опорой.
Какой-либо централизованной и жестко взаимосвязанной организации у них не
было. В основном это были клубы, существовавшие в Москве, Петрограде и еще в
нескольких десятках городов. Самым многочисленным считался московский центр.
После разгона Учредительного собрания и начала укрепления государственных
структур новой власти, анархисты, в силу своих идейно-теоретических
представлений, отходят от большевиков. Активизируется деятельность
бандитских объединений, которые выступали от имени анархизма, а на самом
деле компрометировали это движение. Это послужило поводом для того, чтобы в
ночь с 11 на 12 апреля 1918 г. органы ВЧК и советские войска окружили
анархистские центры и Москве. У анархистов потребовали сдать оружие. После
их незначительного сопротивления было арестовано около 600 человек,
причем все задержанные квалифицировались как уголовники.
В сентябре 1919 г. после того как группа анархистов и левых эсеров
бросила бомбу в Московский комитет партии, по отношению к ним прокатилась
широкая волна арестов и репрессий. Правда, когда в 1921 г. умер идейный
вождь русского анархизма Кропоткин, власть совершила гуманный жест по
отношению к своим бывшим союзникам: арестованные анархисты под "честное
слово" были отпущены, чтобы проводить в последний путь своего учителя. После
похорон все они вернулись в места заключения.
Главные союзники большевиков — левые эсеры, протестуя против
Брестского мира, выходят в марте 1918 г. из правительства, однако свою
деятельность в Советах всех уровней и в ВЧК не прекращают. Однако после
убийства 6 июля 1918 г. немецкого посла и последовавших за ним
антибольшевистских выступлений политическая судьба партии левых эсеров была
предрешена. Обвинительное заключение о левоэсеровском мятеже так
квалифицирует деятельность бывших союзников: "Своим выходом из правительства
партия левых эсеров избавила правительство от лишнего балласта, тормозившего
его деятельность, но, однако, еще не перешла все же открыто в лагерь его
врагов". Сам факт неудавшегося мятежа дал возможность не только избавиться
от "лишнего балласта", но и уничтожить левых эсеров как политическую силу.
Однако сделать это было непросто. В ряде Советов они составляли большинство,
многие рядовые члены эсеровской партии отмежевывались от авантюры своего
руководства, а сам ЦК назвал мятеж актом "борьбы против настоящей политики
Советов Народных Комиссаров и, ни в коем случае, как борьбу против
большевиков". Для утверждения диктатуры собственной партии большевикам
пришлось применять силу и объявить своих вчерашних соратников "агентами
русской буржуазии и англо-французского империализма".
Разбитые как политическая партия левые эсеры продолжали существование в
виде небольших групп, часть из которых ("народники-коммунисты",
"коммунисты-революционеры") слилась с большевиками, другие же примкнули к
анархистам, разделив их судьбу.
Утвердив себя единственной Советской партией без каких-либо партнеров и
реальных соперников на предер-
жание власти, к 1922 году большевики фактически остаются единственной
политической силой страны. В итоге власть перешла не к народу и даже не к
Советам, а в руки одной политической партии. Таким образом, народные массы,
боровшиеся за Советскую власть, получили, по выражению видного большевика А.
Лозовского, власть "чисто большевистскую, объявившую войну революционной
демократии". Не случайно главный лозунг восставших моряков Кронштадта
гласил: "Власть Советам, а не партиям".
Говоря об утверждении монополии на власть и диктатуры большевистской
партии, было бы, однако, неверным связывать этот процесс исключительно с
насильственным, террористическим подавлением политической оппозиции.
Большевики обладали реальным влиянием, опирались на поддержку значительной
части масс. Об этом говорит хотя бы тот факт, что в условиях существования
легальной, полулегальной и нелегальной политической оппозиции своему режиму,
в условиях тяжелейшей гражданской войны, не один раз смертельно угрожавшей
советско-большевистскому строю, численность партии постоянно возрастала
(начало 1917 г. — несколько тысяч, лето 1917 г. — 200 тыс., начало 1919 г.
— 300 тыс., конец 1920 г. — свыше 700 тыс.). Даже в наиболее драматический
период осени 1919 г., когда белые угрожали непосредственно Петрограду и
Москве и вступление в партию означало запись "на деникинскую виселицу", ряды
большевиков возросли на 270 тыс. человек. Английский историк Э. Карр,
которого нельзя заподозрить в симпатиях к большевизму, отмечает: "Если
правда, что большевистский режим не намерен был через несколько месяцев
после своего установления мириться с организованной оппозицией, то в равной
мере верно и то, что никакая оппозиционная партия не намерена была
ограничиться рамками законности. Стремление к диктатуре было свойственно
обеим спорящим сторонам".
Победа большевиков в этом не только политическом, но и насильственном
противоборстве, сопровождалась острейшими идейными дискуссиями с оппозицией.
Особенно жесткая и развернутая полемика шла с эсеровско-меныневистской
альтернативой социально-экономического развития страны. По сути это было
противостояние двух идейно-политических доктрин: диктатуры партии и
революционной демократии. Решающие аргументы в этой идейной полемике
предъявила диктатура. Правда,
аргументы эти были не теоретического, а практического свойства: насилие
и террор. Против этих "аргументов" мужественно и решительно восстал человек,
который по идейным воззрениям был ближе к коммунизму, чем к традиционной
демократии. Речь идет о "мятежном князе", главном теоретике анархизма П. А.
Кропоткине. В 1918--1920 гг. после начала "красного террора" он неоднократно
обращался к Ленину. Вот несколько выдержек из его писем. "Неужели среди вас
не нашлось никого, чтобы напомнить своим товарищам и убедить их, что такие
меры... не достойны людей, взявшихся созидать будущее общество на
коммунистических началах; что на такие меры не может идти тот, кому дорого
будущее коммунизма". "Озлобление, вызванное в рядах Ваших товарищей после
покушения на Вас и убийства Урицкого, вполне понятно. Но что понятно для
массы, то непростительно для "вожаков" Вашей партии. Их призывы к массовому
красному террору; их приказы брать заложников; массовые расстрелы людей,
которых держали в тюрьмах специально для этой цели — огульной мести... это
недостойно руководителей социальной революции...". "Россия уже стала
Советской республикой лишь по имени... Теперь правят в России не Советы, а
партийные комитеты...". "Несомненно одно, если б даже диктатура партии была
подходящим средством, чтобы нанести удар капиталистическому строю (в чем я
сильно сомневаюсь), то для создания нового социалистического строя она
безусловно вредна".
По свидетельству В. Д. Бонч-Бруевича, эти письма вызвали большой
интерес и живую реакцию адресата. В начале мая 1919 г. на квартире
Бонч-Бруевича состоялась встреча "одного из святых столетия" Кропоткина и
вождя большевистской революции Ленина. Хозяин квартиры, сообщая о содержании
разговора, касается лишь проблемы бюрократии и бюрократизма. О том, как
реагировал автор теории "диктатуры партии" на приведенные выше замечания
своего оппонента, можно судить по конкретным действиям ВЧК — ГПУ и всей
большевистской власти в целом.
У Ленина было немало других, не столь знаменитых корреспондентов,
которые многое увидели и поняли в происходивших событиях. Приведем несколько
выдержек из писем, хранившихся в ранее недоступных архивных фондах. П. Г.
Шевцов из Воронежской губернии в декабре 1918 г. пишет Ленину следующее:
"Коммунисты (больше-
вики) — не на высоте положения: базируются почти единственно на оружии
и ЧК... ответственные работники прев-ратили коммунизм в "акклиматизм" к РКП;
в их среде торжествуют революционная поза и морем разливанным разливается по
Руси... контрреволюционный расстрел. Смертная казнь!.. И, подобно старой
охранке, занялись сыском. Демократия выродилась в советократию и...
нечистоплотность, угроза "к стенке" стала криком ребят на улицах". "Имейте
терпение прочесть до конца, — так обратился к Ленину в 1920 г. некий Е.
Павлов. — Когда-то один из профессоров писал Вам, что Вы затворились в
кремлевском одиночестве. Я сказал бы, что не затворились Вы в кремлевском
одиночестве, а что между вами и пролетариатом целой массой вырастает стена
"коммунистов" урожая 1919 г. ...коммунистов, зашитых с ног до головы в кожу,
и, что главное, с сердцами, зашитыми в свиную толстую кожу."
Все это было не только средством удержания монополии на власть, но и в
нужный момент решающим аргументом в идейной полемике.
В 20-е гг. главным вопросом политической дискуссии становится вопрос о
том, можно ли надеяться, что по мере развития послереволюционного
общественного процесса произойдет утверждение пролетарской власти в стране
или начавшийся социальный переворот обречен на неудачу и неизбежно откатится
на пусть и не исходные, но буржуазные в своей основе рубежи? По этому
коренному вопросу революции выступили фактически все основные политические и
теоретические силы России, включая эмигрантские. В. И. Ленин и Н. И.
Бухарин, Г. Е. Зиновьев и Л. Д. Троцкий, Л. Мартов и В. М. Чернов, Н. В.
Устрялов и П. Н. Милюков и еще с десяток не менее крупных фигур самых
разнообразных мировоззренческих и политических ориентации дали каждый свое
понимание проблемы и перспектив ее развития.
По мнению оппонентов Ленина из числа социал-демократии, взятие его
партией власти пришлось на момент, когда "русская история еще не смолола той
муки, из которой будет со временем испечен пшеничный пирог социализма"
(Плеханов), и тем самым поставило большевиков в "ложное положение". С одной
стороны — отсутствие в стране достаточных материальных и культурных
ресурсов для движения по социалистическому пути. С другой стороны --
"большевистский якобинизм", необоснованное стремление низвергнуть частную
собственность, обобщест-
вить всю промышленность, упразднить частную торговлю, социализировать
земледелие, словом, "утопия немедленного и полного коммунизма" (Мартов).
Чем разрешится это центральное противоречие революции — между
"коммунистическим экспериментом" большевиков и мелкобуржуазной экономикой
России — сомнений у анти- и небольшевистских теоретиков не вызывало:
поскольку победа всегда остается за объективными тенденциями хозяйственного
развития, постольку большевизм ждет грандиозное историческое поражение,
призванное открыть дорогу заурядной буржуазной эволюции.
Если по поводу неизбежности падения большевизма уверенность противников
Ленина была единодушной, то о возможных формах предполагаемой ликвидации
большевистского режима мнения расходились. Решающую роль здесь играла уже не
пресловутая "неподготовленность" России к социализму, а то или иное
понимание (или непонимание) генетических корней и характера самого
большевизма.
Одна из наиболее влиятельных точек зрения по этому вопросу, причем не
только в "России No 2", как называл Ленин эмиграцию, но и среди
западноевропейских социалистов, была представлена взглядами А. Н. Потресова.
Все "коммунистические доспехи" большевизма, полагал Потресов, — не более
чем ширма, прикрывающая до поры (пока контрреволюционер-крестьянин их не
скинул) сугубо реакционную сущность. В общем, заключал Потресов, большевизм
представляет собой болезнь, которую можно вылечить лишь путем хирургического
вмешательства, "его нельзя причесать, его можно только сломать", — хотя бы
и средствами гражданской войны.
На освобождавшееся от большевистской власти место Потресов прочил режим
"капиталистической буржуазии" в "национальном" союзе ее с пролетариатом и
культурным — кооперированным — авангардом деревни при безусловной
гегемонии первого класса ("Наш призыв к капитализму" — так называлась одна
из его статей того времени).
Позднее, в 20-е гг., Потресов внес в свое понимание революции и
большевизма определенные коррективы. Он отказался от "почвеннической"
характеристики большевистской власти и стал разрабатывать популярную тогда
мысль о том, что большевизм по ходу революции постепенно оторвался от
вскормившего его мелкобуржуазного движения и фактически выродился в
политическую струк-туру, которая встала над массами и даже превратилась в
новый эксплуататорский класс, в "деспотию олигархической клики".
"Все различие между ординарной деспотией и этой экстраординарной
коммунистической, — считал Потресов, — заключается лишь в историческом
происхождении коммунистической деспотии из революции. Это происхождение
немало не уменьшает, однако, эксплуатацию неимущих сформировавшейся
олигархией, но оно самое олигархию вынуждает — из элементарного чувства
самосохранения — продолжать цепляться за свою защитную коммунистическую
"декларацию", еще и тогда, когда логика положения власть имущих,
безответственных перед народными массами, уже давно опустошила в них всякое
"коммунистическое" содержание".
Таким образом, весь "большевистский период" российской истории Потресов
начисто лишал революционного содержания и объявлял национальной катастрофой,
общественно-политическим провалом. Понятно, что рассматривая большевистскую
диктатуру как "врага беспросветного в своей зловредности, безусловного и
беспримерного", он не мог не прийти к экстремистскому выводу о необходимости
насильственного свержения "коммунистически-олигархической" власти
военно-политическими средствами. Дело доходило до того, что Потресов не
исключал возможности решения вопроса на путях внешнеполитических
"осложнений", а некоторые из его единомышленников, рисуя гипотетическую
картину военного столкновения России с европейским империализмом, прямо
объявляли о своей будущей помощи Западу. Один из вождей грузинской
социал-демократии Н. Жордания, например, по этому поводу недвусмысленно
писал, что "борется против войны тот, кто борется, прежде всего, против ее
гнезда, против советской деспотии".
В разной степени и форме к идее ликвидации большевистской власти
силовыми военно-политическими способами (наиболее вероятным и самым
желательным из них все-таки признавалось "очередное издание" крестьянской
войны в России) склонялись также такие видные деятели российской эмиграции,
как кадет Милюков, эсер В. М. Зензинов, энес Н. В. Чайковский, а среди
западноевропейских "эсдеков" К. Каутский и др.
Иной взгляд на возможные пути устранения "коммунистического
самодержавия" сложился у теоретиков так называемого "официального
меньшевизма", сначала в лице Мартова, а затем — Д. Далина, Ф. Дана, Р.
Абрамовича
и др. Не слишком расходясь с лидерами право-центристской эмиграции в
характеристике большевистской власти как "узурпаторской", "деспотической" и
т. д., официальный меньшевизм, тем не менее, отрицал целесообразность ее
насильственного свержения.
В отличие от одномерной оценки революции и большевизма Потресовым,
"партийный меньшевизм" рассматривал проблему более объемно. Исходной
посылкой тут служило убеждение, что Октябрьский переворот, несмотря на его
"крайние" формы, является все же прогрессивным этапом российского
освободительного движения и что большевизм имеет сочетающую противоречивые
образования природу.
В заслугу большевикам ставилось то, что они, свойственным им
политическим радикализмом, освободили страну от многочисленных пут
полуфеодального самодержавия, довели Февральскую революцию до ее
мелкобуржуазной стадии и отстояли нарождавшуюся "свободно-капиталистическую"
социально-экономическую базу от посягательств монархической реставрации.
Меньшевики возражали тем, кто подобно Потресову отстаивал тезис о "новой
олигархии" и в противовес этому проводили анализ "большевистского
деспотизма" как "тирании неимущих". Ни власть революционного прошлого, ни
социальные связи, внутренние и внешние, не позволяют рассматривать
большевистскую власть в качестве сложившейся буржуазной диктатуры,
подчеркивали меньшевики.
Вместе с тем, указывая, что производственный потенциал страны созрел
лишь для мелкобуржуазной, крестьянской, а никак не пролетарской революции,
они выступали с резкой критикой "коммунистической утопии" большевизма, его
пренебрежения действительным состоянием экономики, абсолютизации роли
насилия и принуждения в деле строительства социализма, свертывания
демократического процесса и т. д. Эта тенденция в большевизме, считали
меньшевики, грозит революции гибелью, ибо не только подрывает
народнохозяйственные связи, но и организационно разоружает общественное
движение и дезориентирует пролетариат.
Особую опасность "социально-реакционная" сторона большевизма приобрела,
по мнению меньшевиков, с введением нэпа. Нэп, считали они, представляет
собой лишь начало того исторически неизбежного процесса, который должен
постепенно привести к полной легитимации капиталистического строя.
Неумолимые закономерности мелкобур-
жуазной экономики заставят большевиков и дальше искать псе более
тесного соглашения с круп...
