Наше Отечество (опыт политической истории, часть II)
страница №18
...м хромать... в областитеоретической разработки вопросов пашей экономики", что в результате "в
нашей общест-венно-политической жизни все еще имеют хождение
различные буржуазные и мелкобуржуазные теории по вопросам экономики",
что, наконец, "без непримиримой борьбы с буржуазными теориями на базе
марксистско-ленинской теории невозможно добиться полной победы над классовым
врагом".
Сталин предложил "вскрыть ошибку тех, которые понимают нэп, как
отступление", высказал требование перейти в наступление и отбросить нэп к
черту.
Отказавшись от ленинской, основанной на нэповских принципах,
экономической политики, Сталин призвал экономистов-аграрников к разработке
"... проблем экономики переходного периода в их новой постановке на нынешнем
этапе развития". И хотя он предложил положить в основу этой новой
политэкономии марксистскую теорию расширенного воспроизводства (в его
собственной интерпретации), экономические методы хозяйствования были на этом
прекращены. В советской экономике наступил длительный период господства
волевых, волюнтаристских, командно-административных методов управления.
И с этого же времени началась Большая Ложь в экономической статистике.
Планы первой и остальных пятилеток "выполнялись" и "перевыполнялись" только
на бумаге, что выдавалось за свидетельство "превосходства" социалистической
экономики в ее советском командно-бюрократическом варианте. Именно эта
концепция безусловного "превосходства" советской социалистической экономики
над экономикой капиталистических стран вошла в качестве одного из важнейших
компонентов в идеологию сталинизма.
В 1936 году было принято решение о подготовке нового, единого учебника
политической экономии, который целиком был бы построен на сталинской
концепции этой науки. В начале 1938 года зав. отделом пропаганды и агитации
ЦК ВКП (б) А. И. Стецкий передал Сталину подготовленный им, совместно с Л.
А. Леонтьевым, макет книги "Политическая экономия. Краткий курс". Сделав
многочисленные поправки и пометки в тексте, Сталин на девяти блокнотных
листах набросал вариант раздела о рабовладельческом обществе и возвратил
макет авторам для доработки. Поскольку Стецкий в августе 1938 года был
репрессирован, дальнейшая работа над учебником велась авторским коллективом
под руководством Леонтьева.
В апреле и декабре 1940 года Сталин знакомился со вторым и третьим
вариантами книги, вновь правил текст, делал многочисленные вставки. Все это
свидетельствует о
том, какое внимание уделял "вождь и учитель" советского народа созданию
еще одного "краткого курса" — на этот раз по проблемам политэкономии, чтобы
и в этой науке создать очередной эталон, "одобренный ЦК ВКП (б)".
В январе 1941 года на встрече с рядом экономистов, участвовавших в
подготовке учебника, Сталин высказал свои замечания и предложения, поставив
задачу в полу-торамесячный срок завершить эту работу.
Замечания, сделанные Сталиным, чрезвычайно интересны. Прежде всего он
предложил свое, новое определение предмета политэкономии, подчеркнув в нем
"весь опыт борьбы с враждебными марксизму теориями". Рассматривая вопросы
планирования социалистического хозяйства, Сталин указал, что первая, самая
важная задача планирования — "обеспечение самостоятельности
социалистического хозяйства от капиталистического окружения", которая
является "формой борьбы с мировым капиталом". Таким образом, "теория"
обострения классовой борьбы была перенесена и в политическую экономию.
Характерны также замечания по поводу действия закона стоимости в СССР.
Сталин исходил из "ограниченного действия" этого закона, связав такое его
понимание с практикой ценообразования, определяемого государственной
политикой цен, с одной стороны, и ограниченным свободным рынком, с другой
(два рынка — две цены), а также исключением из сферы товарно-денежных
отношений средств производства. Вместе с тем Сталин указал на существование
в СССР дифференциальной ренты и необходимость использования материального
поощрения трудящихся в социалистическом хозяйстве, подчеркнув ошибки
Энгельса (снова — ошибки Энгельса) в этом вопросе.
В сопроводительном письме к четвертому варианту макета учебника,
подписанном руководителем Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП (б) Г. Ф.
Александровым и Л. А. Леонтьевым, говорилось, что в текст "внесены все
исправления, сделанные тов. Сталиным", а также коренным образом переделан
раздел "Социалистический строй". На страницах этого варианта Сталин сделал
только одну поправку. Однако до войны учебник не был опубликован, а потом
был забыт. Вновь к вопросам политэкономии Сталин вернулся лишь через десять
лет, когда весной 1952 года появился предпоследний значительный труд Сталина
"Экономические проблемы социализма в СССР".
Одна из особенностей казарменного социализма с его тоталитарным режимом
— это политизация и идеологизация всех сторон жизни. Политизация труда,
политизация быта, науки и, наконец, искусства. Классовый подход, доведенный
до полной его вульгаризации, оценка явлений культуры с классовых позиций,
утверждение об обострении классовой борьбы в области искусства были
объявлены и действительно стали основным критерием отношения к произведениям
литературы и искусства и к их творцам — писателям, художникам,
композиторам, деятелям кино и театра и т. д.
В угоду господствующей системе единственно правильными и допустимыми
объявляются только те направления искусства и те произведения, которые
непосредственно служат ее целям, когда из культуры изгоняются
общечеловеческие ценности и идеалы, а деятелей искусства делят на "своих" и
"чужих". Такая индивидуальная по своей природе форма деятельности, как
искусство, была унифицирована сначала организационно, а затем и идейно, на
базе все той же идеологии сталинизма.
В апреле 1932 года ЦК ВКП (б) принял постановление "О перестройке
литературно-художественных организаций". В документе отмечалось, что в
условиях нэпа, когда кадры пролетарской литературы были еще слабы, партия
всемерно помогала созданию и укреплению особых пролетарских организаций в
области литературы (как и в области других видов искусств).
В новой обстановке, когда появились писатели и художники, рожденные
периодом социалистического строительства, рамки существовавших пролетарских
литературно-художественных организаций стали тормозом для дальнейшего роста
художественного творчества. Создалась "опасность превращения этих
организаций из средства наибольшей мобилизации советских писателей и
художников вокруг задач социалистического строительства в средство
культивирования кружковой замкнутости, отрыва от политических задач
современности и от значительных групп писателей и художников, сочувствующих
социалистическому строительству". ЦК ВКП (б) постановил: "...Объединить всех
писателей, поддерживающих платформу Советской власти и стремящихся
участвовать в социалистическом строительстве, в единый союз советских
писателей с коммунистической фракцией в нем. Провести
аналогичные изменения по линии других видов искусства".
На этой основе были созданы союзы писателей, художников, композиторов,
архитекторов, объединившие всех творчески работающих профессионалов этих
искусств и поставившие их под строгий контроль, во-первых, партии и,
во-вторых, (что то же самое), бюрократической иерархии этих организаций. С
этого времени принадлежность к соответствующему Союзу стала, с одной
стороны, критерием лояльности деятеля искусства Советской власти и, с другой
стороны, условием его материальной обеспеченности. Исключение из союза не
только вело к утрате определенных привилегий (пользование Домами творчества,
мастерскими, получение авансов во время длительной работы над тем или иным
произведением и т. д.), но и полным отрывом от потребителей искусства
(прекращение издания и переиздания произведений, участия в выставках и т.
д.).
С момента образования творческих союзов ЦК ВКП (б) установил над ними
жесткий контроль. Выступавший на I Всесоюзном съезде писателей с докладом Н.
И. Бухарин, полемизируя в заключительном слове с поэтом А. А. Сурковым,
заявил: "Когда в начале моего доклада вся аудитория чрезмерно, не по
заслугам мне аплодировала, я заявил, что отношу эти аплодисменты к партии,
которая поручила мне читать здесь доклад. Но т. Сурков начал поучать: здесь,
мол, партия ни при чем. У меня, однако, другая информация. Основы доклада
соответственными инстанциями рассматривались и утверждались. В этом одна из
функций партийного руководства... Я утверждаю, что... не удастся оторвать
наших писателей от партийного руководства".
Это "партийное" руководство Союзом писателей стало, однако, личным
руководством со стороны самого Сталина. По воспоминаниям К. М. Симонова,
например, состав секретариата Союза писателей, образованный в 1946 году, был
целиком предложен Сталиным. "Все было решено за нас и мы были расставлены по
своим местам Сталиным, и расставлены, насколько я могу судить по первым
годам работы Союза, довольно разумно". Таким образом, организация "инженеров
человеческих душ", как называл писателей Сталин, не имела даже такого
элементарного демократического права, как избирать собственное руководство.
Это в равной мере относится и к другим творческим союзам, которые также
возглавляли люди, назначен-
ные сверху, ЦК КПСС. Такой "порядок" сохранялся до середины 80-х годов.
Перестройка литературно-художественных организаций сопровождалась не
только изменением их организационной структуры, но и установлением по
отношению к ним прямого идеологического воздействия партии. Последнее было
связано с внедрением в практику художественного творчества метода
социалистического реализма, официально объявленного единственным
идеологически и политически выдержанным методом художественного познания
мира.
Наиболее подробное определение сущности и особенностей
социалистического реализма в момент его утверждения дал Н. И. Бухарин в
докладе "О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР" на I
съезде писателей СССР. Не вдаваясь здесь в частности, отметим лишь, что
применение метода социалистического реализма должно было превратить деятелей
литературы и искусства в певцов строящегося социалистического общества, в
апологетов действительности и "светлого будущего", в мастеров изображения
"коллективной личности" и противников "психологического копания" в душах
людей. И хотя о многообразии форм творчества в рамках метода
социалистического реализма говорили не только Бухарин, но и другие
теоретики, все же не форма, не талант и мастерство, а политическая позиция,
отношение художника к революции и социализму были выдвинуты на первый план в
качестве основного критерия его соответствия требованиям партии.
Проводником партийной линии по отношению к писателям был секретариат
Союза писателей (равно как по отношению к другим "отрядам" творческой
интеллигенции — секретариаты соответствующих союзов), состоявшие из
специально отобранных людей, поставленных в привилегированное положение и
занимавших вполне конформистскую позицию по отношению к власти. Постепенно
бюрократизируясь, эти органы превращались в узкокорпоративные, оторванные от
массы творческой интеллигенции, своеобразные "министерства" по делам
литературы и искусства, казнившие и миловавшие членов союза по мановению
указующего сверху перста, распределявшие блага и привилегии, осуществлявшие
идеологическую цензуру произведений литературы и искусства, выносившие им
приговор с позиций требований все того же метода социалистического реализма.
И то, что все
это делалось руками самих писателей, художников, композиторов и пр.,
чаще, правда, посредственных, но иногда и выдающихся, было одним из
отвратительных проявлений системы партийного тоталитаризма.
В предсмертном письме А. Фадеева, долгие годы руководившего союзом
писателей, в частности, говорилось: "Не вижу возможности дольше жить, так
как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено
самоуверенно-невежественным руководством партии, и теперь уже не может быть
поправлено. Лучшие кадры литературы — в числе, которое даже не снилось
царским сатрапам, физически истреблены или погибли благодаря попустительству
власть имущих... Литература — эта святая святых — отдана на растерзание
бюрократам и самым отсталым элементам народа... Нас после смерти Ленина
низвели на положение мальчишек, уничтожили, идеологически пугали и называли
это — "партийностью".
Понимание всего этого кончилось для Фадеева трагически: он покончил
жизнь самоубийством. Наивно было бы, однако, думать, что и сами руководители
творческих организаций что-то решали, обладали какой-либо
самостоятельностью. Нет, им была предписана роль исполнителей воли высшего
партийного руководства, исполнителей рьяных, но не рассуждающих, фактически
лишенных инициативы.
Все решалось в Кремле, в высшем эшелоне власти. Не органы культуры, не
соответствующие наркоматы и главки, даже не отдел пропаганды и агитации ЦК
ВКП (б), а лично Сталин и уполномоченные им секретари ЦК по идеологии --
Жданов, Щербаков, Поспелов, Суслов — пристально наблюдали за состоянием дел
на "фронте искусств" (это нелепое словосочетание прочно вошло в те годы в
идеологический обиход), казнили (нередко — буквально) и поощряли авторов
различных произведений в зависимости от собственного к ним отношения.
В этой обстановке не объективная оценка произведения искусства, а
субъективное отношение к нему главным образом самого Сталина, а также его
присных, старавшихся чаще всего исходить из "вкусов" вождя и предугадать его
позицию, определяли судьбу романа или сборника стихов, оперы или песни,
архитектурного проекта или кинофильма. Понравившиеся Сталину произведения
выдвигались на Сталинскую премию, часто по его личному предложению, авторы
же произведений, противоречащих требованиям его ограниченного вкуса,
подвергались
гонениям. Работы последних, получали, как правило, негативную
эстетическую оценку, а авторы — соответствующий ярлык, ломавший их жизнь.
Сталин лично, чаще всего, когда это касалось произведений исторической
тематики (особенно в области киноискусства, к которому он относился особенно
пристрастно), давал указания сценаристам и режиссерам (Чиаурели, Довженко,
Эйзенштейну) не только о темах, но и о направлении разработки темы, о
трактовке образов персонажей. Широко известны, например, указания, которые
дал Сталин Эйзенштейну по поводу того, как надо раскрыть историческую роль
Ивана Грозного — "борца против боярского своеволия и объединителя Руси
вокруг Москвы". Для Сталина Иван IV был положительным персонажем, которого
он полностью оправдывал, одобряя в том числе и жестокие антибоярские
действия опричнины.
По отношению к авторам фильмов, которые Сталину почему-либо не
понравились, он был крайне резок. Характерна в этом смысле история
погромного обсуждения фильма "Закон жизни", снятого по сценарию А. Авдеенко.
У картины была хорошая пресса, большой кассовый сбор. Но Сталин,
просмотрев фильм, назвал его антисоветским. И это решило судьбу и фильма, и
сценариста.
9 сентября 1940 года в ЦК ВКП (б) состоялось совещание по разбору
фильма "Закон жизни", в котором приняли участие Сталин, Жданов, Маленков,
Андреев, руководители Управления пропаганды и агитации ЦК, несколько
писателей.
Против сценариста были выдвинуты обвинения в безыдейности, искажении
советской действительности и даже в арцибашевщине.
В своем выступлении, резко отрицательно оценив фильм, Сталин заявил:
"Правдивость, объективность (произведения искусства — авт.) должна быть не
бесстрастная, а живая. Это (автор — авт.) живой человек, он кому-то
сочувствует, кого-то недолюбливает из своих героев. Значит, правдивость и
объективность — есть правдивость и объективность, которая служит какому-то
классу". Отметив далее, что отрицательный герой фильма обрисован так, что
имеет не только отрицательные, но и положительные черты, Сталин продолжал:
"...Я бы предпочел, чтобы нам давали врагов не как извергов... У самого
последнего подлеца есть человеческие черты, он кого-то любит, кого-то
уважает, ради кого-то хочет жертвовать... Дело вовсе не в том, что Авдеенко
изобра-
жает врагов прилично, а дело в том, что нашего брата он и тени
оставляет... Победителей, которые разбили врагов, повели страну за собой, он
оставляет в стороне, красок у него не хватает". И несколько позже,
вернувшись к этой теме, добавил: "...Я хотел бы знать, кому из своих героев
он сочувствует. Во всяком случае не большевикам".
На замечание Авдеенко, что он никогда не думал, что в ЦК с ним будут
так разговаривать, Жданов ответил: "Вы разве считаете, что творчество не под
контролем партии?.. Наверно Вы так считаете, что каждый сам себе хозяин, как
хочу, так и делаю, не ваше дело, не лезьте в эту область?"
Сталин, не ограничившись эстетическими оценками, перешел далее к
политическим обвинениям Авдеенко*: "Ловко прячущийся, не наш человек. Как
попал в партию, по чьей рекомендации? Его Гвахария рекомендовал, Кабаков..
На чем он держится? На том, что у него рабочее происхождение. Подумаешь, нас
этим не удивишь. Рабочий класс в целом — это революционный, передовой
класс, но в рабочем классе есть отдельные люди. А Ваш друг — Кабаков тоже
из рабочих, а ведь он хотел продать Россию, добрую пятую часть России,
японцам, полякам, немцам**. Разве Вы этого не знаете?
Томский тоже бывший рабочий, а ведь они поддерживали Троцкого. Вот вам
и бывшие рабочие... Девять десятых рабочего класса — золото, одна десятая
или одна двадцатая, или даже одна тысячная — сволочи, предавшие интересы
своего класса. Они есть везде".
И обратившись опять к творчеству Авдеенко, Сталин продолжал: "Писатель
неважный, культуры у него мало и не работает над собой. Полуграмотный,
русским языком не владеет как следует. Какой у него язык — страшно
делается.
Он не член партии и никогда не был членом партии. Это наша доверчивость
и наша простота, вот на чем он выехал, посмотрите, какого Дон Жуана он
рисует для социалистической страны, проповедует трактирную любовь,
ультра-натуральную любовь. "Я вас люблю, а ну,
* А. О. Авдеенко — в начале пути рабочий, паровозный машинист с
Магнитки, автор романа "Я люблю", посвященного пафосу индустриа-личации.
"Моя книга, — говорит автор, — была, по существу, признанием в любви к
преображенной стране, к Советской власти, к партии". ** Кабаков И. Д. --
член ЦК ВКП (б), председатель Уральского облисполкома. Расстрелян как "враг
народа". Ныне реабилитирован.
ложитесь". Это называется поэзия. Погибла бы тогда литература, если бы
так писали люди".
И еще одна деталь "обсуждения" фильма. Дело в том, что незадолго до
этого А. Авдеенко побывал в Северной Буковине, только что включенной в
состав СССР, и в газете "Боевая Красноармейская" опубликовал полосу о своих
впечатлениях. Город Черновцы (тогда — Черновицы) ему понравился, о чем он
откровенно и написал. Однако это вызвало бурное возмущение Сталина и
Жданова. Жданов: "Вы описываете, что там прекрасные улицы, прекрасные
здания... Затем вы описываете черновицкий театр... У Вас создалось такое
впечатление, что этот театр не уступает нашим театрам". — Сталин: "А город
всего-на-всего два вершка". — Жданов: "Подумаешь, какой-то мировой центр!"
— Сталин: "Знаем, узкие улицы, контраст создать хотят, но плохо
получается". — Жданов: "В чем тут дело?" — Сталин: "Тянет туда к старым
Черновицам". — Жданов: "Так ли это?" — Сталин: "Красок хватает на старые
Черновицы, а на наши — у него краски иссякают".
Это еще одно политическое обвинение — в преклонении перед буржуазным
Западом. Оно обрушится на десятки тысяч людей позднее, после войны, но на
Авдеенко — уже в 1940 году. Значит в латентном, скрытом виде оно уже
присутствовало в сознании Сталина и его окружения. Хотя, впрочем, о
превосходстве советского человека над высокопоставленным буржуазным чинушей
уже было сказано, и с этой точки зрения советский писатель не должен был
хвалить капиталистические Черновцы, только что вошедшие в состав СССР.
В результате этого "обсуждения" А. Авдеенко был исключен из партии,
изгнан из Союза писателей и выселен из квартиры буквально на улицу. Правда,
репрессирован он не был.
Оценивая деятельность Союза писателей, подчеркнув, что в нем "тунеядцев
много", дав указание президиуму СП — "неисправимых, безнадежных --
исключайте", Сталин предложил назначить к писателям
администратора-комиссара: "Надо, — заявил он, — чтобы административные
функции (в Союзе писателей — авт.) были переданы не литераторам, а людям,
знающим литературу". Именно через такие решения проявлял Сталин заботу об
"инженерах человеческих душ".
Были, конечно, и другие формы этой "заботы". Расправляясь с одними
писателями (И. Мандельштам, И. Бабель и другие), он ограждал некоторых от
репрессий,
лишая их, однако, возможности печатать свои произведения (А. Платонов,
М. Булгаков, Б. Пастернак), третьих — активно поддерживал (В. Василевская,
К. Симонов, И. Эренбург, А. Корнейчук), четвертых выдвигал на
административные посты в Союзе (Н. Тихонов, А. Фадеев), пятых, как,
например, Маяковского, официально канонизировал. Расставляя писателей по
ступеням некоей "табели о рангах", Сталин интегрировал их в
командно-административную систему, элементом которой становился сам СП, как
и другие творческие союзы.
Что же касается кинематографии, то после обсуждения фильма "Закон
жизни", было принято решение, что "сценарии фильмов на наиболее важные и
ответственные темы должны утверждаться Управлением пропаганды и агитации ЦК
ВКП (б)".
Большое внимание в идеологическом воспитании советского народа
отводилось в сталинские времена музыкальному искусству. Однако и его
развитие подчинялось политическим задачам и регламентировалось эстетическими
вкусами партийного руководства. Так, например, оно категорически не приняло
новаторство Д. Д. Шостаковича, особенно его оперу "Катерина Измайлова"
("Леди Макбет Мценского уезда"). Опубликованная в январе 1936 года в
"Правде" статья "Сумбур вместо музыки", появившаяся, по словам Жданова, по
указанию ЦК и отображавшая точку зрения ЦК, дала, что видно и из ее
названия, резко отрицательную оценку опере. "Слушателей, — говорилось в
статье, — с первой же минуты ошарашивает в опере нарочито нестройный,
сумбурный поток звуков... Это музыка, умышленно сделанная
"шиворот-навыворот", — так чтобы ничего не напоминало классическую оперную
музыку, ничего не было общего с симфоническими звучаниями, с простой,
общедоступной музыкальной речью". Новаторство гениального композитора было
не понятно и осуждено, как не соответствовавшее принципу "общедоступности".
Совсем другое отношение проявляла партия к творчеству талантливых
композиторов-песенников (И. О. Дунаевского, Б. А. Мокроусова и др.). Их
произведения оказывали поистине огромное влияние на современников, формируя
их сознание в духе официальной идеологии. Простые, если не примитивные, но
легко запоминающиеся мелодии песен этих авторов были на слуху у всех,
особенно у молодежи; они звучали и в быту, и на улицах во время праздников,
и, позднее, во фронтовой обстановке.
А вместе с мажорной, бодрой музыкой звучали слова песен, утверждавшие
советский патриотизм и социальный оптимизм, героику труда и борьбы за
построение социализма. Пафос этих песен далеко не соответствовал реалиям
жизни, но их романтическая приподнятость и революционная символика текстов
оказывали сильное влияние на души людей. Сталин это хорошо понимал, дважды
присудив И. О. Дунаевскому Сталинскую премию.
Что касается изобразительного искусства, то и оно было подчинено
идеологическим целям. Провозглашение метода социалистического реализма
открыло дорогу для одного только направления, по существу эпигонского,
повторявшего зады русского передвижничества, сыгравшего выдающуюся роль в
культуре России XIX века, но ставшего анахронизмом в веке XX. Другие течения
в искусстве не могли развиваться, на них было наложено табу, и их сторонники
(вспомним трагическую судьбу П. Н. Филонова, признанного ныне выдающимся
советским художником) вынуждены были пребывать в безызвестности и нищете.
В то же время официальное искусство, в котором реализовали себя и
талантливые художники, было направлено на воспевание героики революции,
гражданской войны и социалистического строительства, а также на создание и
укрепление все того же культа личности Сталина. Бесконечное тиражирование
портретов, скульптур и тематических картин, посвященных Сталину, было едва
ли не главной задачей целой отрасли художественной индустрии.
Монополия социалистического реализма неизбежно вела к деградации
изобразительного искусства. Уже в послевоенном 1948 году некто В. Сажин,
инженер-конструктор и, видимо, любитель и знаток живописи, писал в
"Комсомольской правде": "Некоторая часть наших художников упрощенно поняла
суть партийных решений (по проблемам искусства — авт.) и не нашла
правильного пути. Многие еще до сих пор видят идейность только в сюжете, но
никак не в самой живописи. Они забывают об эмоциональности цвета, ритмов и
формы в живописи, о той необыкновенной силе, которая делает сюжет волнующим,
убедительным.
Путь же, на который стали многие художники, — путь натурализма ведет к
вырождению искусства".
Остается добавить только, что это была не столько
мина, сколько беда художников. На этот путь их толкала "новая"
сталинская эстетика, сознательно проводимая партийным руководством политика
в области художественного творчества.
Культурная близорукость, эстетическая неграмотность и утилитарное
отношение к произведениям искусства проявилось не только в том, что был
фактически остановлен процесс развития художественной культуры в нашей
стране. Не меньший урон ей был нанесен распродажей за границу высших
национальных ценностей — полотен величайших художников мира, хранившихся в
советских музеях. Были проданы шедевры из Эрмитажа, Русского музея и музея
им. Пушкина, а также из Музея нового западного искусства, который был вообще
закрыт, поскольку его собрание считалось "идеологически не выдержанным".
Были проданы многие ранее национализированные церковные ценности, предметы
быта из собственности царской фамилии и многое другое. Все эти позорные,
иначе не назовешь, сделки, конечно, не дали значительного экономического
эффекта, но воочию продемонстрировали моральный облик и нищету духа
сталинского руководства. Оно знало, что совершало преступление против
народа: все сделки по продаже национального культурного достояния
осуществлялись тайно, за спиной советских людей.
Этот очерк идеологии и идеологической практики сталинизма, конечно,
далеко не полон. Но и он позволяет понять и оценить всю систему связи
политики и идеологии в тоталитарном государстве и обществе. Политика,
основанная на насилии, на страхе и порожденном ею конформизме, неизбежно
вела к созданию ложной и лживой, мифологизированной идеологии. И если
сегодня кто-то у нас льет слезы по поводу утраты идеалов, крушения
идеологических ценностей, бывших, казалось бы, столь прочными в еще недавнем
прошлом, то это или слезы неведения, или лицемерия. Разрушение идеалов было
неизбежно в силу их несоответствия истине, реальности, общественной
практике. В силу их враждебности личности и, следовательно, народу. В силу
их античеловечности и враждебности высшим гуманным ценностям.
ЛИТЕРАТУРА
Волкогонов Дм. Триумф и трагедия. И. В. Сталин. Политический портрет.
Ч. I--II. М., 1989.
Макаренко В. П. Бюрократия и сталинизм. Ростов-на-Дону, 1989. Осмыслить
культ Сталина. М., 1989.
Симонов К. Глазами человека моего поколения. Размышления о И. В.
Сталине. М., 1988.
Суровая драма народа. Ученые и публицисты о природе сталинизма. М.,
1989.
Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций. Поправки и дополнения к
литературе эпигонов. Берлин, 1932 (репринт — М., 1990)
ГЛАВА 9
СОВЕТСКИЙ СОЮЗ В ГОДЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
Сколько он пролил крови солдатской в землю чужую! Что ж горевал?
Вспомнил ли их, умирающий в штатской белой кровати? Полный провал.
Что ж он ответит, встретившись в адской области с ними? "Я воевал".
Иосиф Бродский. "На смерть Жукова".
А нам нужна одна победа. Одна на всех. Мы за ценой не постоим.
Из популярной песни.
Союз Сталина и Гитлера. — Война с Финляндией. — Соотношение сил СССР
и Германии. --- Сталинские репрессии. — Поражения Красной Армии. --
Укрепление тыла. — Комиссары. — Экономическое противоборство. --
Патриотизм. — Катастрофа на юге. — Наказанные народы.
Вторая мировая война оставила глубокий след в судьбах многих народов, в
том числе и народов СССР. Она втянула в свою орбиту 61 государство, четыре
пятых населения земли. Вооруженная борьба велась на территории сорока стран
Европы, Азии и Африки, на обширных морских и океанских пространствах. Долгих
шесть лет длилась эта война, самая кровопролитная и разрушительная за всю
историю человечества. Она унесла свыше 50 миллионов жизней, из которых не
менее половины — сыны и дочери народов Советского Союза.
Началом Второй мировой войны принято считать 1 сентября 1939 года,
когда германские войска напали на Польшу, окончанием — 2 сентября 1945
года. В этот день на борту американского линкора "Миссури" в Токийском
заливе был подписан акт о безоговорочной капитуляции Японии — последнего из
агрессоров, развязавших эту войну. Вместе с делегациями союзных держав --
США, Великобритании, Франции, Китая, Австралии, Канады, Голландии, Новой
Зеландии — его принимал и представитель СССР.
Советский Союз являлся участником Второй мировой
войны почти с того самого дня, как она разразилась. В сентябре 1939
года советские войска вели бои против Польши, а с 30 ноября 1939-го по 12
марта 1940-го — против Финляндии. В обоих случаях Германия была
дружественным Советскому Союзу государством. Вплоть до рокового дня 22 июня
1941 года правительство СССР не осуждало германскую агрессию, даже известным
образом пособничало ей, пока Советский Союз сам не стал ее жертвой.
Для народов СССР вооруженная борьба против нашествия Германии и ее
союзников стала Великой Отечественной войной за свою свободу и
независимость, за освобождение других народов от фашистского порабощения.
Защищая Отечество, они проявили подлинный героизм, несгибаемую волю к победе
и в конечном счете внесли решающий вклад в разгром фашистских агрессоров.
Война, длившаяся почти четыре года, 9 мая 1945-го увенчалась победой,
величайшей за всю историю человечества.
Но Вторая мировая война еще продолжалась. Через три месяца, выполняя
согласованное решение союзников, СССР вступил в войну против Японии. Тем
самым было оказано большое влияние на ход и исход заключительного этапа
Второй мировой войны на Дальнем Востоке, в Юго-Восточной Азии и на Тихом
океане.
В свое время Сталин сделал все, чтобы возобладало представление, будто
участником Второй мировой войны СССР стал 22 июня 1941 года. Это
соответствовало хорошо известным политико-идеологическим установкам
тоталитарного режима, но не исторической действительности.
Что же касается истории Великой Отечественной войны, то ее изучение в
СССР с самого начала проходило в русле единой — и единственной! --
концепции, изложенной Сталиным в докладах, выступлениях и приказах времен
войны. Модификации этой концепции, появлявшиеся в течение четырех
послевоенных десятилетий, были связаны главным образом не столько с
прогрессом исторической науки, сколько с изменениями политической
конъюнктуры в стране, сменой лидеров КПСС и т. д. Партийно-государственная
идеологизация истории влекла за собой догматизм, конъюнктурность,
нетерпимость к иной точке зрения, претензию на обладание абсолютной истиной.
Воплощением конъюнктурности стало освещение военных биографий Сталина,
Хрущева, Брежнева, Андропова,
Черненко в тот период, когда они находились на высоких партийных и
государственных постах. Полемика с зарубежными учеными велась в жанре
"разоблачения". Взгляды, не совпадавшие с официальной концепцией,
рассматривались как сознательное и злонамеренное искажение истины, а их
носители — как фальсификаторы истории.
Под строжайшим запретом был вопрос о цене победы в Великой
Отечественной войне. Как справедливо сказал М. С. Горбачев: "Правда о цене
победы на поверку сама стала испытанием. Произнести ее и сегодня трудно. Но
не сказать нельзя, чтобы не порвалась связь времен и не очерствели от
беспамятства иные сердца".
Забвение правды о цене победы отвечало партийно-государственной
концепции истории Великой Отечественной войны, важнейшей чертой которой было
сокрытие меры ответственности тоталитарного сталинского режима, названного
социализмом, за внутреннюю и внешнюю политику, неоправданные военные потери
и поражения в 1939--1945 годах. Эта правда не устраивала всех, кто в
послевоенные десятилетия поднимал народ на новые бит-вы — "за хлеб", "за
урожай", "за план". Еще недавно от трудовых коллективов официально требовали
"план любой ценой".
Роковому дню 22 июня 1941 года, когда Германия напала на Советский
Союз, предшествовали 22 месяца "дружественных отношений" между агрессором и
жертвой. Официально они оформились 23 августа 1939 года. В тот день в
Московском Кремле министр иностранных дел Германии И. Риббентроп и
председатель Совета Народных Комиссаров СССР, народный комиссар иностранных
дел СССР В. М. Молотов подписали договор о ненападении. Многие, в том числе
и в Советском Союзе, расценили это как опасную перемену политического курса.
Ведь совсем недавно, в середине марта, на XVIII съезде ВКП (б), И. В. Сталин
прямо назвал "три агрессивных государства", к которым причислил Германию,
Италию и Японию. Они, по его утверждению, уже начали "новую
империалистическую войну", направленную "против интересов" Англии и Франции
в Европе, США, Англии и Франции — на Дальнем Востоке, хотя в
пропагандистских целях вели речь о "войне против Коминтерна". В докладе,
сделанном на XVIII съезде партии, Сталин отнес Англию, Францию и США к
"неагрессивным демократическим государствам".
В конце июля этот сталинский тезис почти дословно повторился в
редакционной статье журнала "Больше-
вик" — теоретическом и политическом органе ЦК ВКП(б). Всего лишь за
девять дней до заключения советско-германского договора о ненападении в
газете "Правда" появилась статья о фашистских агрессорах, создавших "угрозу
для всех миролюбивых стран, и в первую очередь для Советского Союза".
Антифашистская направленность внешней политики СССР получила признание
мировой общественности. Обеспечению международной безопасности и борьбе с
германской агрессией служили советско-англо-французские переговоры в Москве,
которые завершились 2 августа 1939 года принятием проекта соглашения трех
держав о взаимной помощи. Не была согласована лишь формулировка пункта о
косвенной агрессии. А через десять дней начались переговоры военных миссий
СССР, Англии и Франции об организации совместной обороны против агрессии в
Европе. По настоянию главы советской делегации К. Е. Ворошилова
"кардинальным вопросом" дискуссии стал проход советских войск через польскую
территорию, "чтобы непосредственно соприкоснуться с противником, если он
нападет на Польшу", или "через румынскую территорию, если агрессор нападет
на Румынию". Эти предложения не были приняты. Советское правительство их не
обсуждало ни с польским, ни с румынским правительствами. Поэтому трудно
сказать, чем закончилось бы такое обсуждение, хотя после Второй мировой
войны стала известна, например, посланная 20 августа телеграмма польского
министра иностранных дел Ю. Бека своему послу во Франции: "Польшу с Советами
не связывают никакие военные договоры, и польское правительство такой
договор заключать не собирается".
Тем временем обстановка вблизи границ СССР обострялась. Германская
агрессия стала суровой реальностью в Прибалтике. 22 марта 1939 года
гитлеровцы оккупировали порт Клайпеда (Мемель) и Клайпедскую область,
навязав Литве унизительный договор. Вызывала тревогу антисоветская позиция
правительств прибалтийских стран, особенно "дружественные" договоры о
ненападении, заключенные Германией с Латвией и Эстонией в разгар
англо-франко-советских переговоров. У советского правительства имелись
основания считать, что агрессия Германии против СССР, если ее не удастся
предотвратить, будет или в союзе с Польшей, или с лояльным рейху польским
тылом, или при подчинении Польши. Но в любом случае — с использованием
территории Литвы, Латвии и Эстонии.
Военная опасность усиливалась и на дальневосточных границах СССР, где в
летние месяцы 1938 и 1939 годов Красной Армии пришлось отражать японскую
агрессию у озера Хасан и реки Халхин-Гол.
В такой обстановке Сталин и Молотов приняли решение о заключении с
Германией договора о ненападении и прекращении переговоров с Англией и
Францией, хотя никто им таких полномочий не давал — ни правительство, ни
Политбюро ЦК ВКП(б). Да они и не нуждались в этом: в условиях тоталитарного
режима исключался какой-либо контроль за деятельностью Сталина. Решение с
кем быть — с западными демократиями или с фашистской Германией — он
принимал в свете чуждых интересам народа принципов.
Сталину были известны мотивы, толкавшие Гитлера на заключение договора
с СССР. Еще в начале июля 1939 года советская разведка доложила руководству
страны, что нападение Германии на Польшу может произойти в конце августа --
начале сентября, а 7 августа Сталину доложили, что Германия будет в
состоянии начать вооруженные действия против Польши в любой день после 25
августа.
По разным каналам Сталину поступала информация, из которой следовало,
что договору с СССР Гитлер отводил сугубо утилитарную роль — выключить СССР
из борьбы как потенциального противника Германии на срок до двух лет, что
максимум через 24 месяца нацисты растопчут свои обязательства и нападут на
Советский Союз. На этот срок, как еще в июле предупреждала советская
разведка, рассчитывалась Гитлером инсценировка добрососедства в отношении
СССР и, в частности, уважения к его интересам в Прибалтике.
Но все это не остановило Сталина. 20 августа Гитлер послал ему
телеграмму, в которой настаивал на заключении "пакта о ненападении" и
подготовке "в возможно короткое время" дополнительного протокола.
"Напряженность между Германией и Польшей, — откровенничал Гитлер, — стала
невыносимой... Кризис может разразиться в любой день". Гитлер спешил. У него
оставалось мало времени до утра 1 сентября, на которое назначалось нападение
на Польшу. Поэтому он просил Сталина "во вторник, 22 августа, самое позднее
в среду, 23 августа", принять имперского министра иностранных дел, который
"имеет полные полномочия на составление и подписание как пакта о
ненападении, так и протокола".
Заключив 23 августа 1939 года договор о ненападении, правительства СССР
и Германии обязались споры и конфликты между двумя странами "разрешать...
исключительно мирным путем в порядке дружеского обмена мнениями". Договор
изолировал СССР от сил, боровшихся против фашистской агрессии. "В случае,
если одна из Договаривающихся Сторон, — говорилось во второй статье, --
окажется объектом военных действий со стороны третьей державы, другая
Договаривающаяся Сторона не будет поддерживать ни в какой форме эту
державу". На практике это означало, что СССР не будет осуждать фашистскую
агрессию или помогать ее жертвам.
Ратификация договора состоялась через неделю — столько времени
потребовалось, чтобы собралась внеочередная сессия Верховного Совета СССР.
По предложению А. С. Щербакова, особо доверенного лица Сталина, первого
секретаря Московского областного и Московского городского комитетов ВКП(б),
депутаты не обсуждали советско-германский договор "ввиду исчерпывающей
ясности и последовательности внешней политики Правительства СССР".
От депутатов скрыли, что договор о ненападении имел продолжение --
"секретный дополнительный протокол", отражавший имперские амбиции его
авторов. Язык и дух этого документа напоминали о тех временах, когда судьбы
народов решались за их спиной, по праву сильного. В нем говорилось о
разграничении "сфер влияния" в Восточной и Юго-Восточной Европе, где
встретились "интересы" СССР и Германии. Предусматривалось, что в случае
германо-польского вооруженного конфликта (на языке документа:
"территориальных и политических преобразований" в Польше) германские войска
могли продвинуться на восток не далее рек Нарев, Висла, Сан. Остальная часть
Польши, а также Финляндия, Эстония, Латвия и Бессарабия признавались "сферой
влияния" СССР. "Сферы влияния Германии и СССР" разделяла северная граница
Литвы. Судьбу Польского государства авторы секретного протокола условились
разрешить "в порядке дружественного обоюдного согласия".
На другой день после ратификации Верховным Советом СССР
советско-германского договора германские войска без объявления войны напали
на Польшу. Вслед за этим германский посол в Москве Шуленбург стал настаивать
на ускорении "советской военной интервенции" в Польшу. 9 сентября Молотов
заверил германского посла,
что "советские военные действия начнутся в течение ближайших нескольких
дней". Однако на следующий день он заявил, что "советское правительство было
застигнуто совершенно врасплох неожиданно быстрыми германскими военными
успехами". В связи с этим Молотов внес существенное изменение в советскую
позицию. По словам германского посла, Молотов заявил ему, что, учитывая
политическую сторону вопроса, "советское правительство намеревалось
воспользоваться дальнейшим продвижением германских войск и заявить, что
Польша разваливается на куски и что вследствие этого Советский Союз должен
прийти на помощь украинцам и белорусам, которым "угрожает" Германия. Этот
предлог представит интервенцию Советского Союза благовидной в глазах масс и
даст Советскому Союзу возможность не выглядеть агрессором".
Поставив в известность правительство Германии, утром 17 сентября войска
Красной Армии пересекли польскую границу и развернули боевые действия. Под
ударами с запада и востока Польша как государство перестала существовать.
Результаты ее военного разгрома были закреплены в новом советско-германском
договоре "о дружбе и границе", подписанном 28 сентября Молотовым и
Риббентропом. В секретных приложениях к нему победители уточнили сферы
своего идеологического сотрудничества и новые "сферы влияния" СССР и
Германии. Секретный протокол от 23 августа был исправлен с учетом того, что
"территория Литовского государства отошла в сферу влияния СССР" в обмен на
Люблинское и часть Варшавского воеводств, которые "отошли в сферу влияния
Германии".
В ходе совместных действий против Польши и на основе договора "о дружбе
и границе" завершилось оформление "новых советско-германских отношений",
построенных, как отмечалось в докладе Молотова на внеочередной пятой сессии
Верховного Совета СССР 31 октября 1939 года, "на прочной базе взаимных
интересов".
На территории СССР была прекращена всякая публичная антифашистская
пропаганда. По указанию Сталина, "в связи с новой международной
обстановкой", Главре-пертком (орган, дававший разрешение на обнародование
любого художественного произведения) просмотрел и прослушал 13220
произведений, из которых 4200 не разрешил исполнять и показывать, так как в
них были обнаружены антифашистские мотивы.
Советское правительство официально осудило идейную борьбу с
гитлеризмом, которую вела буржуазная демок-
ратия. "В последнее время правящие круги Англии и Франции, --
говорилось в докладе Молотова на сессии Верховного Совета СССР 31 октября
1939 года, — пытаются изобразить себя в качестве борцов за демократические
права народов против гитлеризма, причем английское правительство объявило,
что будто бы для него целью войны против Германии является, не больше и не
меньше, как "уничтожение гитлеризма". Получается так, что английские, а
вместе с ними и французские, сторонники войны объявили против Германии
что-то вроде "идеологической войны", напоминающей старые религиозные
войны... Но такого рода война не имеет для себя никакого оправдания...
Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война
за "уничтожение гитлеризма", прикрываемая фальшивым флагом борьбы за
демократию".
От подобных оценок Советское правительство не избавилось вплоть до
рокового дня 22 июня 1941 г. На седьмой сессии Верховного Совета СССР 1
августа 1940 года Молотов разъяснял, что "в основе сложившихся
добрососедских и дружественных советско-германских отношений лежат не
случайные соображения конъюнктурного характера, а коренные государственные
интересы как СССР, так и Германии". К тому времени германские войска
оккупировали Данию, Норвегию, Бельгию, Голландию и Францию, завершали
подготовку, как было известно Советскому правительству, к агрессии против
Балканских и других стран. Но это не остановило Молотова, когда на седьмой
сессии Верховного Совета СССР он заявил, что заключенный почти год назад
советско-германский договор о ненападении обеспечил "Германии спокойную
уверенность на Востоке. Ход событий в Европе не только не ослабил силы
советско-германского соглашения о ненападении, но, напротив, подчеркнул
важность его существования и дальнейшего развития".
Составной частью "дружественных отношений" с фашистской Германией стало
экономическое сотрудничество, которое после прихода Гитлера к власти пало до
крайне низкого уровня. Оживлению товарооборота между двумя странами служили
соглашения, заключенные 19 августа 1939 года, 11 февраля 1940 года и 10
января 1941 года. Наряду с поставками товаров в них предусматривалась
возможность германских транзитных перевозок через территорию СССР с
использованием его железных дорог, морских и речных путей, портов. Это вело
к прорыву
Германией торговой блокады, установленной Великобританией и другими
странами.
Товарооборот между СССР и Германией обеспечивал выполнение широкой
экономической программы. Уже в 1940 году он превышал "наивысшие размеры",
когда-либо достигнутые в торговле между двумя странами. Если в
1939 году он составлял 61 миллион марок (0,6 процен
та от всего внешнеторгового оборота Германии), то за
1940 год возрос в десять раз и достиг 607 миллионов марок
(7,8 процента от всего импорта и 4,4 процента от всего
экспорта Германии). До дня нападения на СССР Герма
ния получила из Советского Союза не менее 2,2 миллиона
тонн зерна, кукурузы и бобовых культур, 1 миллиона тонн
нефти, 100 тысяч тонн хлопка, 80 миллионов кубических
метров древесины и ряд других товаров, в том числе стра
тегически важных металлов. Германская сторона с удов
летворением отмечала, что "объем сырья, обусловленный
договором, доставляется русскими пунктуально, несмотря
на то, что это стоит им больших усилий".
Из Германии в СССР поставлялась в основном готовая продукция: образцы
боевых самолетов с полным комплектом вооружения и оборудования, образцы
артиллерийской техники, станки, оборудование для разных отраслей народного
хозяйства. Согласованные сроки поставок германских товаров нередко
срывались, а весной 1941 года поставки стали попросту саботироваться, хотя
именно в это время должны были последовать самые крупные из них. Огромных
денег стоило приобретение тяжелого крейсера "Лют-цов", которого как такового
еще не было, а был лишь корпус корабля без механизмов и вооружения. Весной
1940 года немецкий буксир доставил его в Ленинград,
где в соответствии с планом германских поставок за
вершить его строительство предполагалось в 1943 году при
помощи немецких инженеров и механиков.
Немцы настояли на том, чтобы СССР выполнил свои обязательства по
поставкам за 18 месяцев — к середине
1941 года, а Германия — за 27 месяцев, к концу 1941 года.
Советские поставки первых 12 месяцев немцы компенси
ровали за 15 месяцев, а советские поставки первых шести
месяцев 1941 года германская сторона обязалась компен
сировать... через полгода после нападения на СССР. Среди
советских поставок первостепенной срочности оказалось
важнейшее стратегическое сырье — 11 тысяч тонн меди,
3 тысячи тонн никеля, 950 тонн олова, 500 тонн молибде
на, 500 тонн вольфрама, 40 тонн кобальта.
С тех пор прошло почти полвека, когда впервые в советской печати
появились сведения о действительных результатах советско-германских
экономических отношений рассматриваемого времени. По торгово-кредитному
соглашению от 19 августа 1939 года Германия обязалась предоставить СССР
кредит в размере 200 миллионов марок сроком на семь лет для закупки
германских товаров в течение двух лет. А что же в действительности? Назначив
срок нападения на СССР, Гитлер заведомо шел на обман. Вследствие этого
товарный кредит фактически получила Германия...
