Моше Даян. Жить с Библией
страница №6
...ерман трактовал в своих стихах как неизбежныймомент в борьбе за наше национальное возрождение, как еще одну кладку
кирпичей в восстановлении нашего национального очага.
Через год после смерти Роя вышел в свет новый сборник стихов Альтермана
'Город плача'. В нем было стихотворение 'После битвы'. Я читал его, у меня
было такое ощущение, что мы с Альтерманом продолжаем беседу, которую вели
после убийства Роя. Я перечитал стихотворение поздно ночью, лежа в постели.
Предо мной снова стоял, опираясь об ограду канцелярии Бен-Гуриона,
Альтерман. Я читал о гонце, скачущем во весь опор к матери Саула, чтобы
сообщить ей о смерти сына. А слышал цоканье копыт коня Роя, возвращающегося
без седока и возвещающего о его смерти его отсутствием. Я читал о царе
Сауле, который бросился на свой меч 'на родной земле', и о том, что народ,
однажды побежденный на своей земле, 'восстанет семикратно более сильным', а
слышал слова Альтермана о Рое, чья кровь напоила землю Нахал-Оза.
Вот, окончился день битвы и вечер,
Полный плача и воплей отступления.
И царь бросился на свой меч.
Гилбоа оделся в траур разгрома.
И в стране, пока не встала заря,
Не смолкало цоканье копыт,
И ноздри коня окрасились кровавой пеной,
Оповещая, что исход битвы решен.
Вот, кончился день битвы и вечер,
И царь бросился на свой меч.
И когда свет дня занялся над горами,
Гонец доскакал до порога, где стояла мать его.
И без слов он припал к ее ногам,
И те покрылись его кровью,
И пыль у ног ее стала багровой,
Словно поле боя после сечи.
'Встань, сын мой', — сказала она,
И глаз его затуманила слеза.
И он поведал ей о дне битвы и о вечере,
Как царь бросился на свой меч.
Тогда сказала она юноше : 'Кровь
На ногах матерей,
Но восстанет народ, семь крат сильней,
Если он поражен на своей земле.
Над царем изречен приговор,
Но явится ему наследник,
'Ибо на его земле лежит меч
На который он пал и умер'.
Рекла, и голос ее дрожал.
И свершилось это. И слово ее услышал Давид.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ ДОМ ДАВИДОВ
17. НА ГУМНЕ
После смерти Саула на израильский престол взошел Давид, сын Ишая. В
годы его царствования Израиль достиг вершины своего военного и политического
могущества, и его род — дом Давидов - стал краеугольным камнем династии
еврейских царей.
Библия насчитывает десять поколений в его родословной, как это было
принято в отношении родословных царей того времени. 'И вот род Переца. Перец
породил Хецрона, Хецрон породил Рама, Рам породил Амминадава, Амминадав
породил Нахшона, Нахшон породил Салмона, Салмон породил Боаза, Боаз породил
Оведа, Овед породил Ишая, а Ишай породил Давида'. Десять поколений.
Некоторые из этих предков Давида вступали в смешанные браки с
ханаанскими, идумейскими и моавитянскими женщинами. Перец, положивший начало
роду, бьет сыном Иехуды и внуком патриарха Иакова, но его мать и бабушка
были ханаанейками. После того как сыновья Иакова продали своего брата Иосифа
мидианитским купцам, 'Иехуда отошел от братьев своих', которые обитали в
окрестностях Хеврона, и стал пасти свои стада в прибрежной низменности. В
Адулламе увидел Иехуда дочь одного ханаанея, которому имя Шуа, и взял ее в
жены. Она родила ему трех сыновей: Эра, Онана и Шелу. Иехуда также взял
ханаанейскую девицу Тамар в жены своему первенцу Эру. Эр и Онан умерли, не
оставив после себя потомства. Тамар, однако, завлекла хитростью и обманом
своего тестя, зачала от него и родила близнецов. Первенцем был Перец,
родоначальник династии царя Давида.
Центром удела сынов Иехуды оставался Хеврон. Потомство Иехуды плодилось
и умножалось, плодились и умножались их стада и отары, и они шли все дальше
и дальше на север, юг и восток. Во время своих странствий они встретились с
родичами Кназа, внука Исава, которые жили в стране Идумейской, и
интегрировали их в своем колене. Салмон (он же Салма), отец Боаза, был
отпрыском смешанной, иудейско-кназитской семьи.
Особенной известностью пользовался подробный рассказ о чужестранке,
которая вошла в семью Давида, - это рассказ о Руфи (Рут), моавитянке,
ставшей женой Боаза ха-Эфрати из Бет-Лехема, прадеда Давида.
Сказание о Руфи начинается с истории одной израильской семьи:
Элимелеха, его жены Нооми и двух их сыновей, Махлона и Килиона, которые
'поселились на полях Моавских'. Между Моавом и израильтянами в то время, в
период Судей, существовали нормальные отношения. Правда, время от времени
они воевали друг с другом, но каждое столкновение завершалось миром.
Моавитяне были малочисленным и слабым народом, который жил на юге на краю
пустыни. На севере река Арнон отделяла их от удела колена Реувен, на западе
Мертвое море — от уделов Иехуды и Шимона. От Бет-Лехема, что в Иудее, места
поселения Элимелеха и его семьи, до Моава было недалеко — два дня ходьбы
пешком или езды верхом на осле. В ясный день отсюда видны Моавские горы,
восстающие на горизонте, словно стена к востоку от Мертвого моря. Добраться
до них нетрудно. Зимой лучше всего идти через Хеврон, обогнуть южное
побережье Мертвого моря и взойти на Моавские высоты. Летом, когда в Араве
невыносимо печет солнце, лучше идти через Иерихон, переправиться через
Иордан, пересечь горы Аммона и затем двинуться на юг, в Моав.
Язык моавитян похож на древнееврейский. Израильтянин, пришедший в Моав,
мог понимать речь моавитян. Различия между двумя языками носили в основном
диалектный характер. Например, 'я' по-моавски 'анах', а не 'анохи', как на
иврите; 'год' — 'шат', а не 'шана'; 'воевать' — 'ле-хилтахем', а не
'ле-хиллахем'; 'много дней' — 'яман раббан' (или 'ямин раббин'), а не 'ямим
раббим'.
За время жатвы можно было привыкнуть к их языку и даже научиться
говорить на нем.
В 1868 году в Дивоне, к северу от реки Арнон, около главной дороги,
ведущей в Раббат-Аммон, была обнаружена надпись, датируемая IX веком до и.
э., принадлежащая Мешу, царю Моава. Это рассказ о событиях в Моаве,
предшествовавших восстанию Меши против Израиля, и о его завоеваниях и
деяниях после освобождения от власти Израиля. В надписи 34 строки, и тот,
кто знает иврит, может прочесть ее. Она начинается словами: 'Я, Меша, сын
Кмоша... царь Моава, из Дивона. Отец мой царствовал над Моавом тридцать лет,
а я воцарился после отца моего и воздвиг эту высоту Кмошу... Омри, царь
Израиля, угнетал Моав много дней...' Надпись хранится теперь в Лувре, в
Париже.
В годы засухи тучи, набегающие с моря, проходят на большой высоте над
Бет-Лехемом и Хевроном.
Но когда они достигают Моава и наталкиваются на его высокие горы, они
разражаются дождем. Правда, дожди эти довольно скудны, но вместе с обильной
росой они достаточны, чтобы выращивать ячмень и пшеницу. На юге хлебные
злаки приспособились к местным условиям на протяжении веков и выработали в
себе способность произрастать при небольшом количестве влаги. Стебли у них
короткие, листьев мало, и зерна скоро вызревают. Хлебное поле в Моаве - это
не золотое море колосьев, которое доходит до пояса жнецам, как в Изреэльской
долине и в прибрежной полосе. В Моаве при сборе урожая наклоняются и
вырывают злаки с корнем. Стебли их здесь короткие, но колосья словно налитые
и дают земледельцу достаточно хлеба.
Подобно сыновьям праотца Иехуды, который пошел в Адуллам, сыновья
Элимелеха, поселившегося в Моаве, взяли себе в жены дочерей страны. И судьба
их была такой же, как судьба первых двух сыновей Иехуды. Махлон и Килион,
как Эр и Онан, умерли, не оставив после себя потомства. После смерти
Элимелеха, а затем и двух его сыновей его жена Нооми вместе с одной из своих
невесток, Руфью, покинула Моав и вернулась к своему народу, в свой родной
города Иудее.
Рассказ о браке между Руфью Моавитянкой и Боазом — это рассказ о
гумне. Некогда засуха и голод заставили Элимелеха покинуть свой дом и
отправиться в Моав. На поле среди жнецов нашла Руфь своего второго мужа. В
период патриархов, когда евреи были кочевниками, живущими в шатрах и
пасущими свои стада, мужчины часто встречали своих будущих жен у колодца,
куда те являлись напоить свой скот. Теперь же, когда они стали оседлыми
земледельцами, виноградник и хлебное поле в период жатвы сменили колодец. В
душную летнюю ночь, когда дул хамсин, Руфь сказала Боазу: 'Простри крыло
твое на рабу твою, ибо ты родственник'. На это Боаз ответил ей: 'Доброе дело
сделала ты еще лучше прежнего, что не пошла искать молодых людей'. В обычные
летние дни веют зерно пополудни на ветру, но в сезон хамсинов в продолжение
всего дня воздух совершенно неподвижен, и веятели ожидают наступления
вечера. С заходом солнца становится прохладнее, появляется легкий ветерок и
можно веять на гумне, подбрасывая вилами обмолоченные колосья и предоставляя
ветру разделить между тяжелыми зернами, падающими на свое место, и соломой и
мякиной, уносимыми прочь. Все было прекрасно в тот вечер: ласковое дыхание
ветерка, сладкий аромат сена на гумне, слова и жесты Руфи и Боаза. 'Боаз
наелся и напился, и развеселилось сердце его', а Руфь умастила себя
благовониями и облачилась в нарядные одежды. Ее сверковь, Нооми, которая
знала, что ожидает ее, предостерегла ее: 'Не показывайся ему, доколе не
кончит есть и пить'.
Все шло точно так, как задумала Нооми. Руфь сделала все, что наказывала
ей сделать свекровь, и Боаз повел себя так, как и ожидали от него. Утром он
вышел к городским воротам, предложил одному из родственников Элимелеха
выкупить поле Элимелеха и взять Руфь в жены. [Согласно обычавм тех времен, в
случае смерти мужа, не оставившего после себя потомства, на его вдове должен
жениться его ближайший родственник (так называемый левиратный брак)]
Родственник Элимелеха отверг это предложение (как некогда Онан, сын
Иехуды, который отказался жениться на Тамар после смерти своего бездетного
брата Эра), опасаясь, что такой брак уменьшит его собственную долю в
наследстве. Он сказал Боазу:
'Не могу я взять ее себе, чтобы не расстроить своего удела: прими ее
ты, ибо я не могу принять'. Поэтому Боаз купил у Нооми 'все Элимелехово и
все Килионово и Махлоново... Также и Руфь Моавитянку, жену Махлонову, взял
себе в жены'.
И весь народ, присутствовавший при этом, и старейшины города
благословили его: 'Да соделает Господь жену, входящую в дом твой, как Рахиль
и как Лию'. И добавили: 'И да будет дом твой, как дом Переца, которого
родила Тамар Иехуде'.
Так Боаз взял Руфь в жены, и родился у них сын Овед. Овед и Перец
родились от чужестранок. Они вошли в род основателей дома Давидова в силу
обязательства их отцов жениться на вдове своего умершего родственника,
нежелания остаться бездетными и ловкости, с которой они пленили сердца своих
искупителей : Боаза и Иехуды.
В первые годы существования Нахалала гумно тоже было центром жизни
поселения. Взрослые сносили жатву своего годового труда на гумно, а мы,
подростки, коротали теплые летние вечера на скирдах.
В те дни мы занимались главным образом полевыми посевами. Сеяли пшеницу
и ячмень зимой, а кукурузу и сорго летом. Тракторов и комбайнов на полях
тогда не видели. Сеяли мы вручную, пахали на лошадях и мулах, жали серпами и
на тележках свозили жатву на гумно.
Гумно находилось в центре поселения. Каждому земледельцу был отведен на
гумне его собственный участок, на который он свозил урожай со своего поля,
собирая в одну кучу пшеницу, в другую ячмень. Мой отец сгружал вилами с
телеги снопы, а я, стоя на скирде, подхватывал их и укладывал в две кучи,
колосьями внутрь скирды, а стеблями наружу. Молотили на старой немецкой
молотилке, которая работала медленно и часто выходила из строя. Молотьба шла
в течение всего лета. Машина продвигалась от скирды к скирде, пожирая
колосья и выплевывая мешки зерна,
В периоды напряжения и беспорядков судьба урожая вызывала серьезные
опасения. Участились нападения на евреев, которые случайно оказывались в
арабских городах или кварталах, а в сельской местности — поджоги хлеба на
корню и зернохранилищ.
В Нахалале была усилена охрана. На водонапорной башне установили
круглосуточный сторожевой пост, и часовой наблюдал в бинокль за тем, что
происходило на полях. Если ему казалось, что где-то занялся огонь в хлебах,
он бил в колокол, и всадники мчались во весь опор тушить пожар. Летом 1929
года, когда вспыхнули арабские волнения, мне было четырнадцать лет. Наши
родители с оружием в руках караулили дома и хлева, а на нас, подростков,
была возложена задача сторожить зернохранилища. Нам дали что-то наподобие
копий или пик. Наш кузнец выковал железные наконечники, а мы насадили их на
палки. Я очень гордился своей пикой. Я заострил наконечник на оселке,
который мы использовали для точки серпов и кос, и вырезал для него дубовое
древко. Оно было крепким и прочным, хотя и тяжеловатым.
Мы дежурили парами. Один дремал, пока другой караулил. Когда я
сторожил, я пристально всматривался вдаль, надеясь обнаружить араба,
крадущегося к амбару, чтобы поджечь его. Я обдумывал, что я предприму, если
он появится, и уносился вдаль на крыльях воображения. Я решал, что я
бесшумно соскользну со скирды вниз, подберусь к нему с тыла, и в тот момент,
когда он поднесет огонь к тряпке, пропитанной бензином, всажу ему в спину
свое оружие.
Когда наступала моя очередь отдыхать, я втискивался между снопами и
вытягивался там. Одеяло или подушка мне были не нужны. Стебли пшеницы были
приятнее самого мягкого матраца.
Однажды ночью мы неожиданно услышали треск ружейных выстрелов,
доносившихся из виноградников. Я выглянул со своего насеста и заметил
вспышки огня. В деревне начался переполох. Караульные помчались туда, откуда
доносились выстрелы, а я бросился догонять их. Мы увидели стрелявших в
виноградниках. Ими оказались двое полицейских: еврей и араб. Имени
полицейского-еврея я уже не помню, а араба звали Ахмед Джабер. Это была наша
первая встреча с ним и она положила начало нашему знакомству, которое
длилось до его смерти, то есть более сорока пяти лет.
Полицейские рассказали, что совершая ночной обход, они обнаружили трех
арабов, идущих по дороге из Циппори. Они приказали им остановиться, но те
прыгнули в виноградники и открыли стрельбу. Полицейские ответили огнем, и
арабы убежали.
Запах пороха все еще стоял в воздухе. Я был взволнован, и когда Джабер
отошел в сторону от других, я спросил его, не оставили ли арабы канистру с
бензином и тряпку. В первый момент мой вопрос удивил его. Но посмотрев на
меня внимательно и увидев пику в моей руке, он серьезно ответил: 'В темноте
не разглядишь. Поищем утром. Думаю, что они и впрямь хотели поджечь ваше
гумно. Караульте хорошенько!'
Ахмед Джабер еще много лет продолжал нести службу в полицейском участке
неподалеку от Нахалала. Он был конным полицейским и ежедневно объезжал свой
участок, простиравшийся от Циппори до Абу-Шуши (где впоследствии был основан
киббуц Мишмар ха-Эмек). Был он глубоко верующим мусульманином, человеком
честным и храбрым. Убийц и грабителей он преследовал с неумолимым рвением,
независимо от их вероисповедания и национальности. Он был отличным
наездником, щеголял пышными усами и, вырастая словно из земли всюду, где
возникала ссора с дракой, быстро восстанавливал порядок. 'Если у вас имеются
жалобы, - заклинал он и нас, и арабов, - идите с ними в мировой суд в
Назарете. Разве можно драться? Вы что, не знаете, что набутом (дубинкой)
можно проломить голову до смерти? Бога вы забыли!'
Время от времени я просил его разрешить мне сопровождать его в поездках
по арабским деревням. 'Хорошо, — обычно отвечал он, — можешь ехать со
мной. Только как бы твой отец не рассердился и не поколотил тебя', --
предостерегал он. Я тащился за ним на сером жеребце, которого выпрашивал у
стражника, и слушал его мудрые речи. Я буквально впитывал в себя его
рассказы и обогащал свою память пословицами и поговорками, которыми он
уснащал свою речь. Когда мы приближались к деревне или бедуинскому
становищу, он останавливал своего коня и, стараясь быть незамеченным,
взбирался на какую-нибудь высоту. 'Они могут заметить, -объяснял он, — что
я еду к ним. Они узнают меня за пять километров, эти шельмы, и если они
спрячут кого-нибудь, кого разыскивает полиция, то быстро спроваживают его.
Всегда надо смотреть, не бежит ли кто-нибудь. Видишь человека, который
торопится к вади? Он наверняка что-то украл, сукин сын'.
Когда я вырос и стал сержантом Палестинской вспомогательной полиции, я
навестил его в Умм эль-Фахеме, где он жил. Тендер, в котором я ехал, с
трудом преодолел крутой подъем и долго плутал по узким улочкам деревни. Дома
рода Джабер стояли на вершине холма, возвышающегося над Вади-Ара. Я разделил
трапезу с его многочисленной родней. Они принесли мне показать первенца
Ахмеда Джабера, двухлетнего мальчугана, которого тоже нарекли Джабером.
Ахмед представил меня собравшимся гостям: 'Это Муса Даян из Нахалала,
паренек, о котором я вам много рассказывал. Он мне все равно что сын. Если
он попадет когда-нибудь в беду, вы должны помочь ему. А если вам что-нибудь
будет нужно, он поможет вам. Когда он был маленьким, он поражал камнем цель
лучше любого бедуинского пастуха. Теперь, хвала Аллаху, он мужчина и носит
ружье! Он как наш брат'. Я почувствовал, что неумеренные похвалы вызвали
краску смущения на моих щеках, но они, что греха таить, доставили мне
немалое удовольствие. Умм эль-Фахем не был моей деревней, но Ахмед Джабер
был мне ближе многих представителей моего собственного народа.
Во время Войны за Независимость Вади-Ара и Умм эль-Фахем оказались под
властью иракцев. Они арестовали Ахмеда Джабера и допрашивали его по поводу
его контактов с евреями. Он подвергся жестоким пыткам и побоям. В конце
концов они отпустили его благодаря заступничеству нотаблей Дженина, с
которыми его семья была в родстве. В последние месяцы войны долина Вади-Ара
снова перешла в наши руки.
Я возглавлял израильскую делегацию в израильско-иорданской комиссии по
прекращению огня и поехал в Умм эль-Фахм с иорданскими офицерами, чтобы
произвести демаркацию границы между двумя странами. Я навестил Ахмеда
Джабера. Его вид привел меня в ужас. Навстречу мне вышел бледный и
изможденный человек, опирающийся на палку. Он бросился мне на шею и
разрыдался. Мы расцеловались, и он поведал о своих мучениях. Я хотел взять
его с собой, чтобы подлечить и поместить в дом отдыха, но он не согласился.
'Не нужны мне доктора и дома отдыха , — сказал он. — Чистый воздух Умм
эль-Фахема и стряпня моей жены восстановят мои силы'. Было ему что
рассказать об иракцах. Он проклинал и ругал их, и глаза его метали молнии.
Прошли годы. Сын Ахмеда, Джабер, был уже взрослым человеком и служил в
израильской полиции. Он был одним из лучших офицеров. Связь между нашими
семьями не ослабевала. Время от времени я навещал их, и они по праздникам
приезжали ко мне в Цахалу. Однажды зазвонил телефон, и я услышал голос
младшего Джабера на другом конце провода. 'Отец скончался', — сказал он.
Это случилось в тот день, когда террористы захватили и посадили на
угандийский аэродром в Энтеббе самолет 'Эр Франс' с израильскими
пассажирами. Я был занят в Тель-Авиве, но освободился на несколько часов и
поехал в Умм эль-Фахем. Я выразил соболезнование семье Джабера, и все мы
пошли на кладбище. Вся деревня собралась отдать ему последний долг. После
того как имам сказал молитвы у могилы и прочитал стихи из Корана, которые
собравшиеся повторяли за ним, меня попросили сказать надгробное слово. Я
говорил на своем родном языке, иврите, и рассказал о своей долгой дружбе с
Ахмедом, о его безупречной службе, о том, каким замечательным человеком,
бесстрашным воином и верным другом был он. Не знаю, поняли ли они все
сказанное мною, но я уверен, что они почувствовали, как я был взволнован. И
я поблагодарил их за то, что они пригласили меня сказать прощальное слово. Я
расстался с другом, с человеком, который был близок мне в течение многих
лет. Я не думал о том, что покойный был арабом и что его похоронили на
мусульманском кладбище. Все это было здесь лишено смысла.
18. ЕДИНОБОРСТВО В ДОЛИНЕ ЭЛА
Победа Давида над Голиафом стала символом победы слабого над сильным,
немногих над многими, победы духа, дерзания и веры над грубой физической
силой и оружием. Все эти элементы присутствовали в неравном единоборстве,
которое состоялось в долине Зла между Давидом и Голиафом. Но в этом поединке
имелся дополнительный немаловажный элемент. Давид выбрал средство боя,
которое дало ему военное преимущество над гигантом, в дополнение к
моральному преимуществу, которое дает вера и готовность поставить на кон
свою жизнь. Хотя он вступил в бой, будучи совершенно незащищенным и без
доспехов, копья или меча, он обеспечил себе преимущество в оружии и тактике.
Правда, он еще не участвовал в боевых схватках, но он уже был искушен в
борьбе, ставками в которой были жизнь и смерть.
Когда он был пастухом и пас стада своего отца, он сразился с львом и
медведем. Их жертвами должны были стать овцы из его стада. Он преследовал
их; вырывал жертву из пасти хищника и не давал ему растерзать ее. Сильная
сторона его заключалась в выборе момента. Когда клыки зверя уже смыкались на
горле жертвы, он хватал его левой рукой за космы, и тот, выпустив свою
добычу, обращался на него, горя желанием убить смельчака. Тогда он правой
рукой вонзал ему в горло свой пастушеский нож. Из схваток с медведем и львом
Давид вынес правило, что в рукопашной борьбе решают хладнокровие, вера в
свои силы, проворность и — прежде всего — умение отыскать в теле зверя
наиболее уязвимое место и нанести по нему удар.
Давид пришел в долину Зла, чтобы принести сушеное зерно и хлеб своим
братьям, ополченцам в войске Саула, и десять сыров их командиру,
тысяченачальнику. В то время как он разговаривал со своими братьями, на
вершине противолежащего холма появился Голиаф Филистимлянин и начал ругать
израильтян. Давид внимательно наблюдал за ним и заметил, что Голиаф был
стеснен в своих движениях тяжелыми и громоздкими доспехами; глаза его
засветились. Движения Голиафа напоминали ему грузную походку убитого им
медведя. Он почувствовал, что может одержать победу и над этим 'необрезанным
филистимлянином' так же, как он в свое время одержал верх над дикими
зверями.
Давид выглядел, как подросток, и его старшие братья, Элиав, Авинадав и
Шамма, журили его, как проказливого ребенка. Но Давид вовсе не был таким
бесхитростным. Даже после того, как в душе его созрело решение принять вызов
Голиафа, он не торопился осуществить свой замысел. Прежде всего, он
разузнал, какое вознаграждение ожидает его, того, кто поразит
филистимлянина. 'Если бы кто убил его, — сказали ему, — одарил бы того
царь великим богатством, и дочь свою выдал бы за него, и дом отца его сделал
бы свободным в Израиле'. Лишь после того, как народ подтвердил эти слова,
вызвался Давид сразиться с Голиафом и был приведен к царю Саулу.
В беседе с глазу на глаз с Давидом Саул быстро сообразил, что перед ним
стоит не юный мечтатель. Давид излучал уверенность в своих силах. Более
того, во всем войске Саула не нашлось никого другого, кто вызвался бы выйти
на бой с филистимлянином. 'И одел Саул Давида в свои доспехи, и возложил на
голову его медный шлем, и надел на него броню. И опоясался Давид мечом его
сверх одежды'. Эти боевые доспехи придали Давиду героический вид. Но это не
вселило уверенности в его сердце. Он чувствовал себя так, словно его сковали
по рукам и ногам. Он утратил свободу движения. В таком боевом одеянии он
никогда не мог бы взять верх над львом и медведем. Давид снял шлем и панцирь
и вернул их Саулу. Он собирался не обороняться, а нападать — выбежать
вперед, перехитрить врага, поразить его, добить. Сражаться, как он привык --
камнями, пращей, палкой. В этом он был искусен. Конечно, палка не острый
меч, и он не мог вонзить ее между ребер Голиафа. Но она была легкой и
длинной, и головка ее была толстой и крепкой, словно железо. Если
замахнуться ею, как это делают пастухи, то можно поразить ею противника в
какое угодно место.
Давид, однако, возложил все свои надежды на свою пращу: кусок кожи с
прикрепленными к обоим концам его толстыми льняными бечевками. Это не очень
впечатляющее оружие, но нет лучше его для метания камней. Надо размахивать
пращой, наращивая скорость, и в подходящий момент отпустить одну из бечевок.
Камень, высвободившись из кожаной 'сумы', летит с огромной скоростью к цели
и поражает ее с немыслимой силой.
У Голиафа не было лука. Он полагался на своего щитоносца, который
должен был защищать его и который шел перед ним. щитоносец был обучен
отражать стрелы воинов противника, за полетом которых он мог уследить. Но
ему было бы трудно заметить камень, выпущенный из пращи. Если бы Давиду
удалось перехитрить щитоносца, он мог бы с некоторого расстояния поразить
Голиафа камнем прежде, чем он сам оказался бы в пределах досягаемости его
меча.
Давид и Голиаф сошлись. Голиаф выглядел, как передвижная крепость.
Возможно, он не был трусом, но он, несомненно, стремился сделать свое тело
неуязвимым со всех сторон. Грудь его была покрыта кольчугой, на ногах были
медные наколенники, а на голове медный шлем - все это, не считая щитоносца.
Оружие того тоже было огромным и тяжелым: медный щит за плечами, древко
копья 'как навой у ткачей'. Доспехи и оружие его весили почти столько же,
сколько его тело. Недаром он так тяжело ступал.
Давид сделал то, что задумал. Он стремительно выбежал навстречу
филистимлянину, и прежде чем щитоносец понял, что происходит, метнул камень
из пращи и попал в неприкрытый лоб Голиафа. Тот закачался и рухнул ничком на
землю. Это был тот момент, которого Давид ожидал. Он подбежал к своему
распростершемуся на земле противнику, выхватил меч Голиафа из ножен и отсек
ему голову. Обезглавленное тело Голиафа осталось лежать на поле. Давид
вернулся в стан израильтян, неся голову филистимлянина в одной руке, а в
другой — оружие своего противника: копье, меч и щит.
x x x
Государство Израиль, вышедшее победителем из четырех войн, которые оно
вело с арабами на протяжении тридцати лет своего существования, служит
превосходным символическим выражением смысла поединка Давида с Голиафом.
Эта символичность заключается не только в триумфе маленького Давида над
гигантом Голиафом, но, главным образом, в различии между целями, которые
преследовал в войне израильский паренек Давид и язычник филистимлянин. 'Ты
идешь против меня, — сказал Давид Голиафу, — с мечом, копьем и щитом, а я
иду против тебя во имя Бога Саваофа, Бога воинств Израильских, которые ты
поносил... И узнает весь этот сонм, что не мечом и копьем спасает Господь'.
С момента своего возникновения в качестве государства Израиль должен
был вести борьбу против арабской ненависти. Это единоборство имело двоякое
значение. Это, во-первых, борьба за само существование Израиля, которая
началась с решения о создании еврейского государства и с нападения на него
арабских армий с целью его уничтожения. В тот период в Израиле было 600
тысяч евреев, тогда как население арабских стран, которые напали на него,
насчитывало 30 миллионов человек. Конфликт уже привел к четырем войнам.
Тяжелейшей была последняя война, Война Судного дня в 1973 году. В ней на
стороне арабов участвовало около миллиона солдат, 5500 танков и свыше 1100
самолетов. Силы Израиля составляли едва ли треть арабских. И все-таки
Израиль победил. Война окончилась тем, что израильская армия оказалась в 150
километрах от Каира и в 40 километрах от Дамаска. Но для Израиля борьба с
арабами не исчерпывается военной конфронтацией. Это не только вопрос
одержания победы в танковых сражениях и воздушных боях. Израиль не хочет
строить своих отношений с арабами на принципе победителей и побежденных.
Голиаф сказал сынам Израилевым:
'Выберите у себя человека, и пусть сойдет ко мне. Если он может
сразиться со мною и убьет меня, то мы будем вашими рабами, если же я одолею
его и убью его, то вы будете нашими рабами и будете служить нам'. Давид
пошел сражаться с Голиафом 'во имя Господа, Бога Израиля', Бога
справедливости, равенства и человечности, чтобы не было ни подчинения, ни
порабощения. Это — вторая сторона борьбы между Израилем и арабами, это
борьба за характер отношений, который должен существовать между двумя
народами. Арабы приходят к нам с мечом, копьем и щитом, тогда как мы хотим
жить с ними в мире, бок о бок, как равные с равными. Мы приходим к ним во
имя Господа, Бога Израиля.
x x x
Победа над Голиафом Филистимлянином сделала Давида национальным героем.
Его слава распространилась по всей стране. Он вошел в милость у Саула и его
сына Ионатана. После единоборства в долине Эла он не вернулся в Бет-Лехем.
Царь взял его в свой дом, дал ему место за столом среди своих приближенных в
праздничные дни и 'сделал его начальником над военными людьми'. Но вскоре
Саул изменил свое отношение к Давиду.
Чем больше побед одерживал Давид над филистимлянами и чем большую
любовь вызывал в народе, тем ненавистнее становился он царю. Саул обещал
отдать Давиду в жены свою старшую дочь Мерав, если тот победит Голиафа, но
отдал ее Адриэлю из Мехолы. Он не раз посылал Давида сражаться с
филистимлянами в надежде, что тот погибнет в бою. Когда он услышал, что его
младшая дочь Михаль полюбила Давида, он объявил, что готов отдать ее ему в
жены, если он принесет 'вено', но не простое, а сто 'краеобрезаний
филистимских'. Но его злой умысел расстроился. Давид и его воины пошли и
убили не сто, а двести филистимлян и благополучно вернулись. Давид женился
на дочери царя, но ненависть и страх ее отца не ослабели. Однажды, когда
напал злой дух от Бога на Саула, 'а Давид играл на струнах', чтобы успокоить
его, царь метнул в него копье, чтобы пригвоздить его к стене. Давид
уклонился от удара и в ту же ночь бежал, спасая свою жизнь. Саул послал в
погоню за ним слуг, и если бы его заранее не предупредили дети самого царя,
Михаль и Йонатан, он был бы схвачен и убит. Все, что он предпринимал, чтобы
сблизиться с Саулом, только отдаляло его от царя: он воевал в войнах Саула,
играл ему на арфе, чтобы успокоить его, женился на его дочери, завоевал
сердце его сына Ионатана, так что 'душа Ионатана прилепилась к душе его, и
полюбил его Ионатан, как самого себя' — но ничего не помогло. Саул знал,
что Господь отошел от него и был с Давидом, и не мог преодолеть своей
зависти и вражды.
Давид благополучно бежал и решил никогда больше не возвращаться в дом
Саула. Он отправился в Раму к Самуилу, рассказал ему обо всем, что сделал
ему Саул, и попросил благословить его. Самуил выполнил его просьбу и пошел с
ним в Найот к своим людям, к сонму пророков. Давид не пожелал остаться в
Найоте. Слуги Саула гнались за ним по пятам, и был он мужем брани, а не
священником. Ему нужны были меч и убежище, чтобы дать отпор своим
преследователям. Он бежал в жреческий город Нов, где пребывал священник
Ахимелех. В храме нашел он то, что искал. 'Нет ли здесь у тебя под рукою
копья или меча?' — спросил он Ахимелеха. Священник ответил: 'Вот меч
Голиафа Филистимлянина, которого ты поразил в долине Эла, завернутый в
одежду, позади эфода. Если хочешь, возьми его; другого, кроме этого, здесь
нет'. Меч Голиафа! Не перст ли это Божий? 'Нет ему подобного, — сказал
Давид, — дай мне его'. Железный меч, большой и тяжелый, крепкий и острый,
как бритва. Рука его потянулась к рукоятке меча, и он вспомнил, как держал
его в долине Эла, когда обезглавил им Голиафа.
Давид расстался с Ахимелехом и снова отправился в путь. Он уносил с
собой благословение Самуила, семь хлебов лежали в его суме и меч Голиафа был
с ним. Сначала он пошел на юг, в землю филистимскую, к Ахишу, царю Гатскому.
Он просил дать ему убежище, но филистимляне узнали его и хотели убить. Давид
прикинулся безумным, и ему удалось бежать из города. Теперь он повернул на
восток, в Иудею, землю, где он родился. Здесь он собрал отряд воинов и стал
их начальником. Он жил в Иудейской пустыне, не выпуская меч из рук, и никто
не мог одолеть его: ни амалекитяне, обитавшие в Негеве, ни филистимляне,
жившие в низменности, ни Саул, владычествовавший в горной стране.
Весть о том, что Давид, сын Ишая, впал в немилость у Сзула и бежал в
Иудейскую пустыню, распространилась по всей стране от Дана до Беер-Шевы. 'И
собрались к нему все притесненные, все должники и все огорченные душою... и
было с ним около четырехсот человек'. Давид поселился в пещере Адуллам. Его
братья и вся его семья покинули Бет-Лехем и пришли к нему. Братьев своих он
отослал домой, но престарелых родителей поселил в надежном месте. Как
некогда Элимелех, Давид отправился в Моав и сказал царю: 'Пусть отец мой и
мать моя побудут у вас, доколе я узнаю, что сделает со мною Бог'. Царь
согласился, и Давид привел своих родителей в Мицпе, что в Моаве, а сам
вернулся к своему отряду в пещеру Адуллам.
Пещера Адуллам лежит на подступах к низменности, у подножья гор, на
полпути между Бет-Лехемом и Гатом. Давид и часть его людей поселились в
пещере, остальные жили в шатрах, глиняных лачугах и других пещерах, что были
в окрестностях. Я недавно видел домашнюю утварь в одной из этих пещер,
сохранившуюся точно в таком виде, в каком она была оставлена людьми, жившими
там около трех тысяч лет тому назад. Касем Мансур привел меня туда.
Однажды, лет пять или шесть назад, Гиора Зайд позвонил мне и сказал,
что Касем обнаружил какие-то большие кувшины в пещере у Хирбет-Адуллам (
Руины Адуллама ). Мы договорились, что они оба приедут ко мне домой в Цахалу
в субботу, и мы втроем отправимся на место. Нас оказалось больше чем трое.
Гиора привел дочь свою Ахиноам, прелестную девушку, черноволосую и
миловидную, мать ее была йеменской еврейкой, и Карла Зингера, нашего старого
общего друга, который служил сержантом полиции в Нахалале вместе с Ахмедом
Джабером. Касем Мансур пришел без сопровождающих.
Гиора — мой друг детства. Мы учились в одном классе в Нахалале.
Впоследствии семья Зайдов — отец, стражник Александр, его жена Циппора и
четверо их детей: Кохевет, Гиора, Ифтах и Иоханан — поселились у подножья
Кармела. Они построили дом и конюшни на холме Шейх-Абрек, и оттуда Александр
Зайд выезжал для несения сторожевой службы: в то время он охранял земли
Еврейского национального фонда в Изреэльской долине. В 1938 году он был убит
при исполнении служебных обязанностей арабами, устроившими засаду. Семья его
осталась в Шейх-Абреке. Гиора, его старший сын, пошел по стопам отца. Он
тоже стал стражником и часто встречался с нашими арабскими и друзскими
соседями. Наша дружба не прерывалась. Даже когда я оставил Нахалал и
переехал в Иерусалим, затем на юг и, наконец, в Тель-Авив, мы продолжали
встречаться и беседовать, иногда в компании друзов и черкесов.
С Касемом Мансуром я тоже познакомился благодаря Гиоре. Он был друзом
из Далият эль-Кармел, одной из двух друзских деревень, расположенных на горе
Кармел. Его дом стоял на северном краю деревни. Он был не очень большим, но
достаточно вместительным, чтобы в нем жили он со своими двенадцатью детьми.
Источником существования для Касема служила охота на дикобразов. В деревне
он был известен под прозвищем 'Охотник'. В прошлом он промышлял также охотой
на кабанов и ловлей куропаток, но кабанов осталось мало, а ловля куропаток
запрещена. Летом он приумножает свой доход, собирая ароматные травы, в
частности, мяту, которые растут на Кармеле, и соты диких пчел. Лесной мед и
травы для приправ котируются очень высоко на рынке, но они редко
встречаются. Поэтому главным источником дохода для него остается охота на
дикобразов. Их красное и нежное мясо сладковато на вкус и ценится гурманами.
Своими успехами Касем обязан не только прирожденному инстинкту охотника, но
и строению своего тела. Он худощав и низкоросл. Когда он обнаруживает нору
дикобразов, он может проползти в их подземное жилище по ходам, которые они
прорыли. Где может пролезть дикобраз, может пролезть и Касем.
...Мы поехали в Хирбет-Адуллам. Оставив свои машины на обочине дороги,
мы стали карабкаться на холм вслед за Касемом. Около гребня горы он
остановился и указал на небольшой холмик земли. 'Здесь, — сказал он. --
Здесь их нора'. На дикобразов, объяснил он, охотятся вдвоем. Сначала
заваливают все выходы, кроме двух, затем один ползет по одному ходу, а его
напарник ожидает с дубинкой в руках у другого. Когда Касем добирается до
середины норы, дикобразы начинают метаться. Дикобраз и его детеныши пытаются
спастись бегством, тычутся в заваленные выходы, пока, наконец, они не
находят открытый выход и не выбираются наружу. Там напарник убивает их
ударом дубинки по голове и складывает в мешок. По словам Касема, во время
своей последней охоты на дикобразов он видел большие кувшины в центре их
логова. Он сказал, что спустится туда и, когда доползет до кувшинов, подаст
нам знак стуком в потолок норы. Мы должны внимательно прислушиваться, и
тогда сможем установить точное местонахождение кувшинов.
Касем разделся, оставшись в чем мать родила. Он вполз в нору и исчез из
виду. Через несколько минут мы отчетливо услышали глухие удары. Мы сделали
отметку на этом месте и начали очищать его от колючего кустарника, камней и
земли. Вскоре наши заступы ударили о скалу. Действительно, здесь некогда
была пещера. В течение многих лет она оставалась заваленной камнями и
засыпанной землей. Мы расчистили скальную породу и обнаружили два заложенных
камнями выхода. Это были вытяжные трубы, ведущие в пещеру. Потребовалось
несколько часов напряженного труда, чтобы мы смогли спуститься в логово
дикобразов по одному из ходов. Я протиснулся в пещеру сверху, а Касем вновь
вполз по подземному ходу.
У западной стены пещеры виднелись три больших коричневых кувшина
характерной ханаанской формы. Я снял грязь с верхней части двух сосудов. У
одного из них было четыре ручки, а другой покрыт чем-то вроде миски.
Пришло время возвращаться. Гиоре и Касему предстояла еще долгая дорога.
Мы не засыпали раскоп. Мы надеялись, что никто не потрудится влезть в
пещеру.
Я вернулся на это место через несколько недель. Было трудно без
посторонней помощи убрать обломки породы из пещеры. Единственное, что было в
моих силах, — это перенести землю и камни с одного места в другое, очистить
какой-нибудь участок и осмотреть то, что находилось там.
Большие кувшины стояли у стены пещеры на каменном уступе над полом. Это
были сосуды из зернохранилища, и в них несомненно держали в свое время
зерно, бобы или горох. В стороне от них на земле лежал тонкий базальтовый
камень со слегка вогнутой поверхностью, а на нем цилиндрический пестик, тоже
из базальта. Ими толкли хлебные зерна, готовя муку. В большой нише,
выдолбленной в стене напротив, стояли два кувшина среднего размера и два
маленьких. В больших, наверное, хранилось масло, которое отливалось в
меньшие для повседневных нужд. Там было также пять мисок. Нижняя — большая,
а на ней — четыре меньших. Они напоминали те миски, в которых мама подавала
нам суп в нашем доме в Нахалале.
В другой нише, выдолбленной в скале, над кувшинами, стояли две масляные
лампы и курильница. Возможно, курильница имела ритуальное назначение. Мне,
однако, кажется, что на нее ставили лампы, когда их зажигали. На полу, в
центре пещеры, были нагромождены в беспорядке черепки кухонных горшков,
амфор и крупных мисок. Камни, падавшие через вытяжные трубы в пещеру,
превратили в груду черепков сосуды, которые стояли внизу. Целым осталось
лишь одно каменное изделие, большая, массивная тарелка с тремя выступами на
нижней стороне, служащими ножками, держащими ее над землей.
Это все, что мне удалось обнаружить в тот день. Я рассчитывал вернуться
в пещеру в ближайшем будущем и продолжить осмотр. Но этого не случилось. По
возвращении домой в тот вечер я заметил, что ступни и икры моих ног были
покрыты красными точками. Было нетрудно догадаться о причине этого:
крошечные белые клещи ползали в складках моих брюк, и два из них присосались
к коже. На следующее утро в больнице Тель-ха-Шомер доктор Гольдман спросил
меня, слышал ли я когда-нибудь о пещерной лихорадке. Это не тяжелое
заболевание, но от него очень трудно избавиться. Пещерные клещи переносят
кровь некоторых больных животных, овец или коз, на человека и заражают его
лихорадкой. Я спросил доктора, можно ли выработать иммунитет против этой
болезни. 'Можно, — ответил он, — но лучшее средство — это держаться
подальше от пещер'. Как это принято в таких случаях, он прописал мне
инъекции и пилюли. Я отправился домой, и со мной не случилось ничего
дурного. От новой поездки в Адуллам меня удержало не предостережение
доктора, а вид белых клещей, присосавшихся к моей ноге. Это было
отвратительное зрелище.
Кто жил в этой пещере? Землепашцы? Пастухи? Воины? Единственное, что
можно было сказать с уверенностью, что пещеру они покидали в большой спешке.
Должно быть, они взяли с собой оружие и ценности, но домашняя утварь
осталась на месте. Кухонные горшки, амфоры, в которые отливали масло из
больших кувшинов, базальтовый камень, на котором мололи зерно, лампы.
Обитатели пещеры не вернулись назад. Наступила зима. В пещеру нанесло земли
и обломков камней. Мало-помалу ее и вовсе засыпало. Колючий кустарник покрыл
ее, и только дикобразы с их особым чутьем знали, что под скальной породой
лежит слой рыхлой земли. Лучше этого ничего не сыщешь, когда нужно вырыть
нору и произвести в ней на свет новое поколение дикобразов.
Давид и его новое'войско впервые вступили в действие при Кеиле. Его
известили, что филистимляне ворвались в Кеилу и 'расхищают гумна'. Они
приехали в телегах и на ослах и начали грабить урожай, набивая свои мешки
обмолоченным зерном и нагружая на свой скот снопы колосьев.
Кеила расположена на вершине холма в двух часах пешего перехода на юг
от Адуллама. Вначале люди Давида не хотели вступать в бой. 'Вот, — сказали
они Давиду, — мы живем в страхе здесь, в Иудее;
как же нам идти в Кеилу против ополчений филистимских?' Ими овладело
уныние. Они присоединились к Давиду, потому что вынуждены были по той или
иной причине бежать из дома или стана и нуждались в убежище. Они не знали
друг друга, и им было неизвестно, кто был храбрецом, а кто трусом. Как же
могли они вместе воевать, если они не были уверены друг в друге?
."Чтобы вселить в них уверенность, Давид сказал Эвьятару, сыну
первосвященника Ахимелеха, который бежал от Саула и примкнул к нему, чтобы
тот 'вопросил Господа'. Господь ответил тому: 'Встань, и иди в Кеилу, ибо я
предам филистимлян в руки твои'. Давид и его люди пошли в Кеилу, воевали с
филистимлянами, нанесли им великое поражение и угнали их скот. Жители Кеилы
были спасены, и мораль в войске Давида поднялась. Беспорядочная толпа
гонимых людей, которые спасали свою жизнь, превратилась в грозную военную
силу.
Жители Кеилы отплатили неблагодарностью Давиду, который спас их. Они
послали сказать Саулу, что Давид находится в их городе и что, если тот
придет, они запрут городские ворота на запоры и выдадут Давида царю. Как и
раньше в Гате, Давид понимал, что его дальнейшее пребывание в городе
сопряжено с опасностью для жизни. Он счел за благо поскорее удалиться, уйти
в Иудейскую пустыню и поискать надежное убежище в неприступных местах у
Мертвого моря или в горах пустыни Зиф. К тому времени его отряд насчитывал
уже 600 человек. Итак, собрав свои пожитки, они вышли из города и
направились на восток, в пустыню.
Саул не переставал преследовать Давида и покушаться на его жизнь.
Дважды за этот период они встречались и даже беседовали Друг с другом.
Первая встреча состоялась в Цурей ха-Иеэлим — 'горах диких коз', в
Иудейской пустыне около источника Эйн-Геди, на западном берегу Мертвого
моря. Саул услышал, что Давид прячется в этом месте. Он взял три тысячи
отборных воинов и пустился в погоню за ним. Давид и несколько наиболее
доверенных его людей спрятались в пещере у скалы над главной дорогой и могли
наблюдать за передвижениями войска Саула. Царь вошел в эту пещеру справить
нужду, и хотя Давид мог убить его, он дал ему уйти целым и невредимым из
пещеры. И только после того как Саул удалился и вернулся на дорогу, Давид
крикнул ему вслед: 'Господин мой, царь!' Саул оглянулся и увидел Давида. Тот
спросил царя, почему он преследует его, хотя он, Давид, никогда не имел
злого умысла против царя. 'Узнай и убедись, что нет в руке моей зла, ни
коварства, и я не согрешил против тебя, а ты ищешь души моей, чтоб отнять
ее'. Тогда Саул возвысил голос свой, заплакал и сказал Давиду: 'Ты
справедливее меня, ибо ты воздал мне добром, а я воздавал тебе злом'.
Саул отправился обратно, а Давид и его люди ушли в укрепленное место.
Но прошло немного времени, и царь возобновил преследования Давида. Снова
Давид мог убить его, но, как и прежде, не причинил ему зла. Саул и его воины
выступили, чтобы схватить Давида в пустыне Зиф, и в пути разбили стан. Ночью
Давид и его племянник Авишай прокрались в стан царя и набрели на спящего
Саула. 'И взял Давид копье и сосуд с.водою у изголовья Саула, и пошли они к
себе, и никто не видел, и никто не слышал, и никто не проснулся, но все
спали, ибо сон от Господа напал на них'.
И снова Давид с вершины горы воззвал к Саулу:
'За что господин мой преследует раба своего? что я сделал? какое зло в
руке моей?' И Саул отвечал, как в прошлый раз: 'Согрешил я, возвратись, сын
мой Давид, ибо я не буду больше делать тебе зла, потому что душа моя была
дорога ныне в глазах твоих; безумно поступал я, и очень много погрешал'.
После этих слов Давид пошел своим путем, а Саул возвратился домой.
Давид на основе личного опыта знал переменчивый характер Саула и не
отозвался на приглашение царя вернуться к нему. Он решил уйти от Саула еще
дальше. 'И сказал Давид в сердце своем: нет для меня ничего лучшего, как
убежать в землю филистимскую, и отстанет от меня Саул, и не будет искать
меня более по всем пределам Израильским, и я спасусь от руки его'.
Больше Давид не скрывался в пещерах и пустынях. Он не просил больше
убежища и приюта у своих братьев израильтян и даже в уделе своего колена --
Иудее. Вместе с двумя своими женами, Ахиноам Изреелиткой и Авигаил
Кармелиткой, вдовой Навала, и 600 воинами, он ушел в страну филистимскую и
отправился к Ахишу, сыну Маоха, царю Гатскому. Ахиш дал ему Циклаг как место
для поселения. На этом кончается рассказ о преследовании Давида Саулом. 'И
донесли Саулу, что Давид бежал в Гат, и не стал он больше искать его'.
'Горы диких коз' (козерогов) в пустыне около Эйн-Геди, где Давид
скрывался от Саула, всегда служили убежищем для преследуемых. Узкие
тропинки, петляющие по крутым склонам, ведут в этот край, гористый и
пустынный. С горных вершин легко заметить приближение врага, а утесы служат
отличным укрытием.
Не только название гор свидетельствует о присутствии диких коз в этих
местах. Возможно, и Эйн-Геди ( Источник козленка ) обязан своим названием
тому, что горные козы пьют из него воду. Ныне, как и во времена Давида,
пустыня Эйн-Геди является ареалом диких коз. Подобно людям, которые бежали
от преследований, дикие козы искали укрытия от охотников и находили его в
пустыне, простирающейся между Мертвым морем и Иудейскими горами.
Ареал козлотуров начинается на севере от Эйн-Фехиш, источника,
впадающего в Мертвое море, в 15 километрах южнее Иерихона. От него эта
область продолжается на юг по побережью Мертвого моря и по Араве до Эйлата,
а затем дальше по побережью Эйлатского залива до южной оконечности
Синайского полуострова.
Козероги селятся около источников питьевой воды, которые находятся в
оазисах. В этих оазисах достаточно воды даже в засушливые летние месяцы.
Зимой и весной, по мере расширения зоны растительности, произрастающей один
раз в год, козероги тоже перемещаются, расширяя пределы своего обитания. Но
с наступлением жары, когда источники воды в пустыне пересыхают и
растительность выгорает, они возвращаются в горы и на скалистые утесы,
неподалеку от источников.
Козероги-самцы отличаются бородой и длинными рогами в форме серпов. У
самок рога короткие. Я не встречал козерогов в других странах, но наблюдая
за нашими, когда они на заре спускались с гор к источнику, или нечаянно
вспугивая их, когда они искали пищу между скал, я не сомневался ни на
мгновение, что наша израильская дикая коза — прекраснейшая из всех.
Израильский козерог — крупное животное с кожей коричнево-шоколадного цвета,
и самое великолепное в нем — рога. Только художник с необычайно тонким
чувством красоты мог бы придать небольшой голове козла такие рога: очень
крупные, но не грубые, которые изгибаются сначала вперед, а потом назад,
пока их острия не заворачиваются к спине.
Если у меня и были когда-нибудь сомнения в том, что козерог принадлежит
к семейству коз, то его рассеял бедуинский пастух из племени Мезаима,
которое обитает в Дахаве, на берегу Эйлатского залива. Осенью 1970 года,
когда он пас своих коз в долине в Синае, которая ведет к монастырю Святой
Екатерины, у него пропала одна козочка. Несколько дней он искал ее, но не
смог найти. Мало ли их поглотила пустыня? Но через три месяца, когда он пас
свое стадо в той же долине, он услышал блеяние, и несколько мгновений спустя
между скал появилась п...
