Нина Соротокина. Канцлер
сторінка №11
...о фрескибыли закончены в 1740 году, и "состоят они из двенадцати частей, каждая из
которых посвящена одному времени года". Это надо понимать так- у каждого
месяца своя фреска, и на всех протекает феррарская жизнь. Герцог замка
д'Эсте со своей семьей, свитой, дамами, егерями, крестьянами, поэтами.
Удивительно светлый и счастливый мир проходит перед глазами, а все потому,
что герцог везде добр и справедлив, сыновья прекрасны челом, они рыцари и
поэты, дамы — чисты и обаятельны, селяне — трудолюбивы и веселы, лошади
стройны, сыты и выносливы. Да что же это за мир такой, не иначе как Божий
мир, таким он виделся создателю. Потому так и хочется войти в Феррарскую
фреску, да и остаться там навеки.
— А помните фреску, где герцог Барсо следит за полетом сокола?
— Еще бы! Это так наивно и прелестно! Помнишь, Никита, богиня
Покровительница едет к людям на белых лебедях.
— Ах, Иван Иванович, как странно мы живем! Словно скользим по жизни, а
Косса — он всегда внутри каждого события. Он никогда не скользит по
касательной. Он живет и упивается тем, что он жив... Так умели только в
кватроченто
— О, да, счастье их безотчетно...
За беседой и шумом метели они прослушали, как подъехала к дому кибитка,
поэтому появление лакея с докладом было для обоих полной неожиданностью.
— Их сиятельства братья, — еле слышно прошелестел лакей, которому
ввиду частой ипохондрии хозяина раз и навсегда запретили повышать голос. --
Их сиятельства граф Петр Иванович и граф Александр Иванович.
Никита вскочил с кресла.
— Я пойду, пора? — фраза прозвучала вопросом против воли. Никита
отлично понимал, что братья пришли неспроста, соединение их троих в одном
месте похоже на государственное совещание, но уж очень не хотелось сразу
перемещаться из теплой и любвеобильной Феррары в петербургскую метель.
Иван Иванович отлично понял его состояние.
— Обожди, не уходи. Куда в такую погоду? Иди в кабинет. Посмотри еще
раз устав. Мы здесь долго разговаривать не будем:
— Очевидно, Иван Иванович не ждал визита братьев. Он сделал знак
лакею, чтоб тот унес рюмки и наполовину опорожненную бутыль. За Никитой
мягко опустились шелковые шторы. Братья вошли в гостиную.
С Александром Ивановичем мы уже встречались на этих страницах, с Петром
же Ивановичем нам предстоит сейчас познакомиться. Он был младшим братом
"великого инквизитора" — Александра, но занимал в этом дуэте главенствующее
место. Высокий лоб, маленький, круглый, женский подбородок с ямкой, большие,
выпуклые тяжелые глаза. Тяжелыми они казались из-за множества резких складок
на припухших веках.
В 1741 году Петр Иванович был в числе тех, кто посадил Елизавету на
престол, но не только это сделало ему карьеру. В его продвижении по службе,
богатстве и особом положении при дворе, которое он занимал, главенствующую
роль сыграла жена Мавра Егоровна, ближайшая статс-дама и любимица
государыни. Последние десять лет правления Елизаветы Петр Шувалов
практически стоял во главе правительства, хотя официально вовсе не был
оформлен на эту должность. Он занимался финансами, торговлей,
администрированием, промышленностью, делами военными, инженерными,
конструкторскими. Он был дилетантом в его первоначальном, еще необидном
значении этого слова, то есть занимался всем. Петр Иванович был по-русски
талантлив, смело брался за любое новое дело и всегда себе в прибыток, но
умер, задолжав государству около миллиона. Бестужева он ненавидел. К
двоюродному брату Ивану Ивановичу Петр Иванович душевно не был расположен,
но понимал, что зависит полностью от его отношений с императрицей. Но хватит
о среднем Шувалове...
Начало разговора Никита не слышал. Он прилежно рассматривал принесенные
утром эскизы костюмов для студентов академии. Предполагалось учинить их два,
один для жизни повседневной, другой- для праздничной. Эскизы ему не
понравились — костюмы некрасивы, но это полбеды, неудобны! Это должны быть
костюмы для людей мастеровых, приученных к ремеслу, а не для шаркунов в
гостиных! Далее предстояло прочитать вновь переписанный устав академии,
Никита придвинул к себе бумаги и вдруг услышал, как Петр Иванович сказал
громко и внятно:
— Надо решать с Бестужевым, время пришло...
— Что ты имеешь в виду? — в голосе Ивана Ивановича не было ни
удивления, ни гнева, очевидно, не в первый раз шел разговор об этих
материях.
— А мы то имеем в виду, — сварливо и обиженно поддержал брата
Александр Иванович, — что пора этого каналью канцлера выводить на чистую
воду. И я в этом постараюсь.
— Тише, тише...--негромко прикрикнул Иван Иванович, дело начинало
принимать нешуточный оборот.
Первым желанием Никиты было куда-нибудь деться, подслушивать и
подглядывать- верх непорядочности, такое у него было жизненное кредо, а
здесь речь шла не о простом любопытстве, о государственной тайне. Но не
прыгать же ему со второго этажа. Уши, небось, если подслушать, не отсохнут.
Если бы Иван Иванович хотел сберечь тайну, он мог бы увести братьев в другую
комнату.
Никита на цыпочках подошел к двери, обычное человеческое любопытство
взяло верх. Разговор был сложным, каждый вел свою тему. Иван Иванович по
большей части молчал, может быть, он разговаривал жестами, но скорее всего
просто слушал. Александр Шувалов говорил отрывисто, чуть косноязычно, то ли
заикался, то ли букву какую-то терял. Смысл его речей был таков: Тайная
канцелярия давно следит за Бестужевым, теперь она располагает сведениями,
через агентов подслушанными. Ходят слухи, что Бестужев составил
антигосударственный манифест о перемене правил престолонаследия. Секретарь
Яковлев также говорит об этом с уверенностью.
— Вот как? — удивился Иван Иванович. — И секретарь Яковлев сам читал
этот манифест?
— Нет, но прочтет. Нет такой мысли, даже самой плохонькой, которую
Бестужев не доверил бы бумаге. Раз канцлера она, мысль, посетила, раз пришла
в голову, ее тут же в двух экземплярах (первый черновик) надобно
зафиксировать в назидание потомству, — Александр довольно хохотнул.
Тут в разговор вступил Петр Шувалов, видно, ему давно не терпелось, он
все покашливал, приговаривая: "а вот еще... я что хочу сказать..,", но брат
громыхал, и он никак не мог втиснуться. Получив долгожданную паузу, он встал
и начал неторопливо:
— Вот еще какая история... Взамен отозванного Вильямса из Англии уже
отплыл к нам новый посол. Фамилия его Кейт. Французское посольство в панике.
— А при чем здесь Бестужев?
— А при том... Объясни государыне, что Лопиталь с отъездом Вильямса
наконец-то вздохнул свободно. Раньше как было? Английский посол вел свои
дела непосредственно с канцлером, а французы довольствовались вице-канцлером
Воронцовым. Это было не по рангу, унизительно, вообще, словно подпольно.
Сейчас приедет английский посол, и, естественно, французы боятся, что вся
проделанная ими работа полетит к черту. Но один Кейт не опасен. Это все
понимают. А вот вместе с Бестужевым он может наломать дров. И опять
английская политика войдет в силу.
— Я думаю, не стоит так откровенно вмешиваться в отношения двух
посольств, — вздохнул Иван Иванович.
— Да как же не стоит-то, Вань? — небольшой ротик Петра Ивановича
обиженно поджался. — Ты послушай, что раньше-то было. Лопиталь явился к
Воронцову и говорит: "Граф, вот депеша, только что полученная мною из
Парижа. В ней говорится, что если в десять дней канцлер Бестужев не будет
смещен, я должен буду вести дела с ним, а с вами прекратить всякие
отношения".
— Бестужева нельзя убрать, кроме как арестовать его, — голос Ивана
Ивановича был столь тих, что трудно было понять, отмахивается он от братьев
или объясняет им особенность ситуации.
— Я, Вань, не прочь. Я арестую. Ты только все государыне объясни. Их
величество против сей акции возражать не будут. И опять же ситуация с
Апраксиным, вы понимаете, о чем я говорю? — обратился Александр к братьям.
— Степана я не отдам! — обозлился Петр. — Если он и виновен, то не
виноватее прочих.
— Вот и я говорю... А кто эти- прочие? Первый из них — канцлер
Бестужев. Так Я говорю аль нет?
— Ванюш, ты что раздумываешь-то? Сколько нам подлюга Бестужев крови
попортил?
— Попортил, — согласился Иван Иванович.
— А если тебе неприятно эту тему с государыней обговаривать ввиду их
пошатнувшегося самочувствия, — вкрадчиво сказал Александр, — то и не надо.
Зазря я, что ль, в Нарву ездил? Государыня давно от нас этого ждет, только
вслух не говорит. Ей давно уж поперек горла канцлер стоит.
— Поперек, — опять согласился младший Шувалов.
Разговор кончился внезапно, словно в песок ушел. Вдруг стало очень
тихо, потом послышались шаги. Дверь распахнулась.
— Выходи...
Никита вышел в гостиную, щурясь от яркого света. В гостиной горели все
шандалы, люстры и даже бра в три свечи полыхали пламенем.
— == Слышал?
Никита кивнул.
Иван Иванович взял короткую кочергу, помешал угли в камине. Они
вспыхнули голубоватым пламенем, оно показалось Никите тревожным.
— Его арестуют?
— Да, видно, подошел его срок. Время приспело.
— Но у них нет улик! — вскричал Никита почти с отчаянием.
— И было бы очень хорошо, если бы их не нашли... — Шувалов резко
повернулся, глянул на Никиту искоса, провел рукой по лицу, словно усталость
отгонял. Лицо его было красным от жара. — Не хочу крови, — добавил он
глухо.
— В России не казнят... — голос Никиты прозвучал виновато.
— Лестока пытали... — сказал Шувалов шепотом, глаза его расширились,
на донышке их сгустился страх. — Дыба, шерстяной хомут — Бестужев этого не
заслужил... Ах, кабы нашелся человек, чтобы предупредить Алексея
Петровича... Я бы возражать не стал. Думаю, что и государыня по доброте
своей...
Как знать, если б не говорили они в тот вечер о рыцарях Феррары и о
лучезарном жизнелюбе Франческо Косее, Шувалов и не сказал бы Никите
последней фразы. Она просто не пришла бы ему в голову.
А тут вдруг пришла, и Никита согласился во всем со своим сановитым
другом. Этой же ночью Никита сочинил короткую, лаконичную записку Бестужеву.
"Ваше сиятельство! Из достоверных источников получил я сведения об угрозе
ареста для вас. Времени у вас есть — сутки, не более. Записку прошу
уничтожить".
Подписывать ее Никита не стал, решил вначале сам отвезти письмецо по
адресу, но потом отказался от этой мысли. А ну как Бестужев пожелает его
видеть, а там начнет кишки мотать — выспрашивать, откуда получил он эти
сведения и можно ли им верить. Никита послал поутру с запиской Гаврилу, дабы
назвал он адресата и подтвердил правильность и срочность написанных слов.
Субботняя Конференция
Коротенькая записка Оленева объяснила Бестужеву гораздо больше, чем в
ней было написано. Он понял, надо быть готовым ко всему, даже к самому
худшему.
Не откладывая ни минуты, он велел растопить еще неостывший камин, надел
очки, сел к столу и принялся за работу. Он разбирал бумаги, казалось,
неторопливо, каждую прочитывал до конца и складывал либо на правый конец
стола, либо на левый. Правая горка, она назначалась в огонь, быстро росла,
левая полнилась скупо, бумаги в ней лежали аккуратно, подравниваясь
кромочкой друг к другу. Эти бумаги должны были при обыске попасть в руки его
коллег по Конференции и способствовать оправданию их владельца. Хотя... что
они прочтут, что увидят, незрячие? Сейчас им хоть глас Божий крикни с небес
— невинен канцлер, они и этот глас не услышат, а коли услышат, будут
доказывать с пеной у рта, что это не более как подделка сатаны.
Главное было сжечь все, касаемое манифеста о престолонаследии. Эти
документы самые опасные, они хоть и служат здравому смыслу, в них бунт
налицо, все остальные бумаги- это как повернуть, можно счесть их невинными,
а можно и накрутить невесть чего. Шуваловы с Воронцовыми взяли верх- вот что
будет значить его арест. Если его будут слушать, он сможет оправдаться. Но
кому нужны его оправдания? Раньше он сам был на месте обвинителя, он эту
кухню хорошо знает.
Бумаги горели всю ночь, под утро канцлер лег соснуть, уверенный, что
его разбудят слова: "Именем закона и государыни..." Разбудила его жена:
"Вставай, светик Алексей Петрович, нехорошо спать на закате". В феврале
закат в Петербурге в пять часов. Значит, сегодня ареста не будет. Канцлер
вдруг развеселился, велел принести вина, с азартом поинтересовался, что
будет на ужин, порадовался теленку с тминным соусом, а потом, опорожнив
первый бокал рейнского — кисловатое все же винцо! — спросил:
— А какой завтра день, душа моя?
— Суббота, друг мой любезный, февраль на исходе, пришла Масленица.
Блины надо печь, — сказала жена, зевая.
В ожидании ужина Бестужев прошел в библиотеку, решил что-нибудь
почитать, но потом спохватился вдруг — он должен известить обо всем великую
княгиню! Как же это у него настолько память отшибло. И заметался по комнате
— с кем посылать записку? Тут он уже не в первый раз пожалел об отсутствии
Белова, человек был верный и не трус. Записку Екатерине нельзя посылать с
секретарем- он ненадежен, есть еще делопроизводитель Пуговишников, работник
он отменный, приобщен к тайне манифеста о престолонаследии, но человек
дрянной. Да и трус неимоверный! Секретарь, слуги, камердинер... Бестужев
перебрал всех и вполне резонно решил, что любой из челяди сознательно
доносить в Тайную канцелярию не пойдет, но если дойдет до горячего и схватят
эту маленькую рыбицу за жабры, то они расскажут не только все, что знают, но
( от себя присочинят, только бы их оставили в покое. Тогда-то и пришла ему в
голову мысль- довериться во всем князю Оленеву, по всему видно, что человек
порядочный. И ведь как в жизни бывает, видно, простил он Бестужеву эту
десятилетней давности историю с подменой, в которой участвовал мальтийский
рыцарь Сакромозо. Впрочем, отчего бы ему было не простить? Бестужев мог бы
продлить дело после побега Оленева из его мызы на Каменном, но не продлил.
И, как видно теперь, правильно сделал.
Когда вдруг появился камердинер Оленева и стал фамильярно твердить, что
канцлеру угрожает опасность, Бестужев рассердился. "Мой хозяин князь
Оленев..." — мысленно передразнил Бестужев надоедливого камердинера. Но
через секунду смысл послания открылся ему во всей полноте, словно бездна
разверзлась перед ногами.
Теперь он послал своего камердинера с приглашением к ужину и устным
пожеланием — явиться безотлагательно.
Посыльный явился с Оленевым в одной карете, Бестужев принял его в
библиотеке, улыбнулся отечески, глядя прямо в глаза. Оленев вдруг смутился,
покраснел, и от этого движения души загадочного князя Бестужев сам
расчувствовался, размягчился, хоть и не хотел этого, говорить надобно о
деле.
— Я очень признателен вам, князь, — сказал он на пронзительной,
высокой ноте. — Сейчас, когда от меня, отвернулись и друзьям и враги,
поступок ваш тем более удивителен. Я не буду спрашивать вас, откуда эти
сведения. Но об одном я могу справиться- чем обязан?
— Вы говорите о моей записке? Долгие годы, граф, вы для меня и моих
друзей олицетворяли государство российское. Вы служили ему верой и правдой,
уже приспело время сделать правильную оценку вашей службе.
— Оценка моей службы- арест, — горько улыбнулся канцлер, — однако к
делу...
Ужин подали в библиотеке. Бестужев много пил, но не пьянел, был точен,
немногословен. Письмо, которое следовало передать Екатерине, гласило: "Не
волнуйтесь, я все бросил в огонь". Подписи не было.
— Уж вы постарайтесь, голубчик, передать эту записку, но только лично,
из рук в руки. Впрочем, можно и через графа Станислава Понятовского, если
представится возможность. Просто его сейчас нет в Петербурге, отлучился
кудато по польским делам.
Оленев только кивал. Бестужев перевел дух, выпил еще вина и подытожил:
— А знаете что, князь, не надо записки. Зачем лишний риск? На словах
передайте, мол, все бумаги уничтожены, не волнуйтесь. Я думаю, у великой
княгини есть все основания доверять вам. И еще... Я не знаю, где враги мои
уготовят мне темницу, но супругу свою я, наверное, буду видеть, вряд ли
пленят ее супостаты... Так вот, сноситься можно будет через верного человека
по имени Дитмар... Зигфрид Дитмар, трубач в моем оркестре, работал и при
егерях.
Никита глянул на канцлера с удивлением, взгляд его вопрошал: неужели
только через столь экзотическую личность можно поддерживать связь, другие
чем плохи?
— Поясню, — Бестужев словно услыхал мысли Оленева. — Этот музыкант
мне по гроб предан, я его сыну жизнь спас. Не я, конечно, врач. Но лекаря
этого я приискал и лечение оплатил. А теперь ты, голубчик, иди, — Бестужев
неожиданно для себя перешел на "ты". — Да посмотри, не следят ли за домом.
Если вдруг после ареста моего начнут тебя спрашивать, зачем-де приходил,
запомни, — он четко произнес, — приходил обсудить со мной устав Академии
художеств в надежде, что я помогу вам деньгами, так сказать, приватно...
Понял?
Никита понял. Он еще раз подивился осведомленности и прозорливости
старого канцлера. Значит, для него не составляло тайны, кто именно направил
сюда информацию, дабы упредить...
Слежки за бестужевским особняком не было, и Никита благополучно
добрался до дома.
Бестужев пожелал спать в библиотеке. Томительной была эта ночь.
Кажется, провалился в сон, но опять обнаруживал себя сидящим торчком и
совершенно проснувшимся. И опять лежал тихо, смотрел на лунный квадрат окна.
Потом крадучись ходил по комнате, словно опасался, что за ним наблюдают.
Вчера пуржило, и позавчера пуржило, а сегодня тихо. Освещенные фонарем
сугробы были гладкие и округлые, как живая юная плоть. Почему-то последнее
сравнение было неприятно, и он прогнал его. Сугробы как сугробы, пороша их
обдувает, завтра будет мороз... Он вспомнил мать, она умерла совсем молодой.
Наверное, она была хорошенькой, он тогда по малолетству не понимал.
Белокожее лицо ее покраснело от мороза, на собольем ворсе блестел иней, и на
ресницах был иней, а зубы — белые, снежные, холодные... Улыбалась:
Алеешенька...
Утром, еще не рассвело, пришел посыльный из коллегии с бумагой, в
которой сообщалось, что на два часа пополудни назначена Конференция из ее
обычных членов. У Бестужева от предчувствия сжалось сердце. Суббота,
неурочный день. Конференция по указу государыни собиралась по понедельникам
и четвергам, и то, и другое с большими пропусками, а чтоб в другой день, да
еще субботний, собраться — такого отродясь не было.
Бестужев решил не ехать. Если вольно им разыгрывать спектакль с арестом
или прочими фокусами, то пусть это будет в его собственном дому. Прошел в
библиотеку, решил читать, буквы прыгали перед глазами. "Перевод плох, --
решил он про себя, откладывая толстый, в парчу закованный том, где на
обложке золотом было тиснение "Древняя история, сочиненная чрез господина
Роллена, бывшего ректора Парижского университета, а ныне с французского
переведенная чрез Василия Тредиаковского, профессора Элоквенции".
В три часа дня опять явился тот же посыльный, на этот раз с очень
молодым, смущенным офицером, у него были белые от мороза уши, кончик носа
побелел.
— Ваше сиятельство, вот, — сказал он не по форме, подавая канцлеру
депешу, за плечом его маячил посыльный, любопытные глаза его так и
обшаривали фигуру канцлера.
— Аграфен! — громко крикнул Бестужев в гулкость дома. — Вели водки
господину поручику. — Ты уши-то три, — бросил он вытянувшемуся офицерику.
Камердинер пожалел и посыльного, принес две рюмки водки. Бестужев
вскрыл депешу. В выражениях категорических ему ведено было (велено! Кем?)
явиться в Конференцию к шести часам вечера, которая назначена вторично из-за
его неявки. В конце текста важно присовокуплялось, что в Конференции на сей
раз будет присутствовать государыня. "Врете вы все", — подумал Бестужев, а
вслух сказал:
— Ладно, приеду.
— Я должен сопровождать вас, — лучезарно улыбаясь, возразил оттаявший
поручик, — Так приказано было...
— Жди!
Алексей Петрович одевался с большой тщательностью, рубаху велел подать
белую с короткими кружевами по манжетам, парик старинный, с длинными
локонами. Камердинера, против обыкновения, не ругал, хоть и парик он надел
бестолково, пудрой всего обсыпал. Все ордена велел надеть и ленту Андрея
Первозванного через плечо — Когда канцлер садился в возок, позвал поручика
сесть рядом.
— Мы ведь не торопимся? — спросил Бестужев.
— Нет, время еще есть.
Бестужеву закрыли ноги лисьей дохой, он вызвал кучера и подробно
рассказал маршрут- в объезд, по его любимым местам. Поехали, вернется ли он
домой?..
Глядя на бегущий мимо город, Бестужев вдруг подумал, удивившись
внутренне, отчего, получив упредительную записку, он даже не вспомнил о
возможности побега. А у него были сутки. За это время он вполне мог достичь
границ Швеции, оттуда можно было пробраться в Копенгаген. И очень может
быть, что Елизавета не потребовала бы у датчан его выдачи... Он рассмеялся,
и поручик удивленно на него уставился.
Нет, в самом деле, почему он не в бегах? Почему не бросились спасаться
Меншиков, Головкин, Остерман, Лесток и Левенвольде? Каждый знал, что его
ждет арест, пытки, а может быть, и казнь. Может быть, они надеялись на чудо?
Или страх полностью парализовал их волю и желание свободы? Но ведь он,
Бестужев, с самого начала понимал, что никакого чуда быть не может, и страх
его вовсе не парализовал. Просто он знал, что каждый побег бессмыслен. И не
потому, что ему шестьдесят пять, а потому, что жизнь только тогда прекрасна
и полноценна, когда ты канцлер. В противном случае уже не очень важно,
коротаешь ли ты время арестантом в Сибири или эмигрантом в Дании. Сибирь,
пожалуй, лучше, здесь говорят по-русски, для них ты не просто ссыльный, а
бывший канцлер, и никто не может отнять надежды на возвращение.
Алексей Петрович приехал на полчаса раньше, однако вся камарилья, все
недруги его были уже в сборе. Государыни, как он и предполагал, не было. Не
будет растравлять она себе душу тяжелой сценой.
Бестужев вошел как ни в чем не бывало, подошел к круглому столу, сел на
свое место — Все выжидающе, строго смотрели на него. Вдруг сидящий напротив
маршал и прокурор Трубецкой рывком поднялся с места. Нахмуренное лицо его на
миг приняло глуповатое выражение, видно, не мог выбрать, справа или слева
обходить ему стол. Решил- справа и, чуть прихрамывая (проклятая подагра!),
направился к Бестужеву. За столом все встали, канцлеру оставалось сделать то
же самое.
Трубецкой подошел вплотную, зорко глянул в бестужевские глаза. Ах, как
он ненавидел канцлера, этого вероломного выскочку, этого обманщика,
интригана, пьяницу и гордеца, ненавидел так давно, что уже забыл, с чего все
это началось. Бестужев выдержал его взгляд, и здесь Трубецкой, неожиданно
для себя и для всех, принялся сдирать с канцлера голубую муаровую ленту с
орденом Андрея Первозванного. А так как камердинер прикрепил ленту намертво,
то издали казалось, что два старых, толстых человека сцепились вдруг в
нелепой драке.
— Именем государыни... — надрывно сипел Трубецкой. — Именем
государыни ты, супостат... — дальше мысль не шла, словно заело, только
сопение и треск рвущейся ткани.
Бестужев с силой оттолкнул Трубецкого, тот с размаху сел на стул,
сжимая в руках вожделенный муар и косой синий крест с великомучеником
Андреем.
— Никита Юрьевич, будет вам... — укоризненно произнес граф Бутурлин,
делая шаг вперед.
Далее граф по всем правилам прочитал бумагу о снятии с канцлера всех
полномочий и аресте его с содержанием под усиленным караулом в собственном
дому.
Бестужев чуть заметно кивнул, он был абсолютно спокоен.
— А далее? — спросил он удивленно, когда текст вдруг кончился --
кургузый, как заячий хвост. — Какие мои вины, перечислите.
— Ваши вины, — важно сказал Бутурлин, — вскрыты будут по мере
следствия.
— Это само собой. Но ведь безвинного-то арестовывать нельзя. Эх,
Александр Борисович, — усмехнулся канцлер, — без меня и бумагу по форме
составить некому.
Это он хорошо сказал, обидно. Трубецкой вскинулся было гневливо, даже
руку вперед выкинул, незаметно стоящий в стороне Шувалов-старший дернулся
щекой, кивнул, и тут же дверь в соседнюю комнату с шумом распахнулась. В
помещение Конференции живо вбежал отряд солдат под предводительством
гвардейского капитана. Они окружили Бестужева. Канцлер кивнул всем
присутствующим и удалился, сопровождаемый лязганьем шпаг и шумом
передвигаемых кресел. Солдаты словно нарочно создавали шум, чтобы
подчеркнуть важность происходящего.
— Вот гусь! — проскрежетал Трубецкой. В короткой этой реплике была не
только недосказанная ненависть, но и признание если не заслуг, какие у этого
мерзавца могут быть заслуги, то некоторого бесстрашия арестованного.
— К делу, господа сенаторы, — важно произнес Петр Шувалов, — мы
должны обсудить.
— В понедельник обсудим, — перебил брата глава Тайной канцелярии и
пошел в угол комнаты, где неприметно сидел в кресле Иван Иванович. — Донеси
до государыни- свершилось, — произнес он пышно, размашисто.
— Донести-то донесу, — озабоченно отозвался брат, — вот к добру
ли?..
В доме Бестужева, как и было оговорено бумагой, его ждал полный караул,
то есть на каждой лестнице, за каждой дверью. Свечей в доме не зажигали,
поэтому присутствие солдат можно было определить только по невнятному
сопению да по густому духу — пахло казармой. "Господи, ведь их всех надо
будет кормить", — обиделся вдруг экс-канцлер.
— Я могу пройти в библиотеку? — бросил он в темноту.
— А как же? — отозвалась она бархатным тенором. — Теперь вам только
в ней и жить..
— Я хочу видеть жену.
Прошелестел женский шепот, кажется, горничной:
— Ах, ваше сиятельство, соснули они. Сильно плакали, а теперь соснули.
Будить?
— Нет. Свечей в библиотеку.
Алексей Петрович удобно сел в кресло, пододвинул к себе шандалы, чтоб
светили и с левой, и с правой стороны, и взял том "Древней истории,
сочиненной чрез г. Роллена...". На сей раз перевод господина Тредиаковского
показался ему не только сносен, но и вполне приличен.
Три свадьбы
На февраль при дворе были назначены три роскошные свадьбы. Фрейлины Ее
Величества венчались с великолепными кавалерами, в числе которых был и
любимец Екатерины Левушка Нарышкин. Голова его настолько была занята
предстоящей свадьбой, так всем надоел разговорами о достоинствах девицы
Закревской, так много мечтал "о предстоящем счастии" и немалом приданом, что
когда он утром, таинственно блестя глазами, передал маленькую записку, то
Екатерина решила, что писулька имеет отношение к свадьбе — какой-нибудь
счет, и досадливо сунула ее в карман. Последнее время Левушка стал ей
надоедать своей болтливостью, бесцеремонностью, а также тем, что совершенно
нельзя было понять — кому же он служит на самом деле.
Левушка проследил, как записка исчезла в складках парчовой, висевшей у
пояса сумки, потом щелкнул пальцами и сказал выразительно:
— Я бы на месте ее высочества прочел сию записку сейчас же. Это сокол
ваш пишет.
— Понятовский?
— ... про ворона, который в беде.
Записка гласила: "Пользуюсь этим путем, чтобы предупредить вас, что
вчера вечером граф Бестужев был арестован и лишен всех чинов и должностей, и
с ним вместе арестованы Елагин и Ададуров".
— Что?! — воскликнула Екатерина, не веря.
Левушка развел руками, на этот раз он был совершенно серьезен — ничего
дурашливого. Екатерина еще раз перечитала записку. Ей стало страшно. Арест
двух помощников Бестужева и ее друзей говорил, как близко все это касалось
ее самой.
— Я откланиваюсь, — Левушка шаркнул ногой. — У меня завтра венчание
с утра.
— Погодите, — она схватила его за руку.
— А вечером бал. Мне силы надо копить, а я бегаю по чужим делам, — он
опять впал в дурашливый тон и пританцовывал от нетерпения.
Екатерина насупилась.
— Еще успеете. Рассказывайте, что при дворе болтают. Из-за
чегоарестовали Бестужева?
— Помилуй бог! Вы и сами это знаете! Он же всем мешал. Он же всем
графьям Шуваловым оскомину набил, Воронцову все мозоли оттоптал, — веселым
шепотом сказал Нарышкин. — А рассказывают так... Будто бы французский посол
Лопиталь получил депешу от своего короля, пошел с этой депешей к
вицеканцлеру Воронцову и сказал: "Если вы не арестуете графа Бестужева, мы
больше не союзники".
— Этого не может быть, — заметила Екатерина.
— Не может, так не может. Дело еще осложняется тем, что Апраксин с
армией отошел на зимние квартиры.
— Но ведь Кенигсберг взят, — чуть ли не со слезами воскликнула
Екатерина. — И потом, какое отношение Апраксин имеет к Бестужеву?
— Так ведь они дружки. Арестовали Апраксина, жди, что арестуют
Бестужева. Вот и дождались.
— Апраксин с Петром Шуваловым дружки.
— Ошибаетесь, Петр со Степаном родственники, — рассмеялся Левушка,
намекая на связь Шувалова с дочерью Апраксина- — А впрочем, все это вздор и
сплетни, — добавил он уже серьезно. А вот Бестужева жалко. Тут я с вами
совершенно согласен.
Екатерина поняла, что больше ничего не добьется, и живо представила,
как Левушка выходит из этой комнаты, встречает кого-нибудь из... ну, скажем,
шуваловского круга. Интонации будут те же — доверительно-искренние, только
слова другие:
— Канцлер-то? Негодяй! Тут я с вами совершенно согласен — и нечего
его жалеть!
Поговорить бы... но с кем? Муж не любит Бестужева. С ним обсуждать эту
проблему бесполезно. Хорошо бы увидеться с Понятовским, но она боялась и
думать об этом. Раз арестовали Ададурова, то дело может касаться манифеста о
престолонаследии, он косвенно также касался до этого. Весь ее кружок под
угрозой. А Елагин? При чем здесь Елагин? Страшно думать, что он был другом
покойного Репнинского. А может быть, не другом, но что-то их связывало...
Похоже, стоит поговорить с этой девчонкой, фрейлиной Репнинской. Но что она
может сказать, если ничего не знает? И писем у нее нет. О, какая мука!
К обедне великая княгиня явилась с жесточайшей головной болью. Никто с
ней ни о чем не говорил, все вели себя так, словно ничего не знали о главном
событии — падении канцлера, однако если она обращала на них взгляд, то
замирали, ежились, а потом отводили глаза.
Следующий день начался с венчания двух кавалеров — Нарышкина и юного
Бутурлина. Сам обряд венчания и последующие за ним праздники, ужин и бал,
обещали быть очень пышными. Маршалом-распорядителем был сам прокурор Никита
Юрьевич Трубецкой. Но все что-то мешкали начинать, уже и молодые
испереживались, и публика устала. Ждали государыню, да так и не дождались.
Не было ее и вечером на балу. Екатерина места себе не находила. Ей казалось,
что достаточно только глянуть на Елизавету, и ясна будет ее судьба- жены
наследника престола. Предчувствия были одно страшнее другого.
Перед ужином во время прохода по коридору, все шли к столу, она мельком
увидела Понятовского. Он тут же замедлил шаги, намереваясь очутиться с ней
рядом и заговорить, но увидел условный знак — скрещенные пальцы правой
руки. Это у них давно обозначало — опасность! Для того, чтобы Понятовский
рассмотрел знак в толчее, она поднесла пальцы к губам, словно желала
почесать их.
После ужина Екатерина, веселая и возбужденная (знающие ее близко видели
искусственность этого веселья), подошла танцующей походкой к Трубецкому.
— Какой яркий! Прямо петушиный хвост! — она тронула ленты
маршальского жезла, который Трубецкой держал в руке, потом лицо ее приняло
шутливосерьезное выражение. — Никита Юрьевич, поясните. Нашли ли больше
преступлений, чем преступников, или у вас больше преступников, чем
преступлений?
Князя не обманул игривый тон, он понял всю важность вопроса.
— Мы сделаем то, что велело нам провидение, — он улыбнулся желчно- --
А преступления отыскать не трудно.
Екатерина пошла танцевать, но спустя полчаса подошла к старшему
Бутурлину с тем же вопросом. Отец молодожена был в хорошем настроении, и
ответ его был мягче.
— Арестовали Алексея Петровича, а теперь ищем причину, почему мы это
сделали, — сказал он со мехом. — Канцлер сам же нам за это и попенял.
Документы, говорит, не умеете без меня толком оформить. Я думаю --
обойдется. Какой епиграф, такой и епилог.
Ответы государственных мужей были как будто искренни, но вполне могло
быть, что искренность их была нарочитой. Они просто отмахивались от нее,
чтоб под ухом не жужжала.
Во время контрданса статс-дама ее величества Шаргородская сделала знак
рукой, в нем можно было прочитать и приветствие, и указание: идите, мол,
туда, вот в эту дверь, надо поговорить. Шаргородская всегда хорошо
относилась к великой княгине, и она с трудом дождалась конца танца.
— Ваше высочество, — начала статс-дама взволнованно, как только они
уединились в небольшой комнатке, гардеробной или буфетной, — я давно хотела
поговорить с вами, но, видимо, мое сообщение опоздало.
— Опоздало? Почему?
— Потому что граф Бестужев арестован. И я советую вам принять все меры
предосторожности. Я не могла поговорить с вами раньше ввиду уединенного
образа жизни вашей последнее время.
— Попросту говоря, вас ко мне не пускали?
— Можно сказать и так, — прошептала Шаргородская, покраснев.
"Черт побери!" — мысленно выругалась Екатерина. Во всем виновата ее
беременность, потом роды... Зачем рожать детей, если их у тебя тут же
отнимают? Ее дочери уже два месяца, кажется... а ее до сих пор не пустили к
ребенку. Но это полбеды! Это успеется. Плохо то, что она потеряла
бдительность. Она просмотрела, пропустила, не заметила главных подпольных
событий, происходящих во дворце. Ее обвели вокруг пальца! Даже о любимом
Понятовском она подумала вдруг с раздражением. Любовь хороша под мирным
небом, а когда под тобой дымится земля, то все эти нежности только помеха.
Шаргородская терпеливо ждала, когда великая княгиня справится со своим
волнением, перестанет ходить по комнатке, мрачно глядя в пол.
— Ну, я слушаю вас, — сказала она наконец
— В конце декабря, перед самым Новым годом, Александр Иванович Шувалов
ездил в Нарву к фельдмаршалу Апраксину.
— Зачем? — быстро спросила Екатерина и вдруг побледнела страшно.
— Точно я не знаю, но... вот какая фраза была сказана: "Апраксин-де
поклялся, что никакой переписки с графом Бестужевым и вами у него не было и
что внушений от великого князя в пользу короля Фридриха II он не получал".
Екатерина быстро отвернулась, чтоб скрыть чувства, отразившиеся на
лице. Конечно, радость... но еще больше ее поразило сообщение о собственном
муже. Она, наивная душа, совсем скинула его со счетов. Экий плут, экий
мошенник! Екатерина сразу и навсегда поверила, что Петруша давал указания
Апраксину. Все давали! У фельдмаршала от этих распоряжений распухла голова.
Но подумайте, какой прыткий у нее муж! И какой скрытный! Теперь уже не
понять, чьи распоряжения выполнял старый, толстый Апраксин, отводя армию на
зимние квартиры...
— Откуда эти сведения?
— Моя комната во дворце, — заторопилась Шаргородская, — расположена
рядом с апартаментами графа Шувалова. Екатерина Ивановна сама мне все это и
рассказала. Зашла вечерком чаю попить...
— Ай да Соляной столб! — прошептала Екатерина.
— Но я слово дала, ваше высочество, чтоб об этом — ни одной живой
душе! Правда, по Петербургу об этом и так болтают, но это не важно. Главное,
чтобы с моим именем не связывали.
— Спасибо, я не забуду вашей услуги, — мягко сказала Екатерина. — И
никогда не подведу вас.
Воистину, это был удивительный вечер, потому что на нем случилась еще
одна встреча, взволновавшая ее чрезвычайно.
После Шаргородской она вернулась в залу, подошла к столу спросить у
официанта клюквенного морсу и вдруг почувствовала затылком, он даже теплый
стал, чей-то взгляд. "Станислав, — прошептала она мысленно, — экий
неугомонный!" Недавнее раздражение против любовника прошло. В самом деле,
почему она не может позволить себе поговорить на чужих свадьбах с приятным
ей человеком? Государыни нет... а сокол рядом. Как бы ни вела себя
Екатерина, Елизавете все равно донесут, что она виделась с Понятовским. И
почему бы ей не потанцевать с приятным ей человеком?
Она резко повернулась. Нет, это был не Понятовский. Екатерина вначале
не поняла, почему этот высокий, незнакомый человек смотрит на нее так, что
она затылком его чувствует? По какому праву? Какая бестактность, какая
дерзость! Застыл, как изваяние! Он действительно не шевелился, просто стоял
и смотрел, и взгляд его был очень внимателен, словно видел он куда больше,
чем позволяла эта освещенная, праздничная зала.
И тут она узнала его.
Никита Оленев и Екатерина Романова
"Так изменилась, — думал он, глядя в милые черты. — Девочки как не
бывало. Очень взрослая женщина, подбородок, пожалуй, стал тяжеловат, раньше
этого не было. В карих глазах искры пляшут. Сердится, наверное... Да смею ли
я вот так на нее пялиться?"
Он низко поклонился, и Екатерина угадала марионеточную неестественность
его поклона, словно его кто-то за нитку дернул, и он сложился пополам.
— Ваше высочество, позвольте сказать вам... — он перевел дух. — Мне
надо передать несколько слов от человека вам известного. Он не решился
доверить эти слова бумаге.
— Вы говорите?..
— О графе Бестужеве — Я видел его в пятницу, накануне ареста. Он
просил передать, чтобы вы не волновались, поскольку он все, — Никита сделал
ударение на последнем слове, — бросил в огонь.
Екатерина кивнула, лицо ее было напряженным, лоб собрался в морщины, и
это ее портило. Никита рассказал про связь через музыканта, которого
рекомендовал Бестужев. Он назвал фамилию — Зигфрид Дитмар, каждую мелочь
пришлось повторить по два раза, видимо, Екатерина проверяла его, а может
быть, из-за волнения не могла сосредоточиться. Потом вдруг сказала, ласково
коснувшись руки:
— Вы очень изменились, князь. Мне не хочется высчитывать, сколько
прошло лет. Умоляю, не говорите, — воскликнула она, заметив, что он
намеревается назвать число. — Я рада вас видеть... очень.
От великой княгини пахло мятной водой. Мода на эту туалетную воду
пришла из Франции, а назвали ее очень по-русски "холодец". Мятный дух давал
ощущение свежести и чистоты.
Смутившись под пристальным взглядом Екатерины, Никита опять поклонился
чуть ли не в пояс. "Очень хорошенькая,. очень милая, но и только, — подумал
он, вслушиваясь в пульс, не участился ли, — Похоже, я совсем излечился от
этой болезни".
— Могу ли я рассчитывать на вашу помощь? — серьезно спросила
Екатерина-- Друзья мои арестованы. Я совсем одна.
— Рад служить вам, ваше высочество.
— Необходимо связаться с арестованным канцлером, — видя, что Никита с
готовностью кивнул, она замахала рукой. — Нет, нет, вам нельзя. Вы уже
выполнили возложенную на вас миссию. У вас в доме служат немцы?
— Нет.
— Вот видите, а у меня служат, — она рассмеялась. — Один
соотечественник передает другому соотечественнику привет или посылку с
далекой родины. Это так естественно, не правда ли? В дом Бестужева пойдет
моя камеристка Анна Фросс, она умна и с каждым, может договориться.
Никита расцвел, он даже открыл было рот и воздуха набрал полные легкие,
чтобы со всей страстностью согласиться с выбором великой княгини, и...
промолчал — Внутренний голос, наш противоречивый мудрец, "сомкнул ему
уста". Уже потом, на досуге, выстраивая в памяти весь разговор, Никита
сознался себе в том, что трудно сформулировать словами: "Великой княгине
может быть неприятно, что я восхищаюсь Анной... кроме того, могли
последовать вопросы, на которые я не хочу, да и не могу отвечать. Екатерине
совсем не обязательно знать, что Анна, пусть без вины, побывала в
Калинкинских палатах.
В конце концов, узнав, что я знаком с Анной,. она могла заменить ее на
любого из своей свиты, но я этого не хочу..."
Поэтому он кивнул с полным согласием.
— Я понял, ваше высочество. Связь с вами я буду поддерживать через
камеристку Анну.
— Я не это имела в виду, — пожала плечами Екатерина. — Но пусть
будет по-вашему. Когда вы понадобитесь мне, я позову вас через Анну Фросс. А
теперь, пожалуй, пригласите меня танцевать, а то наша беседа слишком
затянулась.
У колонны стоял Понятовский и ел великую княгиню глазами. Она только
улыбнулась мимоходом, потом скрестила пальцы, подула на них. Никита
предложил ей руку, и они впорхнули в только что начавшийся котильон.
Оленев никогда не любил танцевать, поэтому ему надо было сосредоточить
все свое внимание на фигурах, разговор был самый простой: розы, мимозы,
погода, театр, до тех пор, пока Екатерина, сделав очередную вычурную фигуру,
не спросила вдруг:
— А как поживает ваш друг господин Белов? Нет ли от него вестей?
— Есть... — несколько удивился Никита. — А что вас интересует?
— Где он сейчас?
— В Кенигсберге, который захватили наши доблестные войска. Он уехал в
армию еще в ноябре.
— Он ничего вам не писал про Нарву?
— Писал, — обрадовался Никита, всегда приятно удовлетворить чужой
интерес, если есть возможность. — Он там был проездом и, вообразите, попал
на губу.
— За что? — по лицу Екатерины блуждала невинная улыбка, обычный
светский разговор.
— Вот этого он не писал. Но я думаю, какая-нибудь пустая провинность,
карты или дуэль. Сам Белов редко дерется на дуэлях — из принципа. Но вечно
попадет на роль секундантов. — Никита помолчал минуту, желая переменить
тему. — Я ответил на все ваши вопросы, ваше высочество. Теперь прошу
ответить мне на один вопрос- самый невинный. Уверяю вас, это не пустое
любопытство. — Опять небольшая пауза. — Как выглядит мальтийский рыцарь
Сакромозо?
Изумлению Екатерины не было предела. Она даже прекратила танец, замерла
вдруг на месте, а потом поспешно вывела Никиту их круга танцующих.
— А зачем вам это, князь?
— Ну... я имею право знать, как выглядит человек, по вине которого я
провел несколько месяцев в заточении.
— Но это было так давно, — Екатерина была озадачена. — Вы хотите
свести с ним счеты? Но он же меньше всего виноват в этой ужасной истории.
— То есть вы не хотите сказать?
— "Нет, отчего же... У рыцаря Сакромозо нет особых примет. Он красив,
очарователен, он шутник, галант и женский угодник. На нем нет шрамов, он не
хромает, у него две руки, и он недурно поет.
Никита понял, что большего он не добьется.
— Вы кого-нибудь ищете, князь? — спросила Екатерина, наблюдая за
взглядом Никиты.
— Я не вижу здесь фрейлин Ее Величества.
— Нет государыни, нет и фрейлин. А позвольте полюбопытствовать, какая
из этих очаровательных дев занимает ваши мысли настолько, что вы желаете ее
видеть? — вопрос был задан кокетливым и вместе с тем ревнивым тоном.
— Ах, ваше высочество, это не то, что вы предполагаете. Я опекун одной
особы... — он усмехнулся, — с трудным характером. Она невообразимо юна, а
потому обидчива. Некоторое время назад я получил от нее письмо, которое
показалось мне странным. Вообразите, кто-то рылся в ее вещах. И даже что-то
похитили из шкатулки, а потом положили на место. Никогда не слышал, что во
дворце бывает воровство,
— Но если украденное положили на место, какое же это воровство? --
Екатерина странным, внимательным взглядом окинула своего собеседника. — Как
зовут вашу подопечную? — она словно знала ответ.
— Княжна Мелитриса Репнинская.
В огонь
Вечером после бала в голове Екатерины сложился примерный план- как
действовать и как вести себя дальше. Многое было неясно. Но на будущее она
пока не заглядывала, сейчас надо было решать насущные, сиюминутные задачи.
Интуиция подсказывала, что главную опасность представлял "манифест".
Ясно было, что эти бумаги Бестужев сжег в первую очередь. Манифест о
престолонаследии переписывал статский из коллегии иностранных дел
Пуговишников, человек исполнительный, но недалекий. Его надо было сразу
предупредить, чтоб не трясся от страха и, еще того хуже, не наделал бы
глупостей.
Роль посыльного на этот раз выполняла Владиславова, поскольку
Пуговишников был ее зятем, и неурочный визит тещи ни у кого бы не вызвал
подозрения. Записка была лаконичной: "Вам нечего бояться, успели все сжечь".
Екатерина никогда не говорила Владиславовой о бестужевском манифесте, но,
слава Богу, умной женщине ничего не надо было объяснять. По возвращении
Владиславова выглядела благостно:
— Слезно благодарит вас зятек и в ноги кланяется. Очень он, сердешный,
— она перешла на шепот, — крепости боится.
— Ее все боятся, — вздохнула Екатерина. Вошедшая в комнату Анна
уловила только конец фразы, заинтересованно глянула на Владиславову, но
ничего не спросила. Анну Екатерина сама вызвала в кабинет. Ей надлежало
завтра же с утра пойти в дом к графу Бестужеву и спросить там
немца-музыканта. Екатерина объясняла подробно, Анна понимающе кивала.
Решили, что первому, кто откроет дверь, Анна скажет, что пришла к Зигфриду
Дитмару передать пакет из Мюнхена... или Нюрнберга... или
Бибирах-ан-лер-Риса, какая разница? Главное, увидеться с музыкантом.
Теперь было уже доподлинно известно, что Бестужева не отвели в
крепость, а содержат под домашним арестом. Камердинер Екатерины Шкурин,
малый расторопный и преданный, узнал даже имя начальника караула. У
Екатерины мелькнула мысль, а не послать ли вместо Анны Шкурина, но после
некоторого размышления она вернулась к первому варианту. Уж очень деликатна
была миссия девушки. Шкурин мужчина громкий, заметный, да и слуги
бестужевские могут знать, чей он камердинер, а Анна молчалива, сдержана, но
всякий, кто увидит ее, захочет перекинуться с ней словцом. Анна должна была
наладить постоянную связь с домом Бестужева. Потом, Бог даст, она и с
другими арестованными найдет тайный контакт. Тогда удастся корректировать
показания на допросах.
Надобно, чтобы не было никаких разночтении, чтоб и Ададуров, и Елагин,
и конечно, Бестужев показывали одно и то же по главным вопросам.
Визит Анны увенчался полным успехом. Трубач Дитмар долго не хотел
понимать, от какого родственника он должен, вопреки его желанию, получить
привет и ценную посылку. Но как только понял, родственников сыскалась целая
дюжина. "Дитмар сказал, — конспиративно шептала Анна, — что граф Бестужев
заперт в библиотеке, ходить по дому ему не разрешают. Супруга его пребывает
в болезни и из комнат своих не выходит. И еще Дитмар сказал, что приходить к
нему в дом никак нельзя — опасно, а сноситься можно будет через тайник".
Тайник музыкант придумал самый обыденный и неприметный. Недалеко от
особняка Бестужева ремонтировали чей-то дом. Там работало полно народу,
завезли много, строительного материала, а в уголке сада лежал всеми забытый
битый кирпич. Вот в щелях этого мерзлого кирпича Дитмар и придумал устроить
тайнохранилище, как бы почтовый ящик.
На следующее утро Анна в сопровождении Шкурина пошла проведать тайник,
но он был пуст. По зрелым размышлениям это ни о чем не говорило, времени
прошло слишком мало, но возникло другое непредвиденное осложнение. Когда
Анна пробиралась между куч гравия и щебня, каменщики побросали мастерки и
смотрели на нее с великим удовольствием. Поскольку Шкурин не удержался и
рассказал ее высочеству, какое впечатление на всех оказывает красавица
Фросс, решено было впредь к тайнику Шкурину ходить в одиночестве.
Шок, вызванный арестом Бестужева, прошел. Екатерина нашла способ
увидеться с Понятовским. Он сказал, что, по счастью, предоставлен самому
себе, никакого намека на слежку, он посол другой державы, потому не может
быть арестован. Решено было, что в целях безопасности Екатерина сама не
будет писать Бестужеву, за нее это будет делать Понятовский.
В четверг Шкурин ходил к тайнику, на этот раз — о, счастье! — канал
для сношений начал действовать. Шкурин забрал из тайника записку, а сам
положил письмо от Понятовского, написанное накануне. В этом письме
Понятовский в самых невинных выражениях спрашивал Бестужева о здоровье,
настроении и сообщал, что все ранее им сказанное дошло до нужных ушей.
Бестужев должен был догадаться, о ком шла речь. Наконец-то связь наладилась!
Можно было передохнуть. И тут громом среди ясного неба грянуло сообщение --
Бернарди арестован! Об аресте ювелира Екатерина узнала стороной от
случайного человека и взволновалась страшно. На скромность и преданность
Елагина и Ададурова она могла полагаться полностью, но Бернарди никак не
относился к числу ее близких друзей. Ювелирщик был слишком скользок,
увертлив, он всегда и во всем стремился извлечь собственную выгоду.
А кто его знает- какой эта выгода предстанет перед его воспаленным
тюрьмой взором?
Через тайник Бестужев писал великой княгине, что если у нее есть
возможность передать информацию Елагину и Ададурову, то пусть. сообщит: он
рекомендует им говорить только правду. "Если бы экс-канцлер знал об аресте
Бернарди, — подумала Екатерина, — то вряд ли стал советовать подобное.
Ювелирщику на допросах надо было молчать о многом, а еще о большем просто
врать, чтобы как-то обелить себя".
Екатерина решила, что пришла пора призвать на помощь князя Оленева, для
чего послала к нему Анну Фросс с запиской. Та отсутствовала полдня, если не
больше, а потом явилась с заявлением, что все это время прождала княз...