Нина Соротокина. Канцлер
сторінка №6
...икой княгини.Мелитриса покраснела, но не столько от смущения перед этим загадочным
отношением полов, сколько от негодования,, что об этом так бесцеремонно
разглагольствуют.
— Это давно было, лет пять назад. Меня тогда еще во дворце не было,--
продолжала Верочка.
— Что значит в фаворе? У великой княгини муж! Вот здесь и рассказала
Олсуфьева о сложных отношениях этой пары — наследника и его супруги,
сообщила также не намеком, а в лоб о связи мадамы и великого князя. А уж
фрейлины умели сплетничать о делах двора.
— Вторым женихом принцессы стал князь Григорий Хованский...--
продолжала Верочка, закончив с семьей наследника.
— А первый куда делся? Умер?
— Ну почему- умер? Просто они поссорились. Не сошлись характерами. С
князем Хованским мадама тоже не сошлась. Сейчас на горизонте маячит третий
жених- Александр Черкасов. Я его видела, ничего себе, представительный
мужчина, только жадный чрезмеру и, когда злится, один глаз у него косит...
Ладно, давай спать...
Верочка сладко посапывала, а Мелитриса все ворочалась с боку на бок,
крепко зажмурив глаза, вглядывалась в бархатную тьму, где иногда искрами
вспыхивали яркие точки. Она пугалась этих непонятных всполохов, распахивала
глаза и принималась рассматривать неясные очертания ширмы. Вдруг в отдалении
раздался еле слышный смех, затем еле слышные шаги, наверное, ночной гость
снял сапоги и шел босиком, затем послышался звук отворяемого окна, и все
смолкло. У Мелитрисы громко застучало сердце. Какой стыд, что это она
разволновалась?! Олсуфьева говорит- копи деньги... Как у нее только язык
поворачивается произносить такое, вслух! Но если появится когда-нибудь
победитель ее сердца, то имя ему будет Никита. А для свидания с ним не грех
и денег накопить...
Свидание
Раз в три дня, то есть каждый почтовый день, Мелитриса писала
письмаочень коротенькие, без черновиков и сразу без помарок. Она заранее
очень тщательно обдумывала их содержание.
— Кому?-- не выдержала, наконец, Верочка.-- Кавалеру? Воздыхателю?--
глаза ее азартно взблеснули.
— Опекуну. Князь старый и скучный, но очень меня любит и умолял, чтобы
я писала ему каждый день,-- невозмутимо ответила Мелитриса.
Вот образцы ее писем. Первое: "Вообразите, друг мой, мушка на правой
щеке (этот крохотный кусочек тафты) означает "согласие", а мушка на
левой-"не соглашусь ни за что". Я с этими глупостями тоже не согласна,
потому что человек может перепутать правую и левую щеки. Где у меня левая- у
вас правая, и наоборот.
И потом, это грубо. Но что лиф в фасоне "фаро" надо делать короче --
это истина. Перед распашной. Юбка из той же материи, что и фаро. Лиф хорошо
обшить блондами и накладками из флера или дымки".
Прочитав письмо, Никита рассмеялся: "Вот дрянь какая!" — бросил письмо
в ящик стола и забыл о нем через десять минут.
Второе: "Милостивый государь и благодетель! Как странно, что ласточка в
русской грамматике женского рода. Ласточка определенно "он". И одет
помужски:
белая рубашка, черный камзол с длинными фалдами, держится с
достоинством. У него такая изящная, темного окраса с красными искорками
головка. А воробей- "она". Так и плюхается на бузину- толстая, круглая и тут
же начинает трещать. Каждое утро у моего окна на ветке сливы сидит ласточка
— он, а на бузине у красных ягод воробей — она".
"Эта девочка меня дурачит, развлекается... но мило, очень мило..."
Никита ехал куда-то по делам, сунул записку в карман и более к ней не
возвращался.
Третье письмо было... о чем? Кажется, о французской кухне (она не
сохранилась), что-то об устрицах, которые любит мадама, то бишь принцесса
Бирон. "Ну и наставниц подобрали бедным девицам: внучатая племянница царя
Ирода, правнучка Малюты Скуратова, внук Иуды, дочь Бирона...-- все это один
ряд". Такие примерно мысли посетили Никиту Оленева по прочтении.
Четвертое письмо тоже потерялось. Пятое: "Среда. Тяжелый день. Вы
болели когда-нибудь оспой, милостивый государь? Я — нет. Больше всего на
свете фрейлина Их Величества боятся мышей и оспы. Говорят, что эта болезнь
смертельна, но лучше умереть, чем остаться уродкой — так здесь говорят. При
дворе всегда кто-то болен оспой. Сейчас молодая Браун- ей пятнадцать лет --
лежит в изоляторе и стонет. Но еще больше, чем оспа, меня пугают бородавки
на руке. Боюсь, что меня будут дразнить".
"Я мерзавец,-- сказал себе Никита.-- Надо ехать в Царское, и
немедленно. Бедная девочка. Обещал ей излечение, а сам даже забыл сказать об
этом Гавриле. Может, ей деньги нужны, все эти мушки денег стоят. Наверное,
соскучилась по домашней еде, казенная — это так невкусно..."
Время свидания с Мелитрисой было уточнено в петербургской дворцовой
конторе. Правда, говорили, что идти туда вовсе не обязательно, что это
просто дань этикету. Это когда ты свой человек при дворе,-- тогда разрешение
конторы пустая формальность, а если ты госпожу Шмидт, равно как и мадам
Бирон, в глаза не видел, то лучше иметь на руках разрешительный билет.
В конторе благосклонно сказали:
— В четверг после полудня вы можете навестить вашу племянницу. Мы
известим их сиятельство принцессу Курляндскую.
По дороге Никита размышлял, кем ему лучше назваться во дворце. Дело об
опеке Мелитрисы дальше ее просьбы пока никуда не пошло. Можно опять
назваться ее дядей, но это уже заведомая ложь. Это что за родня такая — по
линии теткиного любовника! В результате долгого препирательства с самим
собой он решил остаться ее опекуном.
К полной неожиданности Никиты, принцесса Курляндская ему понравилась.
Очевидное физическое уродство делает обладателя его злым, иногда космически
злым, но часто добрым, потому что убирает из души его пену и всякую дрянь,
как-то: гордость, непомерное тщеславие, тайную влюбленность в себя,
эгоизм...
Много можно, насчитать. Физически красивому человеку гораздо легче
обмануть собеседника, выставив себя обладателем благородных качеств, коими
он не обладает. В глазах принцессы Курляндской светилась мудрость. Она
спокойно и благожелательно улыбалась бледными, бескровными губами и клонила
в разговоре голову набок, словно хотела уравновесить искривленность фигуры.
Говорила она мало, слушала охотно.
— Мелитриса очаровательная девушка. Как женщина — она совсем ребенок,
очень наивна, как человеческое существо — мудра. Я рада, что судьба послала
ей такого достойного покровителя. Но, князь, за ней нужен глаз да глаз, она
непредсказуема.
Понимай как знаешь. Никите не хотелось задавать лишних вопросов.
Встреча произошла в удивительно романтическом месте. Мраморная (очень
холодная!) скамья стояла в отцветающих розах — маленьких, розовых и очень
колючих, в тех, что называются шпалерными. К розам примыкала юная, но
необычайно богатая плодами рябина, в этом сочетании французского садового
искусства и русского палисада было что-то болезненное. В довершение всего
где-то рядом располагался грот с "неумолчным фонтаном". Ненатуральность,
искусственность обстановки помешала Никите найти правильную ноту в начале
разговора. Не удалось сказать Мелитрисе теплых, ободряющих, слов. Но,
похоже, девушка их не ждала.
Она изменилась. То есть неузнаваемо изменилась! Сказать, что
похорошела- ничего не сказать. Это был другой человек. Может, виной тому --
отсутствие очков? Но он уже видел ее без этих окуляров, когда возил в
Царское первый раз. Мелитриса сняла тогда очки, но не смогла убрать с лица
выражение жалкого недоумения, все как-то щурилась по-дурацки. Или нет... она
не щурилась, а, наоборот, таращилась, широко раскрыв глаза. Взгляд был
неспокойным и все как-то рыскал. Теперь глаза ее были безмятежны и сини. И
еще у нее появилась трогательная привычка, может, она и раньше была,
осторожно постукивать пальчиком по нижней губе или теребить меховую оторочку
шельмовки (кафтан без рукавов). На Мелитрисе было зеленое платье, а поверх
парчовая шельмовка, отороченная соболем. Полной неожиданностью были
волосысветло-русые, мягкие на вид, легкие такие прядки над ушами.
— Когда на вас был парик? Тогда или сейчас?
— Конечно, тогда,-- она фыркнула по-кошачьи.-- Ах, князь, какой вы
смешной! Неужели не поняли? Лидия считала, что в трауре только черный цвет
уместен.
Никита поймал себя на том, что смущен, как мальчишка. В его-то возрасте
потворствовать кокетству этой маленькой феи! "Ах, князь...-- мысленно
передразнил он Мелитрису,-- жеманится, как все фрейлины. Такая профессия!"
— Вот вам склянка,-- сказал Никита сурово, доставая из кармана
врученный Гаврилой кожаный мешочек.-- Это от ваших бородавок. Мой камердинер
прислал. Ему можно доверять, он великий Гиппократ. Мазать надо утром и
вечеромкаждую отдельно. И очень аккуратно. Вот здесь специальная щеточка.
Помните, что это ацидум... то бишь кислота, а в ней какие-то травы... если я
правильно понял.
Мелитриса важно кивала, потом поставила мешочек подле себя на скамейку
и опять молча уставилась на него любопытным взглядом. Странно, у близоруких
людей какой-то особый, мечтательный взгляд.
— Да, вот еще...-- спохватился Никита-- Совсем забыл. Здесь домашнее
печенье, кажется, жареная индюшка. Словом, Гаврила что-то собрал.
— Вы так и шли по парку с узелком? — спросила Мелитриса, потрясенная.
— Вообразите, так и шел,-- ворчливо отозвался он, наверное, девчонка
боится насмешек своих товарок — фрейлин, крапивное племя.
— Никита Гаврилович, поверьте, я очень тронута вашей заботой. Простите
меня. Можно я вас поцелую,-- и, не дожидаясь разрешения, коснулась мягкими
губами его щеки.
За спиной Никиты хрустнула ветка, он, живо обернулся, и тут же из
лазейки между розами и рябиной вышел молодой человек с крайне неприятным
выражением лица. Он шел, как бы стараясь не смотреть на сидящую пару, однако
черные живые глаза его все видели и всюду поспевали. Насмешливо скривленный
рот, казалось, говорил: "Флирт наказуем, но я никому ничего не скажу".
Никита вспыхнул, он считал, что за подобное выражение на морде
необходимо тут же по этой морде... наотмашь, однако Мелитриса как ни в чем
не бывало торопливо произнесла:
— Господин Бернарди? Я хотела представить вам моего опекуна — князя
Оленева.
Бернарди слегка кивнул, даже, кажется, глаза на миг закрыл, юная его
физиономия изобразила крайнюю степень удовольствия, да, он ничему так не был
рад и прочая, прочая...
При ближайшем рассмотрении оказалось, что Бернарди — человек не
столько молодой, сколько моложавый. Он принадлежал к той породе инфантильных
мужчин, которые до сорока, а может, и до пятидесяти лет будут ходить а
юношах. Нежную, словно у евнуха, кожу на лбу и на щеках его покрывала мелкая
сетка морщин. "Да этот проходимец старше меня, и значительно!.." — подумал
Никита.
Бернарди раскланялся не без изящества и неторопливо пошел дальше, у
него были красивые в лодыжках ноги, их обтягивали розовые ажурные чулки,
туфли украшали розовые пряжки.
— Кто этот франт?
— Это очень известный человек,--скороговоркой проговорила Мелитриса.--
Он итальянец. Бернарди — ювелир Их Высочества. Он делает великолепные
украшения. Он знает всех, и все знают его.
"Хорошо, что я не треснул его,-- подумал с облегчением Никита.-- Только
не хватало тебе драться с ювелиром! — и тут же устыдился.-- Вы сноб,
князь... Это неприлично. Что пристало англичанину, русскому не всегда
впору..." Ему вспомнился другой ювелир, тоже итальянец. Он был толст,
добродушен, талантлив. И он любил их: Марию и ее смешного отца Венценцо
Луиджи. Бог мой, как давно это было!
Мелитриса тронула его за рукав. От неожиданности он вздрогнул.
— Что?
— Вы задумались.
— Просто вспомнил другого ювелира — Их Высочества- Елизаветы. У
ювелира была дочь красавица-Мария. Давайте закажем у этого Бернарди
драгоценный убор к вашему дню рождения.
— Он очень дорогой ювелир,-- насупилась Мелитриса.
— Закажем к дню вашего ангела ожерелье с изумрудами и серьги,-- не
унимался Никита.-- Сколько вам исполнится — пятнадцать, шестнадцать?
— В марте мне будет восемнадцать,-- обиделась девушка-- И мне не нужны
драгоценности. Во-первых, я не очень богата, а во-вторых,-- она улыбнулась и
сказала очень искренне,-- понимаете, милый князь... Любая девица на моем
месте была бы счастлива получить такой подарок! А я нет. Чего ради вы мне
будете что-то дарить? Потом я буду бояться, что его украдут. И главное, я не
та женщина, которой идут драгоценности.
Никита смотрел на нее во все глаза. Скажите пожалуйста, это юное
создание уже называет себя женщиной!
— Князь Никита, вы ее любили? — спросила Мелитриса шепотом,--
Марию...
— Любил, да, видно, мало. На мне грех, что мы расстались.
— Расскажите.
— Да нечего особенно рассказывать. От беды и сраму отец отвез Марию в
Венецию. Луиджи давно стремился домой, а тут все как-то совпало.
— Что совпало? Что? — голос Мелитрисы задрожал.
Без малого десять лет назад история эта лежала на душе тяжелым
невостребованным грузом. Ею никто не интересовался. Гаврила не хотел
бередить старые раны, и потом, он с самого начала был на стороне отца --
старого князя Оленева. Белов оставлял право за людьми поступать так, как им
удобно. Что удобно, то и истина,-- любил он повторять. И только Алеша Корсак
с Софьей, они очень любили Марию, отнеслись к его отказу жениться как к
предательству. Может быть... Просто его страх за покой и здоровье отца
перевесил все. С детства он был властителем дум его, слово и желание отца
было законом. А старый князь Оленев хотел перед смертью единственного --
сделать Никиту, незаконнорожденное чадо свое, наследником герба, славы и
денег рода Оленевых. Прав был старый князь или нет, теперь уже не узнать, но
тогда он был абсолютно уверен, что брак с простолюдинкой сорвет все его
планы.
У Никиты и Марии не было последнего решительного разговора, потому что
каждый был уверен, что в их истории не может быть ничего окончательного.
Мария до самого отъезда так ничего и не поняла. Зато Луиджи понял. Он только
потому не проклял Никиту, что боялся навлечь кару Господню на голову Марии.
А она его просила. Год спустя он получил из Венеции чрезвычайно нарядное
письмо на Рождество.
Все это рассказал Никита Мелитрисе тихим, спокойным голосом. А когда
поставил точку, увидел, что девушка плачет.
— Что вы, Мелитриса, девочка?-- он взял ее холодные руки.-- Вам жалко
Марию? Но у нее все хорошо. Я был в Венеции три года назад. У Марии двое
детей и муж коммерсант. Они счастливы.
— Мне жалко вас...
Встреча на паперти
Никита Оленев хорошо помнил рассказ Мюллера о том, как он впервые
встретил Анну на паперти лютеранского храма. Рассказ этот, а также грусть о
прекрасной немке неизменно заставляли Никиту, случись ему идти или ехать по
Невской перспективе, задерживать взгляд на высоком крыльце собора. Сам
лютеранский храм казался ему суховат, даже неприятно костист, зато паперть,
не в пример русским храмам, была и чище, и шире, и нищие иностранные (куда ж
без нищих!) не так гугнивы и грязны. По плитам местного камня разгуливали
важно сытые голуби, ветер ворошил опавшие березовые листья. Они были столь
желты, что, падая на камнину, казалось, должны были звенеть, как золотые
монеты.
Шла служба. Мужчины и женщины входили в собор я выходили из него той
особой походкой, которой ходят в Петербурге иностранцы. Вечно-то они
торопятся, и всегда-то у них время — деньги... А может, на пир спешат?
Русский человек у церкви так себя не ведет, потому как любит праздник и
ничегонеделание.
В таких примерно выражениях мыслил Никита, когда взгляд его зацепился
за стройную женскую фигурку, которая в свойственной русскому человеку
праздности спокойно стояла на ступеньках под большой желтеющей липой.
Очевидно, она кого-то ждала, а может быть, отдыхала или просто задумалась.
Батюшки святы, да это же Анна!
Никита сам удивился, как пылко вдруг возликовала душа его. "Что тебе в
этой милой девушке, князь?-- вопрошал его довольно противный, воображаемый
собеседник.-- Тебе давно уже пора жениться и завести детей, чтоб не
прервалась линия древнего рода Оленевых. А ты пялишься на простую девушку, с
которой у тебя ничего, кроме сладостных мечтаний, быть не может!" "Ничего
себе — простую! — возмутился Никита.-- Она акушерка будущей императрицы.
Нет, не акушерка, а помощница акушерки, но это не суть важно". Он уже
подходил к Анне, и последней мыслью его было — какое счастье, что именно он
помог вознестись ей так высоко.
Заслышав его шаги, Анна неторопливо повернулась, наклонила головку,
улыбнулась, на миг ярко блеснули очень белые, чуть широковатые зубы. На ней
были платье-роба цвета топленого молока — первый подарок великой княгини со
своего плеча,-- малахитового цвета душегрейка, отороченная мехом. Изумрудики
в ушах соперничали с цветом глаз. "Ах, как идет ей рыжая осень!" — подумал
Никита.
— Мадемуазель Анна, как я рад вас видеть! Девушка сделала книксен, на
щеке под глазом у нее была наклеена маленькая мушка в виде сердечка. "Ну
совсем как светская дама!" — отметил про себя Никита, он так и сиял.
— Я рад, что справедливость восторжествовала,-- продолжил он,-- какое
счастье, что вас определили во дворец. Я и не знал, что вы знакомы с
медициной.
— Бедные немецкие девушки умеют все-Анна опять улыбнулась, и в этот
момент на лице ее проявилась какая-то новая заинтересованность, словно за
спиной Никиты села на ветку птица или паук спустился на нитке. Выражение
отвлеченного интереса появилось только на миг и тотчас пропало, но Никита
успел спросить: "Что?" — и быстро обернулся. Ничего... Служба кончилась, из
собора выходили люди, почти задев его шпагой, прошел очень важный, маленький
человечек, одетый богато и пестро.
— Князь, я очень рада, что встретила вас здесь... что имею возможность
поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали. Я всегда к вашим услугам,
я до гроба не забуду... но сейчас я должна идти,-- она опять стрельнула
глазами куда-то поверх его плеча.
— Я провожу вас, с вашего позволения,-- сказал Никита столь
категорично, что девушка не посмела ему отказать.
Они пошли рядом. Анна молчала, и Никите самому пришлось выдумывать тему
для разговора.
— Мы встретимся еще?
— О, конечно.
— Здесь же, у собора? Когда?
"О, милый князь, ей сейчас очень трудно выходить из дворца. У нее такая
должность... О, милый князь, она горит желанием встретиться, но сейчас,
право, никак... милый князь..."
— Не начинайте каждый ответ с "О!", а то я начинаю сомневаться в вашей
искренности. Скоро я сам появлюсь при дворе. При особе государыни состоит во
фрейлинах моя дальняя родственница Мелитриса Репнинская. Она сирота.
Конечно, я буду навещать ее, я просто обязан буду это делать. Ну, а путь до
покоев их высочества великой княгини, как я понимаю, не долог?
— Двор Их Величества императрицы Елизаветы в Царском Селе,-- вдруг
сказала Анна по-русски, акцент был силен, но прозвучала фраза вполне внятно.
— О! Вы совершенствуетесь в русском? — удивленно воскликнул Никита.
— Я учусь. И не начинайте фразы с "О!",-- кокетливо заметила Анна,
переходя на родной язык,-- а то я начинаю сомневаться в вашей сдержанности.
Никита расхохотался.
— Это замечательно, что вы учите русский. Это значит, что вы решили
связать свою жизнь с Россией. А двор Их Величества не век будет в Царском, к
зиме-то они переедут в Петербург.
— Могу я передать вашей родственнице поклон от вас? — вежливо
спросила Анна.
— Вне всякого сомнения. Она будет счастлива.
— Повторите, пожалуйста, как ее зовут. Можно я запишу?
Анна вытащила из висевшей на руке сумки длинный карандаш и узкий лист
бумаги. Это было настолько неожиданно, что Никита забыл о ее просьбе, а
только таращился на эти несвойственные помощнице акушерки принадлежности.
Имя Мелитрисы было повторено несколько раз, прежде чем на листке появилась
запись, сделанная в русском и немецком варианте. Листок был спрятан в сумку,
и Никита вдруг увидел, что улица кончилась, уткнувшись в чугунную, богатую
украшениями решетку. Далее узкая тропинка вдоль ограды вела в тесную липовую
аллею. Анна поклонилась и сказала чопорно:
— Спасибо, ваше сиятельство, дальше я пойду одна,-- она, словно дама,
протянула Никита руку, и он поцеловал ее, крепко схватив. Надо было
объяснить Анне, что разговор о встрече не просто соблюдение этикета, а
горячее его желание, что встретиться они могли бы у Мюллера, если она
пожелает, что старик совсем изнылся и целыми днями куксится по любимой
служанке. Но Анна не дала ему договорить, она сделала неуловимое движение
ладошкой, выдернув свою руку из Никитиной, как ключ из замка.
— Я буду помнить о вас...-- эхо еще звучало, а она уже исчезла за
липами, как пропадает из поля зрения серебряная искринка в ручье.
Никита застыл истуканом. Право, он никак не мог уйти и даже поймал себя
на том, что совершенно по-мужичьи чешет затылок, залезая рукой под упругую
косу парика. Вдруг, как черт из бутылки, на улочке появился давешний едкий
господин, тот самый, что болтался на паперти. Фалда его камзола воинственно
оттопыривалась, под ним была видна длинная шпага. Поравнявшись с Никитой, он
вдруг зыркнул в его сторону глубоко сидящими темными глазами, и такая в них
была неприязнь и злоба, что Никита вдруг пошел за ним следом. Это что за
дела такие — награждать подобным взглядом совершенно посторонних людей?!
Или он чем-нибудь помешал маленькому господину? Как-то нарушил его планы?
Аллея повернула, и Никита увидел вдали быструю фигурку Анны. Он ведет
себя неприлично! По какому праву он преследует женщину, если она запретила
ему делать это? Никита читал себе нотации, однако не двигался с места, а
когда около девушки появился этот шут гороховый- от вершка два вершка, он
быстро спрятался за дерево. Маленький господин явно что-то спросил у Анны,
она явно ему что-то ответила. Ответила и побежала дальше, а разноцветный
коротыжка оглянулся, увидел Никиту и неожиданно сиганул прямо в кусты.
"Еще не хватало, чтобы я подсматривал!" — Никита с негодованием пошел
прочь. Неужели этот господин-невеличка искал с Анной встречи. Не похоже...
Наверное, он просто спрашивал, как пройти куда-то... И получил ответ: "Я,
сударь, не понимаю по-русски..." Но зачем он после этого в куст прыгнул?
Старый арлекин... и не стоит о нем думать. Но от мыслей об Анне и
разноцветном господине трудно было избавиться, тем более что они поднимали
со дна памяти какой-то ненужный, противный, дурно пахнувший осадок,
связанный с плачущим Мюллером, солдатом в палисаднике и местом- Калинкин
дом. Как не стыдно! Она ни в чем не виновата. Вспомни библейский сюжет
"Сусанна и старцы". Его писал великий Дюрер, Рыжеволосая, обнаженная
Сусанна, старики на переднем плане, тот, что в зеленом, явно похож лицом на
нервного лилипута со шпагой. А бедных стариков потом казнили, не
подсматривайте, охальники, за обнаженной женщиной...
Никита остановился посреди улицы- мысли об Анне были густыми, как
сотовый мед. Знать бы, что Анна сказала этому расфранченному "старцу"...
А она сказала следующее:
— Встретимся завтра в это же время. За мной следят!
— Ни в коем случае! Как же это можно?-- воскликнул Блюм, прыгая прямо
в куст.-- Ждите меня в конце аллеи.
Блюм принял Никиту за агента Тайной канцелярии и совершенно потерял
голову от страха, что не помешало ему мелкими перебежками сопровождать Анну
по кустам до самого входа в дворцовый парк. Там он отстал, только крикнул
вслед, что непременно придет завтра.
На следующий день Блюм пришел на свидание загодя и притаился за дверью
костела, высматривая через стекло агентов Тайной канцелярии. Кому в Берлине
пришла в голову идиотская мысль — довериться этой женщине? Анна Фросс
ненадежна. Трусливой ее не назовешь, это правда, но смелость ее особого
рода. Она держится на том, что у Анны нет воображения. Она просто не
понимает, что ей надо бояться. Она глупа и самонадеянна, наглая, порочная,
строптивая девчонка!
Особенность их отношений состояла в том, что на Иону Блюма совершенно
не действовали прелести Анны, и это несказанно злило балованную девицу,
Конечно, ей меньше всего нужны были ухаживания маленького барона, просто
рядом с ним весь ее житейский опыт распылялся в пустоте. Она никогда не
показывала явно своей власти над мужчинами, будь то Мюллер или сам Шувалов.
Она как бы с удовольствием подчинялась им, только незаметно подправляла их
приказы и советы, корректировала само течение жизни, и всегда с пользой для
себя. А Блюму приходилось объяснять, потом ругаться, потом огрызаться!
Сегодняшний день не был исключением. Разговор с Анной начался сразу с
деловых вопросов, заданных таким настойчивым и наглым тоном, что Блюм даже
растерялся.
— Я должна кое-что сообщить в- Берлин. Вы ведь пишете туда, как это у
вас называется... отчеты? Мне нужно знать, куда писать.
— Я не уполномочен говорить с вами об этом,-- одернул негодницу Блюм.
— Так вы не дадите мне адрес?
— Вот именно,-- в голосе барона слышался целый букет чувств: обида,
негодование, даже зависть.
"Какой непроходимый дурак, какое ничтожество, какой урод! — фраза эта
уже готова была сорваться с языка Анны, но не сорвалась.-- Зачем тратить
силы на ничтожество? Она точно знает, что не прошибет его. Просто надо зайти
с другой стороны".
— Когда вы пишете в Берлин, вы меня как-нибудь называете в ваших
письмах?
— Конечно. Только я пишу не в Берлин, а впрочем, это не важно. Вас я
называю "моя кузина леди Н.". Я пишу иносказательно. Мои письма шифруются
как разговор о наследстве. Например, я рассказываю о стаде: столько-то
лошадей в стойлах, столько коров на лугах, столько-то нетельных и
предназначенных на бойню. Лошади — это крейсера, быки — фрегаты, коровы
молочные — прамы и бомбардирные корабли.
— А коровы нетельные? — перебила его Анна.
— Это те корабли, что на верфи в ремонте пребывают.
— Прекрасно! Вы очень изобретательны, мой милый барон. А в следующей
депеше после того, как перечислите все стадо, припишите неиносказательно:
моя кузина леди Н. сообщает, что при помощи... здесь фамилия, она у
меня записана... выполнила то, ради чего приехала в Россию,-- Анна мило
улыбнулась.
— Это что же вы такое выполнили? — глаза Блюма сверкнули лютым
любопытством.
— Я не уполномочена говорить вам об этом,-- распутные глаза ее
смотрели весело. Повторив слово в слово Блюма, Анна меньше всего хотела
прищемить хвост "этому ничтожеству", она повторила их машинально, как некий
пароль в их опасной игре, но Блюм от негодования потерял дар речи.
Дальнейшее их времяпрепровождение можно охарактеризовать словами
"крутая ссора". На них оборачивались, поэтому Блюм схватил Анну за руку и
увел подальше от костела и людной Невской перспективы. Не буду приводить
полностью их разговор. Блюм отчаянно завидовал. Девчонка так высоко
забралась, конечно, она может собрать во дворце весьма ценную информацию! Он
завидовал, кричал и брызгал слюной. Анна вначале была совершенно
невозмутима, только повторяла через равные паузы: "Вздор какой! Вы говорите,
не подумав!" Но когда Блюм обозвал ее девкой, Анна сильно и резко ударила
его по пунцовой, висячей щечке, потом подумала и повторила удар, но била она
уже, казалось, другого человека — Блюм был нем, испуган и на все согласен.
Наконец, он обрел дар речи.
— Если надо сообщить фамилию, мы прибегнем к цифровой шифровке. Но для
этого мне надо связаться с одним человеком. Я не могу назвать вам его имя.
— И не называйте. Я вообще думаю, пусть все идет от вашего имени.
Словато все равно мои. Вот я здесь написала,-- она протянула Блюму маленький
клочок бумаги.
Тот опять взъярился:
— Сколько можно повторять! Ничего не доверять бумаге. Вы играете
жизнями. Со своей жизнью вы вольны обращаться как вам заблагорассудится, но
с моей прошу быть поосторожнее.
— Да кому она нужна? — бросила Анна.
— Па-а-а-пра-а-шу!..-- разговор угрожал вновь взорваться, но тут Блюм
прочитал записку, и вся его злость перетекла в жгучий, профессиональный
интерес.-- Объяснитесь... И кто такая Мелитриса Репнинская? Какое право вы
имели привлекать к делу каких-либо девиц, не посоветовавшись со мной?
— В этом деле, барон, мне ваш совет не нужен,-- с улыбкой начала
Анна,-- а какая-либо девица, как вы изволили выразиться,-- фрейлина Ее
Величества,-- она поманила Блюма пальчиком, и такая в лице ее была сила, что
он неожиданно для себя потянулся ухом к ее губам.
Анна перешла на шепот, и по мере ее рассказа лицо и глаза барона
наливались кровью, потом совершенно сравнялись цветом с бордовым шелковым
галстуком на его шее. У него затряслись руки, потом челюсть, а потом все его
хилое, в шелка обряженное тело.
— Так отраву давала эта самая Мелитриса?
— == Просто она имела доступ к государыне, а я нет, Но надо, чтобы они
там,-- она выразительно ткнула пальцем в небо, имея в виду, однако, вполне
земную Пруссию,-- понимали, что все равно я главная. Не будь Мелитрисы, они
бы мне не поверили,-- добавила она вдруг доверительно, но тут же пожалела о
своей откровенности.-- Все, Блюм, больше не надо вопросов.
Но барон и не собирался их задавать. Громадность события не позволила
ему отвлечься на мелкие подробности и откровения, спорхнувшие нечаянно с губ
Анны.
— Мы пошлем вашу депешу, зашифрованную двумя способами — иносказанием
и цифирью. Послание необходимо дублировать, одно пойдет через английское
посольство, а второе с курьером прямо на Торговый дом. Здесь уместно
иносказание,-- он тонко улыбнулся,-- например, описание болезни особы, той
самой, чье наследство мы хотим оспорить, то есть прибрать к рукам.
— Не надо иносказаний. Моя фраза должна быть передана дословно. А
дальше можете писать про коров, стада рыб, стаи лошадей- словом, все что
хотите! Теперь я пошла. В следующую пятницу не ждите меня...
— Не буду ждать. Только умоляю, будьте предельно осторожны! Иначе мы
пропали. Вам сказочно везет... но не забывайте об осторожности,-- прошептал
барон ей вслед, приседая от страха.
Служебная дружба
Они как-то очень быстро сошлись, а для деловых отношений — просто
стремительно. Белову нравилось, что Понятовский легок, весел, всегда хорошо
настроен и обладает хорошим вкусом. В одежде граф остановился на той грани,
переступив которую мог бы быть прозван в Петербурге петиметром, то есть
молодым щеголем, для которого искусство одевания ставится превыше всего.
Однако в общении он иногда переступал некую опасную грань, и все как-то
неожиданно, пошло. То вдруг намекнет Белову, что у того, дескать, средств
недостаточно, и он. Август Станислав Понятовский, мог бы
поспособствовать...-- именно в таких выражениях и говорил, из-за чего
Александр сатанел; то принимался намекать на свои близкие отношения с
великой княгиней, обещая новому другу какую-то неясную протекцию; то спесиво
кидался ругать русских, прямо в глаза говоря, что в России одни
иностранцылюди. В такие минуты Белов искал ссоры, пытаясь понять,
бесцеремонен граф или глуп. Потом понял- ни то и ни другое, он был просто
безобразно молод (сейчас бы сказали — инфантилен), и таким ему предстояло
оставаться еще долго. Но несмотря на молодость, в нем угадывались задатки
умного человека, пока эти задатки проявлялись в наблюдательности, причем в
каждой мелочи граф умел обнаружить смешную сторону, о чем тут же
высказывался на чудовищном русском. Он знал, что его русский смешон, и сам
веселился больше всех.
А то вдруг в нем брала верх романтическая черта, и он начинал говорить
так, словно цитировал Вольтера или Платона. Однажды после пышного
разглагольствования о добродетелях, а может быть, о пороке, или о том и о
другом, потому что первое не может существовать без второго, Белов не
выдержал и, схватив Понятовского за рукав, быстро спросил:
— Кто?
К удивлению Александра, он тут же был понят и получил ответ:
— Декарт!
С этого началась у них любимая игра. Каждый старался уличить другого в
присвоении чужих мыслей, причем присваивать отнюдь не возбранялось, а можно
сказать- приветствовалось. Желательно было назвать и автора афоризма.
Понятовский знал великое множество цитат, у Александра было подозрение, что
он, подобно молоденьким офицерам в полку, заучивает их специально.
— Мы презираем не тех, у кого есть пороки, а тех, у кого нет никаких
добродетелей...
Понятовский выразил легкую заинтересованность:
— Ларошфуко?
— Монтень,-- сознался Белов.
— Вы любите Монтеня?
— Друг мой любит,-- признался Александр.-- Он даже спит с книгой в
руках.
— А вы?
— Я нет. Как говорил кто-то из древних, я не нуждаюсь в --друге,
который повторяет каждый мой жест, это проделает лучше моя тень...
Александр хотел добавить, что большинство афоризмов запомнил в полку,
слушая молодых офицеров, которые в минуту затишья иди безделья на зимних
квартирах переписывали в специальные книжки особо звонкие и лаконичные
изречения, но не добавил. Кто поймет этих польских вельмож? Еще обидится...
Особый успех имели изречения про любовь.
— Говорят, что время укрепляет дружбу, но ослабляет любовь.
— Как точно сказано! — восхитился Понятовский.-- Кто?
— Не помню, право.
— Может быть, вы сами сочинили?
— Э... нет. Уверяю вас, о чем бы мы с вами ни говорили, мы повторяем
уже сказанное. Все уже сказано под луной... . — Кто? — глаза у графа
блеснули.
— Не кто, а кем... Нами.
В этот момент в руках Понятовского появилась книжица в сафьяновом
переплете, в петельку был вставлен короткий карандаш с золотым наконечником:
— Напишите... Видите ли, сознаюсь, я коллекционирую мысли...
— А я в молодости коллекционировал адреса,-- Белов рассмеялся и
аккуратно записал собственные слова, ставшие цитатой.
Понятовский внимательно следил за его рукой, на щеках полыхал румянец,
длинные ресницы трепетали. Мальчик, красивый мальчик...
Он представил Белова, как он говорил, "нашему кружку". Кружок состоял
из семейства Нарышкиных — Льва и двух сестер с мужьями. Льва Ивановича он
знал раньше и не любил его, отдавая должное уменью балагурить. Можно,
конечно, говорить- шут, и еще добавить "гороховый", а можно... лицедей,
актер, достойный шекспировских подмостков.
Сергея Елагина, бывшего секретаря Кирилла Григорьевича Разумовского,
Александр тоже знал, они встречались за зеленым сукном и на гвардейских
попойках. Ададуров был ему не знаком, хотя имя это было у всех на слуху. Он
был когда-то учителем русского языка великой княгини, и с тех пор они
сохранили самую дружескую привязанность друг к другу. Знакомство со всей
этой публикой происходило в театре, и понадобилась опера, балет и, наконец,
русская комедия, прежде чем все были представлены. Ададуров был последним в
этом списке, и в этот же вечер Бедов был приглашен в чей-то особняк в
Графском переулке. Бестужев очень обрадовался этому приглашению и,
использовав оказию, направил с Александром пакет — два тонких, тщательно
заклеенных и печаткой проштампованных листка.
— Храни как зеницу ока, понял?-- сказал он на прощанье.
Особняк был ничем не примечателен. Кажется, нарышкинский, а может,
гагаринский. Его провели в китайскую гостиную. Кроме тяжелой гипсовой
лепнины, раскрашенной в яркие чистые цвета, здесь присутствовали на полках и
подставках деревянные драконы, рыбы и неведомый уродец с клыком между глаз.
В этой гостиной, которая как по мановению волшебной палочки вдруг опустела,
Белов и был представлен великой княгине.
Она вошла в комнату решительной, несмотря на полноту, легкой походкой,
на смуглых щеках горел румянец- не накрашенный, подлинный, все знали, что
великая княгиня не сурьмится и не красится. Одного взгляда было достаточно,
чтобы понять — она его вспомнила
С тех далеких времен, когда Анастасия была любимой статс-дамой
Елизаветы, прошло без малого десять лет. И встретились-то они всего один
раз, но какой! Тогда рушилась катальная горка, и он вынес испуганную
Екатерину на руках.
Все это, видимо, промелькнуло перед ее глазами, она улыбнулась
благосклонно. Зубы были очень белы, но один передний немного сколот.
Александр еще заметил, что ошибся, румянец был нарисованный, на левой щеке
чуть ярче, чем на правой, кожа на висках отливала желтизной, а губы словно
обметало в простуде. "Да она беременна,-- вспомнил вдруг Белов дворцовые
сплетни,--скоро подарит России дубликат наследника".
— Ваше высочество,-- смеясь глазами и морща губы, как капризный
ребенок, сказал Понятовский,-- мой друг Александр Белов интересуется, как
здоровье государыни.
Екатерина слегка кивнула, это был пароль, придуманный Бестужевым при
последней их встрече.
— Ваш друг метит не в бровь, а в глаз. Мы все переживаем за
государыню. Но здоровье Их Величества оставляет желать лучшего,-- голос у
Екатерины был низкий, приятного тембра, но акцент его портил, внося некую
сумятицу в мягкий славянский говор.-- Что просил передать Алексей Петрович?
Александр достал из внутреннего кармана камзола пакет:
— Извольте, ваше высочество. Их светлость граф Бестужев просил
передать, что все здесь изложенное,-- он показал на пакет,-- не более чем
черновик.
Екатерина вскрыла пакет, прочитала первые фразы и тут же спрятала
бумаги в сумку.
— Вы знаете, что здесь написано?
— Нет, ваше высочество.
Она кивнула, такой ответ пришелся по нраву.
— Ответ Алексею Петровичу передать через вас?
— Так точно.-- Белов по-гвардейски щелкнул каблуками.
Неизвестно по какому знаку гостиная наполнилась людьми.
— Тогда завтра,-- Екатерина встала, и Белов понял, что аудиенция
окончена,
И еще Александр понял, что никогда не сможет стать полноправным членом
этого кружка, и дело вовсе не в происхождении... И при Елизаветинском, и при
молодом дворе было полно безродных, которые не только графами, дворянами не
всегда были, однако со временем получали всевозможные титулы. И то сказать,
чем эти Елагины, Ададуровы лучше него? Он тоже бы хотел, вот так, небрежно
развалясь у камина, слушать речи Екатерины, а потом весело хохотать при
любой шутке. Этого не будет потому, что молодые щеголи обитают здесь для
услады- для милых разговоров и игры в карты, а может, и для альковных дел, а
он, Белов, всего лишь на посылках, то есть для дела, а потому пребывает на
другой, низшей ступени,
Видимо, Понятовский заметил замешательство Белова, потому что подошел,
обнял за талию, шепнул в ухо:
— Вы произвели великолепное впечатление. Их высочество давно не
испытывали такого удовольствия от разговора. Коротко, но самое важное
сказано... Она вас помнит и благодарна вам все эти годы.
— Излишняя сладость пуще горечи,-- усмехнулся Белов.
На этот раз Понятовский не спросил: "кто?", но весь вечер не отходил от
Александра и был весьма предупредителен.
В то время как компания веселилась в китайской гостиной, сэр Вильямс
тревожно ходил по кабинету, потом опять садился за стол, чтобы писать и
рвать черновики. Ему надо было сочинить простой и убедительный текст, и
чтобы Екатерине все было в нем понятно, но чтоб чужой, если не приведи Бог к
нему попадет записка, остался в полном недоумении. А может быть, ничего не
писать? Может быть, подождать приватного разговора? Но будет ли он, при
сегодняшней ситуации? Изнемогая под обилием вопросительных знаков, посол
очередной раз сел за стол и написал — без обращения и даты: "Я имею
совершенно точные сведения — не спрашивайте откуда — развязка близка!
Поверьте, она неминуема. Я знаю, знаю... Я места себе не нахожу от волнения!
У вас не много времени, будьте готовы! Уверяю вас, она не будет жить, она не
может жить!"
Вильямс перечитал записку, вычеркнул повторы, знаки восклицания заменил
точками, потом переписал текст начисто. Он не только написал на пакете
"срочно!", но и посыльному внушил- передать письмо немедленно и только в
собственные руки. Поэтому, когда посыльный явился во дворец, камердинер
Екатерины отправился вместе с письмом и посыльным в особняк к их высочеству
и не нашел ничего лучше, чем пройти вместе с ним же прямо в залу, где
находилась великая княгиня с гостями.
— Что такое, Василий?-- грозно спросила она Шкурина, тон был таков,
что камердинер услышал недосказанное: "Как посмел ты, дурья башка, явиться
прямо сюда? Что у нас- пожар, землетрясение?" Посланник Вильямса протянул ей
пакет.
Екатерина вскрывала его при всех, и только десяток устремленных на нее
глаз помог сохранить самообладание. Столь своевременная записка Вильямса
пошла в сумку вслед за Бестужевским проектом, ни много ни мало — манифестом
о престолонаследии.
— Господа, как это ни грустно, но я вынуждена вас оставить,-- голос не
дрожал от возбуждения, глаза смотрели весело. Предчувствие опасности и
грядущих перемен не только пугало, оно пьянило.
Екатерина быстро вышла. Понятовский пошел следом. Перед тем как
подняться на ноги, он выразительно посмотрел на Белова. Тот воспринял это
как приказ — "следуй за нами".
В вестибюле к великой княгине подошла стройная, миловидная девушка, она
накинула плащ на плечи Екатерины, хотела принять из ее рук сумку, но та не
отдала- Было очень много суеты, камердинер открыл дверь, но великая княгиня
медлила выйти, в комнате поднялся страшный сквозняк, хозяйка дома бормотала
слова сожаления, посыльный Вильямса порывался сказать что-то их высочеству
лично, но ему это не удавалось. Екатерина задержала взгляд на Белове, потом
что-то сказала на ухо Понятовскому и быстро пошла к двери. Хорошенькая
девушка засеменила за ней.
— Кто это? — спросил Белов Понятовского, и тот сразу понял, о ком
речь.
— Это Анна Фросс, помощница повивальной женщины, так, кажется, говорят
в России. Вот в чем дело, друг мой. Их высочество считает, что при
теперешней ситуации безрассудно их высочеству встречаться непосредственно с
вами. В целях конспирации их высочество предпочитает иметь одного своего
посредника.
— Вас?
— Вы должны нас понять...-- поляк совершенно смешался.-- Это не
потому, что их высочество вам не доверяет... Как раз может случиться так,
что я через вас буду сноситься с канцлером. Вы меня понимаете?
— Более чем. Служба есть служба. Разрешите откланяться...
"Еще не хватало, чтобы этот красивый мальчик меня жалел!" — мысленно
воскликнул Александр, находя удовлетворение в том, что его предчувствия так
скоро оправдались. Приятно чувствовать себя прозорливцем.
Манифест
Канцлер Бестужев явно кокетничал, обзывая свой труд черновиком.
Манифест был сбит как крепкое, готовое принять новых жильцов здание, где не
только кровля была два раза покрашена, но и узорчатый флюгер установлен,
дорожка к зданию не только замощена, но и пес в своей будке сидел у этой
дорожки, и кошка с бантом по ней разгуливала. Как только Екатерина прочитала
манифест, она сразу поняла, каким бы тревожным ни было время, этот труд надо
рушить.
— Эко губу раскатал,-- твердила она обиженно, а сама думала: знает ли
Бестужев, что Елизавета при смерти?
Здесь ведь не один вопрос, а множество. На главный вопрос ответ
принесет Понятовский. Он должен при первой же возможности переговорить с
Вильямсом и все выяснить. Если Вильямс утверждает, что Елизавета точно
умрет, значит, он знает что-то такое... Здесь есть два объяснения: либо он
подкупил кого-то из лейб-медиков, и тот сообщает ему голую правду, либо...
либо речь идет о насильственной смерти. Государыня не умерла сразу,
значит... страшно подумать... яд?
Работать, надо работать, времени в обрез. Было поздно, собственно уже
ночь, поэтому править манифест приходилось уже в спальне. Пребывание ее в
кабинете в такой час могло показаться подозрительным. Екатерина примостилась
на широком подоконнике. Василий Шкурин принес ей красные чернила в склянке и
несколько очиненных перьев в стаканчике. Она велела ему сесть при входе в
спальню и, если кто-нибудь придет, подать голос. Под словом "кто-нибудь"
подразумевался муж, и Василий это понимал.
Екатерина опять принялась читать манифест, ставя на полях мелкие,
острые и нервные галочки. "По смерти Их Величества императрицы..."- далее на
абзац шло перечисление регалий Елизаветы.
— Понятно, что не при живой! — не смогла сдержать себя Екатерина и
тоже поставила галочку. Она сильнее нажала на перо, отчего галочка
получилась с петелькой посередине и широко расставленными крыльями. Толстая,
как чайка, куда понесет она эту весть — "по смерти Их Величества и т. д.".
Главное, что сулил ей этим громоздким, подробным манифестом
Бестужевсделать ее не только супругой законного императора Петра III, но и
соправительницей его, то есть обеспечить ей участие в правлении. За это
обещание канцлер, в выражениях настойчивых, просил, а может, даже не просил,
а указывал, как на вещь совершенно необходимую и единственно возможную:
"оставить все должностные лица на местах своих", ему же, канцлеру Бестужеву,
дать звание подполковника во всех четырех гвардейских полках, а также
председательство в трех государственных комиссиях- военной, адмиралтейской и
иностранных дел.
Прочитав манифест в третий раз, Екатерина вдруг рассмеялась — вздор *
*.)! Все это может подождать до утра.
Она сунула манифест о престолонаследии под матрас и вернулась к нему
только на следующий день после всех утренних ритуалов. Молодой двор нельзя
было назвать малой копией большого, потому что у Екатерины не было ни денег,
ни самостоятельности, кроме того муж был вздорен. Но иметь фрейлин и
соблюдать этикет ей не мог запретить никто.
Она вставала рано утром и умывалась куском льда. Лед подавала на
маленьком голубом подносе Анна Фросс, это уже стало ее привилегией. Анна
очень мила, она старается угодить, она умна, а главное — она из Цербста.
Умываться льдом Екатерину приучила маменька принцесса
Ангальт-Цербстскаянесравненная и незабываемая Иоганна. Да и как ее забудешь,
если она и сейчас, бросив дом, взрослых детей и пребывая в Париже,
умудряется тайно писать дочери, клянча деньги. А Екатерина ценой унижения и
жесточайшей экономии только что расплатилась за ее долги, сделанные
двенадцать лет назад. Может быть, этот каждодневный кусок льда --
единственно доброе, чем наградила она дочь для будущей, царской жизни. В лед
для запаха были положены несколько ломтиков яблока и груши. Лед освежает
кожу, расширяет сосуды, делает щеки румяными и нежными, а кровь горячит.
Бестужев ненавидел Иоганну. Он считал ее прусской шпионкой и выдворил
из России. Потом на долгие годы устроил слежку за дочерью. Это было ужасно,
оскорбительно, унизительно. "Сударыня, не надо искусственно взвинчивать
себя!" — приказала Екатерина. Когда ее одевали, причесывали, и потом, за
завтраком, она заставляла себя не думать о Бестужеве, и только сев за стол
для писем, стоящий за ширмой в маленькой выгородке, называемой кабинетной
каморкой, она вернулась к манифесту.
На этот раз документ не произвел на нее того отрицательного
впечатления, которое возникло ночью. "Он просто наивен, этот старик",--
сказала себе Екатерина. Пока Елизавета жива, даже если она будет в агонии,
канцлер не посмеет опубликовать этот документ, а после ее смерти он уже
будет не нужен. После смерти императрицы в помощь великой княгине нужны не
бумаги, а верная гвардия. Это в Англии, где правит порядок, бессмертен
лозунг: "Король умер, да здравствует король!" В России все не так. В эти
зыбкие, неустойчивые часы- смерти законного государя- здесь все решает не
закон, а верные люди, которые должны быть под рукой... И которых надобно
вовремя предупредить. Так было с Екатериной I, Анной Леопольдовной, самой
Елизаветой.
Ответ Бестужеву был немногословен, вежлив и уклончив. Если старик
вобьет себе что-нибудь в голову, его вообще не переубедишь. Но она ни в коем
случае не хотела отказываться от его услуг, поэтому в первых строках горячо
поблагодарила за доброе отношение к себе, во вторых написала, что согласна
со многими положениями манифеста, не назвав эти положения, а в третьих
намекнула, что документ требует доработки, поскольку некоторые его положения
— какие именно, опять осталось тайной — трудно выполнимы.
Записку она переищет Бестужеву с Понятовским, а сейчас необходимо
заняться неотлагательным- планом конкретных действий на время смерти
Елизаветы: Здесь надобно все учесть, потому что она не могла предсказать,
как поведет себя муж. Екатерина не знала, какие указания, письменные или
устные, успела дать императрица относительно сына Павла. Бестужев, клялся,
что своими ушами слышал от кого-то из Шуваловых, наверное, от Ивана, что
Елизавета предполагала выслать и наследника и саму Екатерину за границу.
Правда это или вымысел? Ах, как много она не знала и все-таки торопила
время, трепеща, и тут же пыталась удержать его, страшась не успеть
придумать, организовать.
У нее есть верные люди, но пустить колесо мельницы, заварить кашу
должна она сама. Только она и никто иной может спасти жизнь своих детей --
Павла и того, кого носит она под сердцем, спасти семью и выполнить
предначертанное судьбой. О, она уверена, что будет править Россией, будет ее
царицей, императрицей, властительницей умной, щедрой и справедливой. Но это
потом...
А сейчас... Екатерина открыла ключом нижний ящик бюро. Нутро его
обнажило беспорядочно перепутанные, словно внутренности неведомого
животного, ленты, тесьму, репсовые шнуры. Ек...