Нина Соротокина. Канцлер
сторінка №10
...разобрали. Я там была ребенком.— А принадлежали эти Воробьи вашей матери, — продолжал Никита,
раздражаясь. — И потому сейчас они ваши, а не теткины.
— Ах, это совершенно неважно. Тетка Полина — маме была теткой, а мне
бабушкой. Она меня воспитала, она меня любила. А сейчас от старости ничего
не помнит. У нее голова дрожит и руки. Из Воробьев возят битых гусей и уток,
масло, грибы сухие. Почему-то считается, что под Москвой и птица и масло
лучше. И не будем больше об этом!
— То есть как это — не будем? — вскричал Никита. — Через полгода
ваше совершеннолетие, и я должен буду отчитаться перед опекунским советом за
ваше имущество. Еще не хватало, чтобы меня обвинили в растрате!
Мелитриса низко склонила голову, роясь в сумке. Она понимала, что очки
ее не красят, но зато они позволяют скрыть вдруг вскипающие слезы.
Удивительно, как молод и глуп бывает князь Никита в некоторых вопросах. Очки
были найдены, и, чувствуя себя защищенной, Мелитриса сказала:
— Ах, князь, зачем вы говорите такие страшные слова? Вы имеете полное
право распоряжаться моим имуществом. Я сама присутствовала на заседаниях
опекунского совета и знаю... Вы должны отчитываться
перед ними только в том случае, если кто-то подаст иск. Этот иск никто
не подаст. До меня никому дела нет. Вот если бы я была богата, тогда у меня
могло быть много опекунов. Но папенька не оставил завещания. Завещать-то
было нечего. — == Но он сам мог назначить опекуна. Понимаете? Они там не
стеснялись, говорили все это прямо при мне. И, пожалуйста, любезный Никита
Григорьевич, не будем больше говорить об этом.
На этот раз Мелитрисе удалось столкнуть его с темы об опеке. У него
даже улетучилось раздражение на Ирину Ильинишну, на опекунский совет и на
эту очкастую, бестолковую, но в общем милую девицу.
— Ну что нового в вашей придворной жизни? — спросил он миролюбиво.
— Я познакомилась с очень милой девушкой Анной Фросс.
И тут на глазах с Оленевым произошла метаморфоза, лицо его
разгладилось, глаза засияли, и глупейшая, счастливая улыбка украсила его
лицо. Мелитриса даже могла поклясться, что он смутился, как мальчишка.
Это было последней каплей. Князь еще немного поговорил про опеку,
Мелитриса не возражала, просто слушала. Расстались они сухо. Перед
Рождеством послала ему маленькую записочку, мол, здорова, желаю счастья и
поздравляю с Рождеством Христовым. Через неделю пришел ответ. Князь не стал
напрягать мозги, а просто переписал ее записки с некоторыми купюрами. Он
сообщил, что здоров, поздравлял ее с приходом праздника Рождества и желал
вечного счастья.
Конечно, она обиделась, все ее мысли были заняты одним — как бы ей
забыть князя Никиту. В конце концов сама государыня стала сейчас ее
опекуншей. Но он хочет подарить ей убор! Этот странный князь Оленев хочет
заказать ей к дню ангела алмазное ожерелье и серьги. Да ей просто необходимо
поблагодарить его за это.
Мелитриса кинулась к сундуку за письменными принадлежностями, но ее
позвала горничная принцессы Курляндской. Пришлось идти в ее покои, чтобы
отчитаться за ордена: Святой Екатерины, Андрея Первозванного, Святого
Александра Невского, и всех прочих, в тетрадке по орденам было исписано
тридцать страниц. После экзамена, кстати успешного, был ужин.
Словом, вернулась она в свои покои уже в полной темноте. Как ни
хотелось ей написать князю, она решила отложить это на утро. Стола-то нет!
Можно приткнуться со свечой и бумагой на подоконнике, но там немилосердно
дует! А днем, когда светло, все пишут на коленях, подложат что-нибудь
жесткое, дощечку или книгу, и хоть стихи сочиняй. Засыпая, она придумала
тест. Все должно быть лаконично, вежливо, доброжелательно, но ни в коем
случае не навязываться!
Утром после умывания и туалета она полезла в сундук за отцовским
ларцом. В нем хранились письменные принадлежности. Ларец стоял не на своем
месте (сбоку, под носовыми платками), а посередине, прямо на кружевном
вороте платья, даже примял его. Щелкнул замочек, крышка отскочила в сторону.
В глаза сразу бросились лежащие на дне пистолеты. Чернильница, более чем
скромные драгоценности, коробочка с локоном лежали на месте, не было бумаги
и писем. То есть ни одного! Кому могла понадобиться ее переписка с отцом?
Мелитриса сжала виски руками. Может быть, она сама как-нибудь ненароком
переложила письма в другое место?
В привезенном из дома большом сундуке хранились платья, обувь, одежда,
книги. Она аккуратно вынимала каждую вещь и клала на пол. Скоро добралась до
дна сундука. После этого она сложила вещи на прежнее место, закрыла сундук
на ключ, села на кровать и в задумчивости уставилась в окно.
Жаль, что Верочка упорхнула по своим, весьма разнообразным делам. Можно
было --бы спросить у нее — вдруг она взяла письма? Но так спрашивать --
смертельно обидеть. Как она может достать их из-под двух замков? Но с кем-то
надо обсудить эту нелепицу?
Ей пришла в голову новая мысль. Она бросилась к сундуку, опять вынула
ларец, опрокинув его, высыпала на кровать содержимое, поймав в последнюю
минуту чернильницу-непроливайку. Затем, растопырив пальчики, нажала на
стенку ларца в нужном месте. В тайнике по-прежнему лежали два письма. Она
сунула их в карман и испуганно осмотрелась. Если кто-то охотился за
письмами, то искали, конечно, эти. Что же делать?
В тот момент, когда появилась Верочка, Мелитриса ходила по комнате и
разговаривала сама с собой.
— Сударыня, что вы себе позволяете? Еще не одеты!.. Большой выход к
литургии!
Девушки бросились к сундукам — переодеваться. Мелитриса закрыла ларец
на ключ, поставила его на прежнее место. Юбку на малых фижменах она не стала
переодевать, только влезла в тесное, парадное, золотистое платье-робу.
Фрейлинская наполнилась голосами, все одевались, торопились, кто-то сетовал,
что нет утюга, впору самой гладить ленты, горничная совсем неумеха!
Потом гомон разом стих и прибранные, несколько чопорные, фрейлины
попарно двинулись в большую приемную, где их уже ждали статс-дамы, кавалеры
и прочая свита.
Мелитриса ничего не сказала Верочке про письма. И не потому, что
опасалась ее обидеть и что момент был упущен, а потому, что Мелитриса была
смертельно напугана. Ее томили предчувствия.
Кенигсберг
Как только Фермор принял командование русской армией, он тут же,
несмотря на зиму, начал готовиться к прусскому походу. Фельдмаршал
руководствовался приказом императрицы, а так же доносами наших тайных
агентов. Последние сообщили: Фридрих II, узнав, что русские встали на зимние
квартиры, затеял войну со Швецией, для чего увел свои войска в Померанию.
Путь на Кенигсберг был открыт.
Русское войско вступило в Пруссию, пятью колоннами под начальством
генерала Салтыкова, 2-го Рязанова, принца Любомирского, Панина, Леонтьева и
графа Румянцева — Последний шел со стороны Польши, в его армии выступал
Александр Белов. Графу Румянцеву надлежало завладеть Тильзитом. Сам
фельдмаршал Фермор в последних числах декабря приехал из Либавы в Мемель. Из
этого портового града он намеревался провести по льду Курского гафа,
отделенного от моря узкой полоской земли, наступавшую русскую армию. Курский
гаф тянется, как известно, до местечка Лабио, а там уже рукой подать до
Кенигсберга. Каждый день с утра Фермеру привозили выпиленный кусок льда и
приносили в его комнату на обширном оловянном подносе. Очень чистый, с
бирюзовым оттенком лед начинал немедленно таять. Военные инженеры мерили
линейкой толщину льда, кололи его спицей, потом делали расчет — выдержит ли
сей ледовый покров артиллерию или следует еще подождать грядущих морозов.
Поход Фермера был стремительным. Расчеты оказались верными. Его корпус
благополучно прошел по льду до острова Руса. Румянцев в свою очередь почти
без боя занял 3 января Тильзит, о чем было послано в Петербург срочное
сообщение. Это была не война, а переброска войска или зимняя прогулка, если
хотите. Прусские гарнизоны, кое-где оставленные Фридрихом, прослышав о
наступлении русских, уходили без боя, во всех городах и местечках жители
добровольно приходили к присяге на верность русской императрице.
Наконец все пять русских колонн объединились в городе Лабио. 10 января
к Фермеру прибыли депутаты из Кенигсберга с большим ключом от города на
парчовой подушке и бумагой, подписанной лучшими людьми прусской столицы. В
бумаге горожане клялись на верность императрице Елизавете и просили
величайшего покровительства с сохранением привилегий. Все это Фермор
милостиво обещал.
На другой день русское войско вступило в Кенигсберг, Фермор был
назначен генерал-губернатором королевства Прусского. Под бой колоколов, что
трезвонили на всех башнях, под медную песнь труб и литавров Александр Белов
в числе прочих прошел по улицам завоеванного города. Народу собралось
великое множество, обочь мостовых стояли ряженые мещане и отдавали честь
ружьями. Кроме того, все окна, балконы, галереи, несмотря на зиму, были
полны людей. Всем хотелось посмотреть на странную азиатскую армию.
Сейчас, в XX веке, читая о русской старинной армии, мы мысленно
присваиваем ей европейский вид, а ведь она была совсем не такая. Главной
силой ее были казаки и калмыки. Первые в папахах ехали верхами с длиннейшими
пиками, узкоглазые "калмыки" (под этим названием скрывались многие азиатские
народы, проживающие на территории великой империи) ехали на низкорослых,
мохнатых лошадках, примитивное их вооружение — луки и стрелы, доводили
аборигенов до оторопи. Мало того, с армией важно шествовали верблюды,
высокомерные, богато украшенные, они презрительно смотрели поверх уличной
пестряди, а иногда плевались, вызывая пронзительные крики зрителей. А далее
знамена, штандарты, вымпелы, блеск оружия и генеральских мундиров. Слонов,
правда, не было, хоть, наверное, уже бытовала злая шутка: "Россия — родина
слонов".
Офицеры в гренадерском полку подобрались замечательные, и солдаты были
молодцы, трудность состояла только в том, чтоб подобрать новому
подполковнику подобающее обмундирование. Интендант постарался, и теперь
Белов шагал во главе полка в кожаной гренадерской шапке с перьями,
напоминающей древне-римский шлем, грудь его украшала шитая золотом перевязь,
словом, он ощущал себя кем-то ненатуральным, ряженым, вроде оперного
баритона, который сейчас выкинет руку, дождется, пока барабаны приумолкнут,
и запоет на весь этот чужой, шумный и красивый город.
Квартира для Белова была уже подыскана, небольшая, во втором этаже
чистенького домика, домик был недалеко от центра и имел собственную конюшню.
Последнее было очень кстати, потому что в местечке К. Александр, по обычаю
русских офицеров, обзавелся великолепным возком на новых полозьях. Лошади у
него тоже как-то образовались, целых три, двое гнедых в упряжку, а серый
жеребец- великолепный! — верховой.
Первые сутки своей кенигсбергской жизни Белов просто спал под пуховой
периной на огромной кровати с точеными столбиками. Просыпаясь, он видел
литографии на стенах, вышитых бабочек в рюмочках, право слово, целая стая
бабочек, и большой инкрустированный перламутром крест в изголовье. Засыпая,
он видел во сне тех же синих бабочек, они порхали вокруг под нежнейшую
музыку- прекрасный сон для солдата, не правда ли?
И потекла жизнь оккупанта... Ее смело можно было назвать отличной.
Может, это и грех давать подобное определение, война-то еще не кончилась! Но
Белов и все его окружение не знали тогда, что они воюют Семилетнюю войну. Он
вполне мог предположить, что и делал, что победа не за горами, а если
завоевана столица. — место коронации королей прусских, — то куда дальше
статься?
Необычайно приятно было гулять по городу, не верхами — пешком. Центр
Кенигсберга имел вид величественный. На крутом холме высился замок прусских
герцогов, на примыкающей к нему длинной и толстой башне бился разноцветный
флаг. Собор, возраст которого перевалил за четыреста зим, весь устремлен
ввысь, к Богу. Ратуша, университетские здания- все чистенькое, ухоженное.
Веселая речка Прегель, разбившись на многие рукава, придавала городу особую
живописность. Синий лед у берегов зеркально гладок, пушистые от инея ивы
выглядят счастливыми и непорочными, словно невесты перед венцом, когда за
любимого идут... Над прорубями искрится туман.
Кенигсберг лежит в семидесяти верстах от моря. Река Прегель впадает в
узкий и длинный залив, называемый Фрижским гафом. Говорят, морские торговые
суда доходят до самой пристани. Надо полагать, летом город украсится
парусами и вымпелами самых разных стран, а сейчас дети на санках катаются,
по улицам ходят трудолюбивые трубочисты с обязательной лестницей и свернутой
в кольца веревкой. У прохожих нарядная одежда, доброжелательные лица, нищих
нет даже на паперти...
Гуляя по улицам, заглядывая в окна, Александр неторопливо размышлял на
эту тему: почему у немцев чисто, а у русских грязно? Кажется, и вопросы
такие задавать унизительно, но ведь сами в голову лезут. Видно, немецкая
чистота начинается с кухни и спален. Белов вспоминая свое детство,
родительский дом, соображая, какую из тех убогих, нищенских комнатенок можно
было бы назвать кухней, а какую спальней.
Мысли о немецкой аккуратности перемежались с размышлениями, которые
Александр условно называл "великодержавными", слегка подсмеиваясь над "ними.
Поначалу его. несказанно удивило: пруссаки, хоть и были побеждены,
относились к победителям не то чтоб свысока, это было небезопасно, но уж во
всяком случае, как к равным. Он, Александр Белов, живет в стране, которая
занимает шестую часть суши, а какой-то немец, чью страну на карте монетой
можно закрыть, да и ту мы завоевали, ведет себя так, словно ему тоже есть
чем гордиться.
Батюшка Петр Великий протоптал нам тропинку в Европу и приказал их
уважать. Мы ли не уважаем? И правильно делаем... Например, их университет...
На здании висит табличка, мол, основан в 1544 году маркграфом Альбрехтом I.
Нам в те времена было не до университетов, мы тогда с Иваном Грозным Казань
брали. Так понимай подоплеку этого дела, не будь спесив! Хорошо университет
строить и философией заниматься, когда русские вас от Чингиз-хана собой
прикрыли!
Остро хотелось видеть Алешку или Никиту, с ними бы поговорить на эту
тему. Первый бы поддержал по всем пунктам: русский народ самый духовный,
чистый, жертвенный, терпеливый, добрый, он самый лучший в мире воин... и
обязательно это едкое словечко "самый"... А Никита, конечно, примет
рейнского — бургундского, потом будет ржать, как конь, и вторить: "... а
также самый ленивый, вороватый, беспечный..." — "Это почему же "самый"? --
взорвется Алешка. — Ленивей нас, что ли, на свете нет?.."- и, может быть,
даже обидится всерьез и захочет призвать Никиту к ответу. А Никита скажет:
"Ты десницу-то * убери! — и скинет Алешкину руку с плеча. — Головкой-то
подумай! Тебя послушать, так один ты знаешь, как Россию любить!" Александр
улыбался, представляя в подробностях эту сцену.
* Десница — рука (ст.).
_______________
Немцы помешаны на философии, смысла жизни ищут. Но мы тоже не лыком
шиты! Белов сходил на лекцию по философии, попал к некому Канту, очень
модному в Кенигсберге преподавателю: его ровесник, небольшого роста, без
профессорской мантии — в обычном камзоле, говорит бойко, студентов и прочих
слушателей полная зала. Александр мало чего понял из этой лекции, но утешил
себя тем, что как ни бегло говорит по-немецки, все-таки знает его
недостаточно, чтобы понять суть спора вольфианцев с каким-то ортодоксом по
имени Христиан Крузий. Несколько утешало, что Бамберг — его новый приятель,
банкир, уроженец Кенигсберга, тоже ни бельмеса не понял в рассуждениях Канта
и, чтобы скрыть свою бестолковость, всю обратную дорогу с умным видом
разглагольствовал, мол. Кант- поверьте, очень толковый человек! — придумал
космогоническую схему о происхождении всей Солнечной системы... из чего бы
вы думали?.. — из первоначальной туманности! Ясно было, что банкир
пересказывает проштудированный труд философа, конечно, если десять раз
прочитать, и коза поймет. Приятно чувствовать себя образованным человеком.
Белов тоже купил в лавке кой-какие книги по философии.
Но читать их было, к сожалению, недосуг. Коротка дневная жизнь в
Кенигсберге. Только соберешься заняться философией, тебя уже зовут друзья
(дружба — превыше всего!) к столам банкетным и карточным, словом,
начинается жизнь ночная... В карты играл много и с переменным успехом, вино
лилось рекой, и если вся компания вдруг снималась с места в поисках
прекрасного пола, то не портил компанию. Жена, семья, любовь, Анастасия --
все это лежало в одном отделении души, как бы в тайном хранилище, а в другом
месте души, открытом всем ветрам, обитали реалии сегодняшнего дня.
А реалии были таковы, что и победители, и побежденные словно забыли в
какой-то момент, что война на дворе, и бросились в омут самых беспечных
удовольствий. Что ни вторник, то танцы- общественные, что ни четверг, то
маскарад, по субботам давали балы поочередно прусское- городское и
нашевоенное начальство. А в воскресенье свадьбы в семьях самых порядочных, и
каждая семья за честь почтет, если в снимаемом ей трактире или танцевальной
зале будет как можно больше господ офицеров.
Были приятные знакомства. Считать женщин, и прехорошеньких, пальцев на
руках не хватит, но и среди сильного пола были достойные люди: господин
Aамберг, как уже было говорено, приобщал его к философии и ссужал деньгами
под очень малые проценты, барон Вейль оказался незаменимым партнером за
зеленым сукном, с загадочным маркизом Джильди, кажется неаполитанцем, он
ходил на скрипичные концерты. Потом выяснилось, что господин Джильди любит
не только высокую музыку, истинной его страстью были танцы.
В музыке, как церковной, так и прочей, немцам нет равных, оркестры
всегда были преотличные. Вечер начинался менуэтом, Джильди давал советы и
сам не пропускал ни одного танца. Вначале пойдем во-он с той черненькой... а
на контрданс- будет эта, с розочками в волосах, а польский танец будем
отплясывать с пухленькой хозяйской дочкой. А не потерял ли ты голову, Белов?
Отнюдь... просто мне Россия, матушка — постная — малость поднадоела! И ее
проблемы тоже! И ее великодержавная спесь! Шире шаг, моя красавица. 0-ля-ля!
Как-то поутру, не после бала, а после хорошей игры, Белов возвращался
пешком к себе на квартиру. После жарко натопленной, душной, провонявшей
табаком залы в трактире свежий утренний воздух был особенно приятен. Из-за
угла вынырнули Открытые сани. Кучер погонял лошаденку, одинокий седок в
треуголке с серебряным позументом и лисьей дохе дремал. Сани поравнялись с
Беловым, потом стали его обгонять. Седок открыл глаза, поправил воротник,
натягивая его на уши. Потом встретился с Беловым Глазами. Это был Корсак.
Тихая улочка Кенигсберга огласилась мощным криком:
— Откуда ты взялся?
— На войне как на войне? Из Мемеля мы... — дурашливо крикнул Корсак.
— Командировался, сэр?
— Вроде того, сэр.
— Надолго? — не унимался Александр.
— Что, сэр, ты орешь? Садись рядом!
— Поехали ко мне!
Каждую встречу русские сдабривают едой, и чтоб дрова трещали, и чтоб
бокалы не пустели.
— Я бы тебя все равно нашел, — сказал Алексей, — не в Кенигсберге,
так где-нибудь рядом.
— Никита пишет?
— Пишет. Он теперь одержим одной идеей — скульптурно-живописной.
Академию художеств создает. Зачем нам эта академия, если все академики
выписаны из Европы, а русские в ней только Оленев Никита и Шувалов Иван?..
— Ну, брат, раз не у кого учиться, не грех и немцев призвать. Хоть и
небольшое государство, но толковое. — Александр улыбнулся своим прежним
Мыслям.
Поговорили... не совсем так, как представлял Александр, но раскатали
тему. Потом, как часто бывает, вдруг изменили направление разговора.
— Ты помнишь такую фамилию — Сакромозо? — спросил Корсак.
— А как же? Я уверен, что этот мальтийский рыцарь — прусский шпион.
Когда-то я обещал ему уши --обрезать! Ты о нем что-нибудь знаешь?
— Только то, что он болтается в Кенигсберге. А может быть, болтался. А
может быть, бывает наездами.
— Говори толком, — Белов стал серьезным.
— Это, знаешь ли, трудно. На моем корабле приплыл наш тайный агент. В
Мемеле я невольно стал его помощником. Агент этот не болтлив. Фамилия его
Почкин. Где он сейчас — не знаю. Да и не в нем дело-Александр поморщился.
— Я больше не играю в шпионские игры. Наш канцлер навсегда отбил у
меня охоту служить ему.
— Говорят, что дела у Бестужева плохи. Он в немилости. И уж если эти
сплетни до Мемеля дошли, значит...
— Туда ему и дорога, — перебил Александр друга. — Пальцем не
пошевельну, чтобы сделать для него что-либо.
— Ладно, не шевели пальцем, шевели мозгами. И запомни адресок.
Университетский проезд. Торговый дом Альберта Малина. В этом доме бывает
Сакромозо. На его имя приходят шифровки. Это я потом из Почкина вытряс. Есть
подозрение, что Сакромозо обретается здесь под чужой фамилией... Но все это
не точно, зыбко...
— А под какой фамилией-то?
— Кабы знать... Развлекись на досуге, а?
— Увижу- придушу, — коротко сказал Александр, — но не плохо бы знать
этого рыцаря в лицо.
— Я, наверное, еще не раз сюда приеду. Пока на море лед, я не капитан,
я чиновник, купец, выжига. Деньги надо достать, паруса купить и снасти
починить.
— Домой хочу, — сказал вдруг Александр. — Осточертела заграница.
Торговый дом Альберта Малина
После отъезда Корсака Белов начал с того, что поменялся с
однополчанином квартирами. Новое жилье было меньше, дороже, хозяйка в два
раза старше, и никаких бабочек в спальне, только лютеранские молитвенники на
высоких, украшенных вышитыми салфетками подставках, но дом, в котором
находилась квартира, стоял в Университетском проезде в двухстах метрах от
Торгового дома Альберта Малина, и этим объяснялось все. Только совершив этот
обмен, Александр понял, как надоела ему беззаботная
карточно-бальномаскарадная хмельная жизнь.
Торговый дом, серая четырехэтажная громадина с примыкавшими к нему
складскими помещениями, выходил торцовой стороной на Кнейпгофскую- самую
богатую и красивую улицу в Кенигсберге, главный же вход его украшал собой
узкий и скромный Университетский проезд. Два этажа были сложены из крупного
дикого камня, а последние этажи вкупе с островерхой крышей были выполнены в
виде многоцветного фахверка. Торцовую стену со стороны Кнейпгофской улицы
(наши солдаты сразу прозвали ее Миллионной) здание обвивал вечнозеленый
плющ, второй и третий этажи были украшены ящиками для цветов, окна на
четвертом этаже были фасонно украшены, вид у Торгового дома был чрезвычайно
мирный и не деловой. Александр ожидал, что около него будут сновать люди,
только вглядывайся и анализируй. Но за час откровенного наблюдения из
главного подъезда вышли: роскошная дама со слугой и пятнистым догом в
попонке, немолодой моряк, по виду лоцман, и двое мальчишек-канцеляристов.
Мало того, что стоять столбом глупо и неприлично- никакой конспирации, так
Александр еще замерз, как цуцик. Главное, он сам не знал, чего ждет, пялясь
на двери Торгового дома. Наверное, какой-нибудь зацепки, знака. Белов совсем
было собрался уходить, как к дому подошел знакомый переводчик, господин
Цейхель, работающий в русской канцелярии в Замке. Он отменно говорил
понемецки, неважно по-русски, но нельзя было с определенностью сказать,
откуда его взяли на службу, может, он из аборигенов, а может, с собой из
России привезли. С Беловым они были знакомы не близко, пару раз сыграли на
бильярде, столько же в шахматы, то есть ровно столько, чтобы при встрече
вежливо раскланяться, и только. Но почему-то обоим показалось, что обычного
кивка на этот раз маловато.
— Гуляете? — спросил Цейхель. Саша кивнул и спросил с тем же
отвлеченным видом:
— У вас дела в доме Малина?
— Только по службе, — улыбнулся немец, — а на этом никак не
разбогатеешь.
Александр вежливо рассмеялся, словно Цейхель удачно сострил. На этом
они расстались. Цейхель вошел в здание, а Александр направился в казармы. Не
надо слишком заметно мозолить глаза людям из Торгового дома. Если они увидят
его в третий и четвертый раз, то могут запомнить, а если запомнят, он станет
им подозрителен.
Вечером он опять прошелся по Университетскому проезду, задержался под
деревом, глядя на незанавешенные окна. Два первых этажа были темны, на
третьем за чистыми стеклами шла обычная жизнь. Помещение было жилым, там
горели свечи, мелькнул профиль какой-то молоденькой, хорошенькой женщины.
Где там Альберт Малина, где Сакромозо? Очевидно, Белов стал произносить это
вслух. Какой-то настырный молодой человек замер подле, с интересом глядя ему
в рот.
— Что? — спросил Александр громко и нарочито удивленно.. Незнакомец
хмыкнул и бодро зашагал прочь.
Когда Александр подходил к своему дому, ему показалось, что за кустами
тиса кто-то прячется. Тис — это была уже его территория, и он никому не
позволит... Он выхватил шпагу из ножен:
— Кто здесь? — не долго думая Александр проткнул ею один куст,
второй, потом обежал третий и нос к носу столкнулся... с господином
Цейхелем, собственной персоной. Он неторопливо шествовал по мостовой, в
руках у него была трость. Он, казалось, не заметил, что Белов при обнаженной
шпаге.
— Гуляете? — невозмутимо произнес Цейхель. На этот раз вопрос был
задан по-немецки.
— Именно, — с ненавистью ответил Белов. "Многовато на один день...
Как сказал бы Никита- закон парности... Какого черта! Может, он за мной
подсматривает? Может, он и есть Сакромозо? — так размышлял он, поднимаясь к
себе на третий этаж по узкой и холодной лестнице, темнота была — глаз
выколи. — Надо завести собаку... тогда частые прогулки ни у кого не вызовут
подозрения... Дога... А можно шпица — белого. Назову его из свободомыслия
Иваном Ивановичем и буду с ним прогуливаться... — Связанные с Никитой
воспоминания так размягчили душу, что на повороте Александр потерял
бдительность, и, если бы не подвесной канат, выполнявший роль поручней у
лестницы, он непременно свалился бы вниз. — Фонарь нужен! Черт подери..." С
этими мыслями он ввалился в свои апартаменты.
Новая квартира состояла из двух комнат плюс кладовка: узкая и холодная,
в одно окно, выполняла роль спальни, узкая и теплая, тоже в одно окно,
считалась гостиной, в узкой кладовке без окон спал денщик Тарас Федорович
(так прозвали его в полку за степенный характер). Жить во всех трех комнатах
было неудобно, некомфортабельно, как-то не с руки, зато чрезвычайно удобно
бегать из угла в угол для успокоения нервов, если, конечно. Господь наградил
вас такой привычкой. И вот незадача, вожделенный парадный подъезд дома
Малина можно было увидеть из спальни только высунувшись из окна по пояс,
мешал уступ карниза. Наверняка из соседней комнаты, которую занимала
хозяйка, обзор был таким, какой требовался. Оставалось уговорить хозяйку
поменяться комнатами, но это была задача для титана.
Фрау Н. принадлежал весь этот узкий и высокий, как башня, дом, первый
этаж она сдавала в аренду съестной лавке, второй — какой-то состоятельной
семье, четвертый и пятый были отданы студентам, а на третьем она жила сама.
То, что она решила поделить жилье с солдатом-победителем, можно было
расценить как акт верноподданничества, не исключено также, что она хотела
защититься от мифических бед, связанных с оккупацией города.
Фрау Н. было около сорока, а может и больше, шут их разберет, этих
постных, носатых, прижимистых, молодящихся особ — У нее был необычайно
чуткий сон, стоило Александру появиться в коридоре, она тут же появлялась на
пороге своих апартаментов. Она румянилась, белилась, носила в руке кружевной
платочек и при всяком случае с неподдельными слезами оплакивала "своего
безвременно ушедшего мужа". Съезжая с квартиры, Александр с удивлением
узнал, что оный муж умер пятнадцать лет назад и пора бы успокоиться.
Возможно, она боялась поползновений со стороны русского квартиранта, но не
исключено, что жаждала именно утешения. Но мы забегаем вперед.
Белов очень деликатно намекал, что в занимаемых комнатах ему плохо, не
нравится цвет обоев, скрипят половицы, студенты топают наверху. Хозяйка
кивала и плакала о "безвременно ушедшем". Наконец, он прямо сказал, что
денщику негде жить и потому ему нужна еще одна, а именно вот эта комната. У
Фрау Н. немедленно просохли слезы, она вдвое увеличила квартирную плату, и
на этом инцидент был исчерпан.
Белов оказался прав. Из новой комнаты парадный подъезд был как на
ладони. В тот же день была куплена походная подзорная труба — небольшая,
отлично сработанная, и Александр тут же приступил к тайному наблюдению.
Первым человеком, вышедшим из Торгового дома и попавшим в его окуляр,
был Бомберг. Он не подумал раньше об этом большом, толстом, надежном
человеке? Стоило менять квартиру, выклянчивать лишнюю комнату, покупать
окуляр, если можно было посидеть в герберге с Бомбергом и выяснить все
относительно торговли, банков, векселей, кредитов, фрахта кораблей. И уж,
конечно, он мог рассказать, кто такой — загадочный Альберт Малина.
С банкиром Белов встретился в тот же вечер. Господин Бомберг ничуть не
удивился Сашиным вопросам. Они провели замечательный вечер, великолепно
поужинали, разговоры на этот раз велись не философические, а торговые.
Бомберг говорил вдохновенно. Белов узнал, что торговля — это промысловая
деятельность, имеющая целью преодолевание препятствий, разделяющих
покупателя и производителя во времени и пространстве! Александру очень
понравился столь философический подход к торговле. Далее... Торговля
товарами подразделяется на два вида: оптовую и розничную. В первом случае
торговец торгует с продавцами, во втором — с потребителями.
— Понял, понял, — перебил он со смехом Бомберга. — У нас у русских
на этот счет есть замечательная пословица: на торгу два дурака, один дешево
дает, другой дорого просит.
— Нас, немцев, это, пожалуй, не касается, — ласково улыбнулся банкир.
— Мы серьезная нация. Мы не торгуем ветром, — и нельзя было понять, в
похвалу ли себе сказал он это или усмехнулся немецкому педантизму.
Далее Бомберг рассказал, что Торговый дом Малина очень старое и весьма
уважаемое заведение, которое существует без малого двести лет и ведет
торговлю даже с Африкой и Америкой. Сейчас старый Малина отошел от дел, ему
сто лет, он болен и живет, кажется, в Берлине. Словом, всеми делами
заправляет его племянник Иоганн, очень толковый господин. Но если быть
точным, то домом руководят управители или компании из трех человек, все они
являются совладельцами Иоганна.
Под розничную торговлю используется совсем небольшое помещение, часть
первого этажа отдана магазину, основная торговля — оптовая. Так в милой
болтовне прошел вечер, после кофе даже разыграли небольшую партийку в
шахматы. Бомберг играл со вкусом, долго обдумывал каждый ход, запустив руку
в роскошную бороду. "Зачем вы не бреетесь, — смеялся Белов, — борода вас
старит..." "Я обет дал, — серьезно отвечал Бомберг, — и потом, я вовсе не
молод". Сделав ход, он начинал в задумчивости массировать левую руку (такая
у него была привычка). Эта странная привычка его портила, потому что руки у
господина Бомберга были очень красивы, а повадки изящны. Расстались на том,
что если у Белова будет вдруг нужда (зачем — не оговаривалось), то он
непременно будет представлен Иоганну Малина.
Вечером, подсмеиваясь над собственной глупостью, — подумать только,
дежурил у магазина, куда может зайти любой житель Кенигсберга! — Александр
сочинял письмо в Петербург. Когда Никита спустя десять дней получил эту
эпистолу, он решил, что друг сошел с ума. Начиналось письмо следующими
словами: "Я тебе, Оленев, так скажу, ворвань сейчас идет по 5 рублей за пуд,
а при царе Алексее Михайловиче шла по 2 рубля. Конский волос — по пять
рублей за пуд, вот как жизнь дорожает!
Чем торгуем? Соленым мясом, живым скотом, яловичными кожами, дегтем и
горшечной глиной. А ведь богатейшая в мире страна!"
Далее шел беглый текст о том, где он находится, как разместился и что
Алешку встретил, но все это писалось как-то мимоходом, невнятно. "Пьян он,
что ли?", — недоумевал Никита. Конец письма все объяснял: "Ты не думай, что
я с ума съехал. Просто я здесь знакомство свел с одним Торговым домом- очень
интересно. И еще просьбочку имею, сэр! Если не понравится- превозмоги, для
дела необходимо. Напиши мне, друг, что ты помнишь о Сакромозо? Дело идет об
его внешности, образе жизни, словом, все, что вспомнишь".
"Я могу вспомнить о Сакромозо только то, что он мерзавец", — подумал
Никита и опять вернулся к письму. Словно угадав его состояние, Саша писал:
"Если сам не помнишь, поговори с Софьей. Кажется, она рассказывала, как
мальтиец перед ней маску снял. Остаюсь... и т. д. Александр".
Академия художеств
Как мы уже говорили, Иван Иванович Шувалов всецело был занят основанием
"Академией трех знатных художеств"- живописи, скульптуры и архитектуры.
Несколько слов о предыстории этой Академии. Наверное, эти сведения опять
тормозят сюжет, но скажу по совести — сюжет наш не скачет красным конем по
вершинам гор, жизнь в XVIII веке вообще была нетороплива, а сердце
россиянина всегда было жадно до знания своей истории, в каком бы виде она ни
подавалась.
Итак, первое светское заведение, обучающее учеников художествам, была
рисовальная школа при Санкт-Петербургской типографии. Основана она была,
конечно, Петром I. С самого первого дня государь назвал школу академией, под
таким названием она и проходит по всем официальным документам. В "Юрнале",
который там регулярно вели, сохранилась запись от 3 ноября 1715 года: "Его
Величество был в академии, срисовал человека". Название это Петр придумал,
очевидно, в уверенности, что со временем скромная школа превратится в
истинный храм науки, ремесел и художеств. А может быть, слово "академия" *
отождествлялось в его голове со всяким учебным заведением, ведь и
переведенную в Петербург московскую навигацкую школу он тоже назвал Морской
академией.
* Академия — философская школа, основанная Платоном в IV веке до н. э.
близ Афин в садах, посвященных мифическому герою Академу.
______________
Дату основания имперской, а позже Российской академии наук мы считаем
январь 1724 года. Тогда Петром была создана "Академия наук и курьезных
художеств". Слово "курьезных" возникло от уже созданной кунсткамеры --
любимого детища Петра. Кунсткамере надлежало служить как бы учебным пособием
для будущих академистов. Вышеназванная рисовальная школа (академия, как уже
говорилось) вошла в Академию наук, как граверно-рисовальная школа. Она
носила там чисто утилитарный характер, что-то вроде нашей фотолаборатории
при научном институте. Но даже в этом скромном качестве рисовальная школа
мешает академическому начальству. "Художник необходим для рисования
анатомических фигур, трав и прочих натуралиев", — замечают мужи науки, но
тут же, отчаянно жалуясь на нехватку средств, настаивают на выделении
художников в самостоятельное заведение, а именно в Академию художеств. Таким
образом, не следует забывать, что созданию Академии художеств мы, потомки, в
немалой степени обязаны экономии и скаредности наших первых ученых.
В 1757 году куратор только что созданного Московского университета Иван
Иванович Шувалов сделал представление в Сенате. Его доклад (как сказали бы
сейчас) был явно новаторским, великолепно написанным: "... Необходимо
установить Академию художеств, которой плоды, когда приведутся в состоянии,
не только будут славой здешней Империи, но и великой пользой казенным и
партикулярным работам, за которые иностранные посредственного знания
получают великие деньги, обоготясь, возвращаются, ни оставя по сие время ни
одного русского ни в каком художестве".
Надо ли говорить, что на мечты и прожекты Шувалова Никита Оленев
откликнулся каждой клеткой своего существа и стал самым преданным его
сподвижником.
Любое большое начинание требует времени, и как только Никита занялся
делами Академии художеств, он ощутил полную его нехватку. Он уже забыл,
когда совершал далекие пешие прогулки, до которых был большой охотник, когда
неторопливо пил кофе с газетой, когда валялся на канапе с книгой. Теперь он
все время куда-то спешил, что-то сочинял, потом писал, согласовывал,
встречался и знакомился — всего не перечислишь.
Первых учеников для Академии Сенат предложил взять из Московского
университета, из тех, кто уже определен был к занятию художествами и
языками. Никита по просьбе Ивана Ивановича ездил в Москву за учениками, где
между делом решал вопросы, связанные с опекой Мелитрисы.
По приезде в Петербург познакомился с профессором Ломоносовым, о
котором был много наслышан. "Богатырь, северный богатырь! — восклицал он
после знакомства. — Поверьте, со временем этот человек составит славу
Отечества!" Шувалов кивал: "Если б Михайло Васильевич еще бы не пил
богатырски... Вот ведь напасть-то! А ведь великий пиит! И в художествах
знает толк!"
Словом, Никита жил весьма разнообразно и увидеться с Мелитрисой не имел
никакой возможности. Даже на письма ее не отвечал, кстати, она сама
догадалась прекратить на время переписку. Да и о чем писать? Здорова, и
слава Богу!
В начале января в Петербург стали приезжать первые студенты. Возраст их
был от четырнадцати до семнадцати лет, самому старшему- явному
переросткубыло все двадцать. Фамилия его была Баженов и вполне
соответствовала его происхождению.
Он был сыном церковника одного из московских соборов в Кремле. Всего
приехало шестнадцать учеников. С грехом пополам их разместили рядом с
классами. Француз Дю Буле взял на себя должность не только учителя языка, но
и наставника. Учить студентов начали и общим дисциплинам, таким, как
география, геометрия, мифология, закон Божий и прочее, а также азам рисунка
и граверного дела. Для прочих дисциплин ждали профессоров из-за границы.
В это крайне насыщенное для Никиты время он получил от Мелитрисы
пространное и непонятное письмо:
"Дорогой князь Никита и милостивый, государь! Премного вам благодарна
за драгоценный убор, который вы заказали для меня у ювелира Бернарди. Он
приходил ко мне днем снять мерку, но не снял. Хочет еще раз посоветоваться с
вами. Очень благодарна и кланяюсь. Со мной приключилась странная история.
Третьего дня из ларчика папеньки, что я с войны получила, пропала вдруг вся
переписка. А на следующий день также вдруг и нашлась. Я хотела вам письмо
писать, полезла в ларчик, а они, то бишь письма, там все и лежат. В этом
ларце еще и чужие письма были, но их не взяли, видно, не нашли. Р. S.
Напишите мне, князь, а...
Никита обратил внимание на студента Баженова не только из-за его
возраста, но и из-за незлобливого характера и доброго лица и, как потом
выяснилось, удивительных способностей в архитектуре. Когда два года спустя
Василий Баженов вместе с другим академистом — Лосенке, отправился на
обучение в Париж, Никита искренне порадовался за них обоих.
Р. S. У Бернарди маленькие желтые руки с утолщенными суставами, а ногти
круглые и плоские. Такие талантливые руки и такие неприятные!"
Постскриптум был явно просительным, девочке неприятен Бернарди, ее
можно понять... Но прочитав письмо второй раз, Никита обнаружил, что оно
написано совсем не в том тоне, который ему послышался вначале. Письмо было,
пожалуй, кокетливым, насмешливым, Мелитриса словно подмигивала ему за каждой
строчкой. Никита не переносил глупого амикошонства. "Жизнь у этих девчонок,
— подумал он с раздражением, — удивительно бессодержательна и тупа, и игры
у них дурацкие! Надо же такое придумать- письма друг у друга воровать! Все,
что касалось Бернарди, Никита расценил как розыгрыш. Прямо просить украшения
неудобно, вот она и придумала визит Бернарди. И правильно, кстати сказать,
сделала. Уж давно пора чем-нибудь порадовать сироту, господин Оленев".
Размышляя таким образом, Никита машинально водил пером по бумаге и
несколько удивился, увидев на полях женскую головку. У нарисованной в
профиль особы были раскосые глаза, тугой, чернильный завиток на лбу и острый
подбородок, утопавший в ворохе кружев. Удивляло то, как особа была похожа на
Мелитрису. Он опять умакнул перо в чернильницу, нарисовал еще головку. Рука
сама собой выводила схожесть, и Никита понял, в чем дело: раскосые глаза.
Косину он, конечно, утрировал, у Мелитрисы кончики глаз только чуть-чуть
были вздернуты к вискам. Заложенная в руке самостоятельность, словно бы не
зависящая от воли создателя, озадачила и разозлила Никиту. Он ловко
пририсовал к головке старушечьи очки, сходство с Мелитрисой мгновенно
исчезло.
Он решил, что завтра же, в крайнем случае послезавтра, непременно
поедет во дворец и увидится с Бернарди. Но сделать это ему не удалось. По
почте пришел пакет, в котором сообщалось, что придворный гравер Георг
Фридрих Шмидт уже выехал из Берлина и его необходимо встретить, устроить,
обогреть. Вас может удивить, что сиятельный князь Оленев столь печется о
скромном гравере, но в России уже сложилось особое отношение к иностранным
художникам. Может быть, это было связано с тем, что у кормила власти стояли
женщины — очень неравнодушные к своим изображениям и предопочитавшие, чтоб
на холсте царствовали не реалии, но красота.
Как только Георг Фридрих Шмидт с семейством был размещен на 3-й линии
Васильевского острова, пришло сообщение, что скульптор Никола Шилле *
оставил Париж и движется в Санкт-Петербург. По личному распоряжению
императрицы Шилле мог рассчитывать на 1200 рублей в год, посему ему
следовало представить квартиру самого высокого, лучшего качества. Заглазно о
Шилле говорили, что человек он добрый и самый порядочный, поэтому в желании
помочь скульптору и Академии художеств Никита был особенно добросовестен.
Как потом выяснилось, толки о Шилле вполне подтвердились, и Никита
подружился со скульптором. Мелитрисе предстояло долго ждать встречи со своим
опекуном, а еще более — получения драгоценных украшений.
В России уже появились вельможи от искусства. Они жили в казенных
квартирах с оплатой освещения, отопления, а зачастую и экипажа для всей
семьи. Со временем особо удачливым художникам даже стали давать дворянство и
государственные чины. Так, "штукатур и квадраторный мастер" Джованни Росси
становится под конец жизни статским советником, архитектор Винченцо Брена --
действительным статским, силуэтчик и гравер Антиш — флигель-адъютантом
Суворова. Скульптор Вихман получил от Николая I потомственное дворянство и
орден Анны III степени.
* Ученики Н. Шилле — Шубин, Прокофьев, Гордеев и Козловский, словом,
гордость нашей отечественной скульптуры.
_______________
В это же время пришло вышеупомянутое письмо от Белова. Здесь уже Никита
не стал манкировать своими обязанностями. Саша зазря писать не будет. Оленев
поехал к Софье.
Сейчас их отношения, слава Богу, опять вернулись в те берега, в русло
той благословенной реки, которую можно было назвать дружбой. Софья очень
тяжело переживала разрыв Никиты с Марией, настолько тяжело, что Никита в
течение длительного времени не позволял себе переступать порог ее дома.
"Хорошо, пусть, понимаю, — говорила Софья при последнем, очень трудном
объяснении, — ты не мог предать отца, поэтому предал Марию. Но объяснить-то
это ты ей мог? Я тебя считала самым порядочным человеком на свете, а ты...
как трус спрятался на своей мызе, даже не проводил ее до трапа..."
Какой там трап? Чисто женская логика. Тогда Никита и подумать не мог о
том, чтобы встретиться у трапа корабля или подножки кареты. Он предполагал,
что Мария может уехать, но ничего не знал наверное. Он сидел на
ХолмАгеевской мызе, писал письма отцу и рвал их на мелкие клочки.
Безмолвный, на тень похожий Гаврила несчетно приносил ему бутылки. Вино было
дешевым, и, к счастью, Никита быстро пьянел.
— Почему вы расстались? — в десятый раз спросила Софья, когда они,
наконец, помирились.
— Потому, что мало любили, — ответил Никита, и это было правдой.
Поездка в Венецию это подтвердила.
Вернувшись из Италии, Никита с удовольствием рассказал, что муж у Марии
— коммерсант, очень достойный и красивый человек, двое детей- само
очарование, и когда он сказал, что мальчика зовут Никита, она не стала ему
пенять, а лишь поморщилась с горечью.
Софья простила, но старые, теплые отношения вернулись только после
мемельского ранения Алексея. В эти черные для Софьи дни она еще раз поняла,
что значит для мужа Никита.
Теперь она встретила Оленева радостно и нежно. Был повторен весь
обычный ритуал: вначале в детскую к Лизоньке, уже десятилетней — вот как
время-то летит, затем прочитали последнее письмо мужа, затем последнее от
сына — Николенька учился в Морской академии в младших курсах. И, конечно,
поднялись в комнату свекрови, которая по причине больных ног спускалась на
первый этаж только к ужину. Разговор с Верой Константиновной был нетороплив
и восторжен, она на все удивлялась; кофе к ее столу подавали с удивительно
жирными сливками.
Только после этого Никита показал письмо из Кенигсберга и повторил
вопрос, заданный Беловым.
— Я ведь так никогда и не видел Сакромозо, — сказал он, словно
извиняясь. — Только один раз со спины... Причем я вовсе не уверен, что это
был Сакромозо. Просто он шел с убитым Гольденбергом, а потом они на балу
были вместе. Сзади этот человек jчень хорош собой. Я имею в виду фигуру.
— Он, он, не сомневайся, — воскликнула Софья. — Саше напиши, что он
очень стройный. Знаешь, когда люди очень прямо держат спину и шею, вот
так... — она вскинула голову. — Он действительно снял маску, и я хорошо
его рассмотрела. Но прошло девять лет, я не могу представить себе его лицо.
Я только могу вспомнить, что подумала тогда. Лицо красивое, правильной
формы, очень бледное, глаза насмешливые. Я помню, на подбородке, вот здесь,
сбоку, была большая мушка. Я еще подумала тогда, что, наверное, он под
мушкой скрывает шрам или родинку, эта мушка мне показалась неуместной. Но в
лице его нет ничего особенного, ни одной необщей черты. Мне кажется, что
если я увижу его на улице сейчас, то не узнаю.
Мечты о Ферраре
Занятость не тяготила Оленева. Русский человек вообще любит, чтобы его
загружали под завязку. Он, конечно, будет жаловаться, мол, жить некогда, но
если начальник, настырный друг или сама судьба вдруг ослабят пружину, то
несчастный совершенно растеряется, не зная, куда себя деть, и начнет
жаловаться теперь уже на одиночество, ненужность и никчемность. Никита
чувствовал себя окрыленным. Особенно приятны были встречи с Иваном
Ивановичем Шуваловым в те редкие вечера, когда он не принадлежал ни
государыне, ни владычице его натуры — черной меланхолии.
Начало февраля было лютым, мороз стоял такой, что проруби рубили каждый
день, за ночь их затягивало льдом, птицы замерзали и падали сверху камнем,
воздух был ясен, искрился на солнце седым инеем, Петербург стоял строг,
четок, геометричен... А потом потянуло сильным ветром с залива и началась
вьюга. И сразу все смешалось, пейзаж каждой площади и улицы стал зыбок,
случаен. Фонарь стоит, покачиваясь на одной ноге, а вокруг него беснуются
снежные мухи. И вдруг погас... видно, кончилось в нем конопляное масло, а
кто пойдет заливать его в такую вьюгу. Сделал несколько шагов, пробираясь по
волнистым сугробам, оглянулся — следов уж нет, замело, а перед глазами
вдруг вытянулся горбом мост через канал, качнулся, как качели, и исчез. Ты в
испуге поднимаешь глаза вверх и видишь — корабль мчится над городом,
преодолевая снежные версты, тяжелая корма его вот-вот заденет плечо.
Батюшкисветы, да это никакой не корабль, не мачты, а православный купол с
крестами. И еще звуки смущают душу человеческую: визжат, скребут, стонут,
ухают, очень хочется в тепло, под крышу.
Через завесу метели особо уютно выглядит квадрат светящегося окна.
Блики от полыхающего камина пляшут на стене, обитой китайской парчой. Может,
и мало в этом вкуса, как утверждает великая княгиня, но поверьте на слово --
красиво. У камина два кресла, на столике два бокала с красным бургундским.
— А помнишь? — спрашивает первый, хозяин дома.
— А помните?.. — вторит ему гость.
Что же вспоминать в зимнем Петербурге, как не напоенную солнцем Италию.
Они прошлись знакомыми маршрутами, заглянули в Венецию и Флоренцию, мысленно
навестили почтенный Рим, а потом вдруг очутились в Ферраре, маленьком
городке на пути из Венеции во Флоренцию. Феррара стоит среди болот и рисовых
полей.
— Замок д'Эсте... — с улыбкой вспоминает первый, а второй истово
кивает, ничего не надо объяснять, все и так понятно.
Замок д'Эсте с его рвами, башнями и подъемными мостами служил не войне,
а поэзии, и когда Европа была уже отравлена духом реализма и бюргерства,
здесь еще живы были легенды о рыцарстве. Покровителем Феррары был издревле
св. Георгий Победоносец. В залах замка и на улицах города труверы пели о
короле Артуре и рыцарях "круглого стола", о подвигах Роланда, Ариосто писал
здесь о "Неистовом Роланде", а Тассо обдумывал в замке свою поэму
"Освобожденный Иерусалим".
— Скифаноя... — с улыбкой говорит второй и поднимает бокал- в память
прекрасного Франческо косса!
Скифанойя, или Нескучное — дворец в Ферраре, он весь украшен фресками,
рисованными Франческой Косса. Запись в дворцовых книгах говорит, чт...