Исай Калашников. Жестокий век. Гонимые
страница №10
...стал рядом с Бэлгутэем, опустив голову и ни на когоне глядя.
Кузнец сидел на траве, смотрел на братьев, щурился.
VIII
Подседланные кони, косматые, разномастные, с разбитыми копытами, смирно
стояли у коновязи. Мать и Борте увязывали седельные сумы, братья
раскладывали в колчаны стрелы. Тэмуджин с кузнецом и его сыновьями сидели
в юрте.
- Оставайся здесь, Джарчиудай, и ты будешь моим старшим братом,-
сказал Тэмуджин и внутренне замер. Если бы вредный Джарчиудай остался! У
кого есть кузнец - есть и оружие, у кого есть оружие - будут и воины.
- Серый гусь никогда не будет братом высокородному орлу,- усмехнулся
Джарчиудай.- Но не в этом суть. Я стар, чтобы скакать на коне. А ковать у
тебя что? Нет ни куска железа.
- Железо будет!
- Когда будет железо, тогда приду и я. А пока пусть останется у тебя
Джэлмэ. Кузнеца из него все равно не выйдет, слишком любит коней и охоту.
- А я?- скривил губы Чаурхан-Субэдэй.
- Ты пойдешь со мной.
- Я хочу остаться тут.
- Я говорю: пойдешь со мной!- Кузнец помолчал, сказал Тэмуджину:- Ты
тверд и умен. У тебя есть крылья - слава отца. Люди пойдут за тобой.
Помни: они пойдут за тобой не для того только, чтобы ты был сыт и
беспечален. Каждый хочет, чтобы у него была теплая юрта и котел с мясом
над очагом. Не забывай этого!
Кузнец поднялся и первым вышел из юрты.
Сели на коней. Борте взяла лошадь Тэмуджина за уздцы, потянулась к
нему, привстав на носки. Он наклонился, потерся носом о макушку ее головы,
тронул поводья.
С места пошли хлесткой рысью. Скоро юрты остались позади. Возле них все
так же стояли мать и Борте, Хоахчин, чуть в стороне, опираясь на длинную
палку,- Джарчиудай. Сыновья кузнеца и братья поехали проводить Тэмуджина.
Ребята скакали по два в ряд: Джэлмэ и Чаурхан-Субэдэй, Бэлгутэй и
Хачиун, Хасар и Тэмугэ-отчигин. Целая дружина! А еще приедет друг Боорчу.
Уже не всякий злонамеренный захочет встретиться с ним.
Джэлмэ, счастливый, что избавился от душной юрты-кузницы, от молота, от
каждодневной постылой работы, скалил белые зубы, играл плетью, а его
братишка сидел в седле, нахохлившись, как куропатка под дождем. Тэмуджин
махнул ему рукой, подозвал к себе.
- Не терзай свое сердце, Субэдэй. Ты будешь моим нукером. Верь мне!
- Когда?- уныло-недоверчиво спросил Субэдэй.
- Как только вернусь от Тогорила. А теперь скачи быстрее, будь моим
алгинчи - передовым. Бери мой саадак - и вперед!
Лицо Чаурхан-Субэдэя просветлело. Он быстро приторочил саадак к седлу,
гикнул и галопом понесся в степь.
Местность постепенно менялась. Степь часто пересекали глубокие ложбины,
то справа, то слева поднимались серые округлые сопки. Чаурхан-Субэдэй
скоро скрылся из виду.
- Не заблудится?- обеспокоенно спросил Тэмуджин у Джэлмэ.
- Субэдэй никогда и нигде не заблудится.
Внезапно Субэдэй вылетел из-за крутой сопки, сломя голову помчался к
ним, размахивая шапкой. Тэмуджин натянул поводья, беспокойно озираясь.
Хасар выхватил из саадака лук и стрелу.
Субэдэй подлетел, круто осадил лошадь, крикнул:
- Дзерены!
- Тьфу!- плюнул Хасар.- Я думал, тайчиуты.
Тэмуджин тоже хотел обругать Чаурхан-Субэдэя, но, глянув на довольное
лицо парня, сдержался. Шагом подъехали к сопке. За ней была узкая, тесная
долина. Большое стадо дзеренов, пощипывая траву, двигалось по косогору,
спускаясь к реке. Прижать к берегу Керулена - добыча будет. Только бы не
вспугнуть раньше времени - быстроногие животные унесутся в степь, как
ветер.
Тэмуджин забрал у Субэдэя свой лук, растолковал, кто и как должен
подъезжать к стаду. Ребята сразу же разъехались.
Джэлмэ, пока Тэмуджин распределял места, беспокойно ерзал в седле, а
когда остались вдвоем, сказал:
- Ты неправильно расставил людей.
- Почему?
- Я бывал на облавных охотах. К реке, где Хачиун и Отчигин, дзерены не
пойдут - в глаза солнце. Не пойдут на Хасара и Бэлгутэя - по ветру. Они
кинутся вверх по долине, на Субэдэя. А у него даже и лука нет.
- Почему же ты молчал?- рассердился Тэмуджин.
- Я не хотел, чтобы подумали, будто ты ничего не понимаешь.
- А разве я понимаю? Я не охотился на дзеренов. Скачи, верни сюда
Субэдэя. Сам займи его место.
Расстроенный, предчувствуя неудачу, но и благодарный Джэлмэ за то, что
он - вот настоящий нукер!- не захотел уронить его честь в глазах младших
братьев, Тэмуджин шагом поехал к реке. Он въехал в долину в то время,
когда дзерены, вспугнутые кем-то из братьев, плотно сбитые в кучу,
мчались, круто разворачиваясь на ветер. Они неслись, едва касаясь земли
тонкими ногами, острые, слегка изогнутые рога самцов были откинуты назад.
Тэмуджин рванулся наперерез, на скаку натягивая лук. Стрела настигла
одного из последних дзеренов. Он перевернулся через голову, вскочил и
побежал, приволакивая задние ноги. Вторая стрела окончательно опрокинула
его. Когда Тэмуджин подскакал и спрыгнул с лошади, дзерен слабо ударил
острым копытцем по кустику ковыля и замер.
Стадо помчалось, как и предсказал Джэлмэ, вверх по долине. Тэмуджин сел
на землю, сбросил с головы шапку, улыбнулся подскакавшему Субэдэю. Небо не
обходит его своей милостью. Низко кланяюсь вам, духи долины, и благодарю
за щедрость!
Сверху спустился Джэлмэ, сбросил с седла двух дзеренов.
Подъехали и братья. Хасар глянул на добычу, и красивые стрельчатые его
брови сползлись у переносья. Спросил у Тэмуджина:
- Ты?
- Да...
- Так и знал! Всегда посылаешь меня туда, куда ни зверь не идет, ни
птица не летит.
- Я убил одного. Двух - Джэлмэ. Ему завидуй сегодня.
Хасар успокоился: завидовать Джэлмэ посчитал ниже своего достоинства.
У реки нажарили мяса, отдохнули. Дальше поехали вдвоем с Бэлгутэем.
Остальные братья и сыновья Джарчиудая возвратились к юртам.
Кочевья тайчиутов пересекли, никого не встретив. В первом же кэрэитском
курене у них отобрали оружие и заставили следовать дальше под караулом. Из
разговора караульных Тэмуджин понял, что кэрэиты воюют с найманами.
Курени, по которым они проезжали, были под крепкой охраной, у коновязей
днем и ночью стояли оседланные кони, днем и ночью воины не снимали
доспехов. Ставка хана, расположенная в долине реки Толы возле соснового
бора, была защищена двойным кольцом повозок и кибиток.
Здесь, среди многолюдного чужого племени, Тэмуджин почувствовал себя
ничтожно маленьким, свои заботы - незначительными, свои замыслы -
несбыточными.
Тогорил принял их в небольшой юрте. На нем был длинный, до пола, халат
из темно-красной матери, с расшитым воротом, в жилистую шею врезалась
серебряная цепочка, оттянутая тяжелым крестом. Он стоял, заложив руки за
пластинчатый пояс, строго всматривался в лицо Тэмуджина.
- Кто такие? Что вас привело ко мне?- Вдруг его глаза широко
раскрылись.- Ты - сын Есугея? А это кто?
- Мой брат Бэлгутэй.
- Да-да, теперь вижу - брат. А я уж думал, из рода моего анды Есугея
никого не осталось.- Хан подошел вплотную к Тэмуджину.- До чего ты похож
на своего отца!
Тэмуджин был выше, крупнее далеко не малорослого хана, и это почему-то
смущало его, он невольно сутулился, вжимал голову в плечи. Немного
свободнее почувствовал себя, когда хан отослал из юрты всех приближенных,
оставив лишь одного молодого нойона, румяного, толстощекого, с реденькой
бородкой на круглом подбородке, одетого в зеленый халат и белую войлочную
шапку, расшитую красными шелковыми шнурками. <Сын хана
Нилха-Сангун>,- догадался Тэмуджин.
Тогорил сел, внимательным, все примечающим взглядом окинул братьев.
Следя за его взглядом, Тэмуджин покосился на Бэлгутэя. Из-под мятой шапки
на лоб ползут капли пота, в глазах безмерное удивление - чудо увидел,
дурак, и ума лишился!- халат из козлины по подолу изукрашен жирными
пятнами, ременный пояс сполз под брюхо, гутулы оскалились швами. На себя
посмотреть не хватило духу, сердцу стало тесно от горечи...
- Мудрый хан, не прими за непочтительность такое наше одеяние. Дороги
опасны, и мы сочли, что будет лучше, если поедем под видом харачу.
Хан понимающе кивал головой, на его исклеванном оспой лице словно бы
дремала умная, прощающая усмешка, казалось, он заранее знал и то, что
скажет Тэмуджин, и то, что скроет своими словами. От этой его усмешки
Тэмуджину стало жарко, как и бедняге Бэлгутэю.
- Был слух, что вас сильно притесняли, так ли это?
Обостренным, настороженным чутьем Тэмуджин уловил, что хан ждет от него
жалоб на трудную жизнь, на бедность и лишения. Ну нет, жаловаться он не
станет - скулящей собаке дают пинка.
- Все было, мудрый хан. Но мы выжили. Наша мать с помощью вечного неба
поставила нас на ноги. Теперь жить легче...
Бэлгутэй, видать, решил, что старшему брату нужно помочь.
- Как нас гоняли и мучили! Великий хан, они на шею Тэмуджину даже
кангу надевали.
От злости у Тэмуджина занемели пальцы рук, он взглянул на Бэлгутэя так,
что тот сразу же поперхнулся и умолк.
- Зачем говорить о прошлом?- пренебрежительно махнул рукой Тэмуджин.-
Маленьких жеребят могут лягать и хромоногие мерины.
- Ваш отец был для меня настоящим братом,- задумчиво сказал Тогорил.-
Мы были всегда верны друг другу. Я должен был позаботиться о вас. Но не
смог. Ну, а теперь... Хотите служить у меня? Каждому дам дело по
достоинству.
Тэмуджин покачал головой.
- Мы приехали не за этим.
Ответ озадачил хана, и он не скрывал этого. А Тэмуджин почувствовал,
как проходит его скованность, неуверенность. Поклонился хану, попросил:
- Вели принести мои седельные сумы.
Нилха-Сангун вышел из юрты и вскоре вернулся. Слуга внес на плече
потрепанные сумы, положил их у порога. Тэмуджин достал свернутую доху,
встал перед ханом на колени.
- У нас нет отца, но остался ты, его клятвенный брат. И ты для нас все
равно что отец. Я приехал к тебе поделиться радостью. Недавно мы
отпраздновали свадьбу. Моя жена - дочь могущественного племени хунгиратов.
Разве я мог не поставить в известность тебя, который после матери самый
близкий мне человек? Мудрый хан-отец, склоняю перед тобой свою голову,
прими вместе с сыновьей любовью и этот подарок.
Ловко, одним движением Тэмуджин развернул доху. Черный, с чуть заметной
проседью мех заискрился, заиграл переливами. Тогорил недоверчиво ощупал
доху.
- О! Такой подарок не совестно поднести и самому Алтан-хану
китайскому! Не ожидал. Я, признаться, думал: крайняя нужда указала вам
дорогу ко мне.
Впервые за время разговора Тэмуджин улыбнулся. Тогорил, поглаживающий
искрометный мех, словно бы перестал быть владетелем огромного улуса.
Сейчас это был простой, хороший человек, умеющий радоваться, как все люди.
- Ну, ребята, за доху спасибо! А сейчас идите отдыхать. Скоро у меня
соберутся нойоны, и я позову вас. Доху,- Тогорил прищурился лукаво,- доху
мне поднесешь потом.
- Хан-отец, великую честь ты оказываешь нам. Не осрамим ли имя твоего
анды и моего отца, если покажемся нойонам в такой одежде?- Тэмуджин
подергал за отворот своего халата.
- А разве в ваших седельных сумах больше ничего нет?
- Мы поехали налегке...
- Идите. Сын, проведи их и возвращайся сюда.
Нилха-Сангун провел братьев в соседнюю юрту.
- Здесь живу я,- сказал он,- Вы будете моими гостями.
- Джамуху мы увидим?- спросил Тэмуджин.
- Ты откуда его знаешь?- насторожился Нилха-Сангун.
- Мы вместе выросли. Он мой анда.
- А-а...- протянул Нилха-Сангун.- Джамуху вы не увидите. Он кочует
далеко отсюда.
Тэмуджину хотелось расспросить о жизни своего побратима, но
настороженность, мелькнувшая в глазах Нилха-Сангуна, остановила его.
- Твой отец, Нилха-Сангун, отец и нам. Выходит, ты наш брат. Клянусь,
более верных братьев у тебя не будет!- Подкрепляя слова, Тэмуджин легонько
стукнул кулаком по своей груди.
- Мой отец часто вспоминал Есугей-багатура. Он не однажды говорил:
такие побратимы теперь редкость.
Сын Тогорила, кажется, не больно желал называться братом.
- Ты увидишь, что мы, сыновья Есугея, умеем ценить дружбу и братство
не меньше, чем он.
Нилха-Сангун повел плечами, как бы говоря: что ж, посмотрим. И вышел из
юрты. Тэмуджин принялся рассматривать его боевые доспехи, висевшие у
входа. Два шлема, кривая сабля, короткий тяжелый меч, ножи, колчаны,
набитые стрелами... За спиной вздыхал Бэлгутэй.
- Чего тебе?
- Почему молчишь о самом главном? Доху возьмет, а нам ничего не даст.
- Будь терпелив. И помалкивай, как ягненок, сосущий вымя матери. Еще
раз влезешь без моего ведома в разговор, знай,..- Тэмуджин обернулся, взял
Бэлгутэя за черную косичку, потянул к себе.- Больно? Еще больнее будет.
Пришел Нилха-Сангун в сопровождении двух слуг с узлами.
- Здесь одежда, пожалованная моим отцом.
Отпустив слуг, он сам развязал узлы, разостлал на полу длинные халаты
коричневого цвета, с узорами в виде сплетающихся колец, войлочные шапки с
красной шелковой подкладкой, расшитые гутулы с широкими голенищами.
- Одевайтесь.
Здесь Бэлгутэй оказался проворнее Тэмуджина. Быстро переоделся, оглядел
себя, поцокал языком:
- Цэ-цэ, вот это одежда! Я такой никогда и не видел.
Еле заметная улыбка ли, усмешка ли дернула полные губы Нилха-Сангуна.
- Эта одежда тангутская.
- А кто такие тангуты?
Нилха-Сангун уже не скрывал насмешливого удивления:
- Как можно ничего не знать о тангутах! Их государство велико и
богато. Там люди живут не в войлочных юртах, не в кибитках, У них дома из
глины.
- Это сколько же волов надо, чтобы перевезти такой дом?
- Дома стоят на одном месте.
- Рассказывай! А скот съест траву - тогда что?
- Кто держит скот - кочует, кто выращивает рис, бобы, пшеницу - живет
на одном месте,- терпеливо растолковывал Нилха-Сангун, внутренне, кажется,
потешаясь над простодушным Бэлгутэем.
Тэмуджин, однако, не одергивал брата. Самому тоже хотелось знать, как
живут неведомые тангуты. Слушая Нилха-Сангуна, неторопливо переоделся.
Халат был узок в плечах, стеснял движения, гутулы жали, шапка была
великовата, наползала на глаза - чужое, оно и есть чужое.
Но, увидев кэрэитских нойонов, одетых в халаты китайского шелка (от
многоцветья нарядов рябило в глазах), Тэмуджин с благодарностью подумал о
подарке Тогорила. В своей старой, измызганной одежонке они были бы похожи
на тощих галок, усевшихся среди селезней.
Хан Тогорил после того, как Тэмуджин вторично преподнес ему соболью
доху (она надолго притянула завистливые взгляды нойонов), усадил братьев
рядом с собой, собственноручно подал чаши с кумысом, начал громко
рассказывать об уме, доблести Есугей-багатура, о том, как вместе они
расплетали самые коварные замыслы и сокрушали врагов. Столь же хвалебной
была речь и о Тэмуджине. По его словам выходило, что Тэмуджин унаследовал
от отца и внешность, и храбрость, и разумность, и весь огромный улус; что
он может, как и в свое время Есугей-багатур, повести за собой много
отважных воинов. Слушая его, Тэмуджин помрачнел. Получилось, что,
умалчивая о незавидной доле своей, он обманул хана, вовлек его в большую
ложь. Если это обнаружится, их изгонят из юрты с бранью и хохотом. А не
изгонят, как просить у хана подмогу - ему, <владетелю> улуса отца? Себя
перехитрил, худоумный! А тут еще проклятые гутулы жмут, ноги горят и ноют
так, будто не мягкая кожа облегает их, а раскаленное железо.
Едва дождался окончания ханской трапезы. Вернулся в юрту мрачный, злой
на себя. Стянул гутулы, с ненавистью бросил к порогу, не снимая халата,
лег в постель.
- Такая одежда один раз в жизни достается.- Бэлгутэй подобрал гутулы,
стряхнул с них соринки, поставил на место.- Ее беречь надо...
Тэмуджин швырнул ему в лицо шапку, отвернулся к стене. В чем его
ошибка? В чем? Все, кажется, сделал обдуманно, правильно. Иначе делать
просто нельзя. Но хан... Не пустоголовый же он! А может, здесь есть тайный
умысел! И Нилха-Сангун не идет. Хоть что-то бы выведать у него. Да где
там... Сын хана совсем не простак...
Нилха-Сангун пришел только утром. Снова повел их в юрту отца. Хан
угостил их лепешками из пшеничной муки, рисовой кашей с кусочками жареной
баранины и чаем. Вся эта диковинная еда показалась Тэмуджину пресной и
безвкусной.
- Ты почему не ешь?- спросил хан.
- Отец, моя душа омрачена. Ты вчера не по заслугам возвеличил меня. Я
был бы счастлив ястребом кидаться на твоих врагов, верным псом лежать у
порога твоей юрты. Но то, что добыл своей доблестью мой отец, расхищено
зловредными ненавистниками и завистниками. Могу ли я думать о чем-то
другом, пока не верну улус родителя?
Говорил Тэмуджин не подбирая слов. Он спешил обезопасить себя от
обвинений и заставить хана поверить в чистоту намерений.
Рука Тогорила стиснула крест, серебряная цепочка натянулась так, что
тронь - зазвенит.
- Твоя откровенность похвальна. Но твои слова можно понять и так: не
хочешь быть рядом со мной.
- Хан-отец, если бы я мог!
- Ладно, верю.- Его взгляд остановился на лице Тэмуджина.- Хочу
верить. Так же, как верил твоему отцу. Ты еще молод и не знаешь, как
велика цена настоящей верности. И какое счастье говорить с человеком без
хитроумия и лукавства. С твоим отцом мы говорили так. С нойонами я говорю
иначе. Вчера, возвеличивая тебя, я напомнил им время, когда изменники и
отступники поплатились головой. Твой отец помог покарать предателей. Он
погиб, и они были рады. Я им напомнил: сын его жив, и он считает меня
своим отцом. Ты думаешь, я поступил неправильно?
- Моя ненависть к двоедушным беспредельна! Но меч мой короток и в
колчане мало стрел,- сказал Тэмуджин.
Он сказал это с такой глубокой горечью, что лицо хана Тогорила
смягчилось, подобрело.
- Ничего... Вижу, ты прям, не увертлив. Это - ценю. Меч твой будет
длинным, колчан полон стрел. Я помогу тебе вернуть все, что отняли
бесчестные люди. Оплачу свой долг. Но немного обожди. Давят на мой улус
найманы. Мир, которого мы так долго добивались, был нарушен, едва уехал
отсюда Коксу-Сабрак. Не успела расправиться трава, примятая копытами его
коней, как найманы разгромили один из моих куреней. Сейчас нам очень
трудно. Правда, великий Алтан-хан китайский готов прислать своих воинов.
Но придут они сюда налегке, а уйдут, сгибаясь от добычи. Возьмут ее не
копьем в улусе найманов, а в моих куренях. Никто нам не поможет, Тэмуджин,
если оставим друг друга в беде. Надейся на меня. Подымешься - мы будем
ходить в походы стремя а стремя, и не страшны станут ни татары, ни
меркиты, ни найманы.
Тэмуджин вбирал в себя его слова, как иссохшая земля капли росы. Он
чувствовал: все сказанное ханом - правда. Уже одно то, что этот большой и
сильный человек открылся ему, было порукой надежности его обещаний. Но он
чувствовал и другое. Поддержка хана, какой бы великой она ни была, мало
что изменит, если он не сумеет перетянуть на свою сторону соплеменников.
Шаман все-таки был прав.
Теперь он знал, что надо делать, и заспешил домой.
Холодный осенний ветер пригибал рыжую траву к подмерзшей земле. Серые
облака катились по линялому небу. Тэмуджин плетью подбадривая коня,
нетерпеливо вглядывался в безжизненную даль. Бэлгутэй скакал рядом. В
новой одежде он казался ловким, стройным, красивым. Видимо, сам чувствовал
это, сидел на лошади лихо подбоченясь, играл концом повода.
- Доволен подарком хана?- спросил Тэмуджин.
- Конечно! Наши братья от зависти позеленеют. Тэмуджин, если Хасар
вздумает отобрать халат, ты заступишься?
- Хасар не отберет. Халат и все другое заберу я. Всю одежду - твою и
мою - я подарю нукерам.
- Каким... нукерам?
- Боорчу и Джэлмэ. В этой одежде они поедут по куреням. Пусть все
видят - хан кэрэитов с нами. Пусть все знают - для верных людей я ничего
не жалею.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
I
Зимой жизнь в степи замирает. Спасаясь от губительных вьюг, откочевали
к лесам и горам люди, на юг улетели птицы, на север ушли табуны дзеренов,
в забитых снегом норах глубоко под землей уснули суслик>? и тарбаганы,-
пусты необозримые просторы: нетронутые сугробы холодно мерцают под
негреющим солнцем, изредка, не оставляя следов на укатанном ветрами насте,
рыжей тенью промелькнет лиса, тоскливо пролает тощий корсак - и снова ни
звука, ни движения. Но нередко в степь врывается злой ветер - шурган, и
тогда снежная пыль закрывает и солнце, и само небо, шорох, свист, вой,
стоны катятся над равнинами, и горе всему живому, застигнутому шурганом в
пути.
Зима приносит в курени покой. Прекращаются войны племен, разбойные
налеты лихих людей. Зима - пора охоты. В избранный шаманом счастливый день
мужчины садятся на коней и, разделившись на два крыла, начинают облаву.
Чем крупнее племя, тем больше стрелков-загонщиков может оно выставить, чем
обширнее будет пространство, охваченное облавой, тем богаче добыча.
Вереницы всадников пересекут долины и перевалы, два крыла сомкнутся в
заранее определенном месте и станут уже не крыльями, а словно бы огромным
арканом. Он будет сжиматься все туже, и пугливо замечутся захлестнутые им
косули, изюбры, лоси, угрожающе захрюкают свирепые кабаны, молча припадая
к снегу, станет искать лазейку волчья стая. Когда аркан стянется совсем
туго, в круг въедет нойон племени и начнет метать стрелы. Он будет бить не
спеша, на выбор. Истоптанный снег обагрится горячей кровью... Потом
настанет черед показать свою ловкость и силу родовитым сайдам. А нойон
сядет у жаркого огня, примет из рук нукера горячую, еще трепещущую печень
косули, посыпанную крупинками соли, будет неторопливо есть и смотреть на
охотников. И не придет нойону в голову, что его время уже истекло.
...Зимовал Тэмуджин в степи. Юрты поставил в неглубокой лощине - все
какая-то защита от ветров. В очагах ни днем, ни ночью не гасли огни, но,
если поднималась пурга, ветер уносил тепло и становилось так холодно, что
коченели руки и ноги. Мать, Борте, Хоахчин простуженно кашляли, братья
уговаривали его перебраться в Хэнтэйские горы. Но Тэмуджин не хотел даже
разговаривать о перекочевке. Он знал: зимняя степь охраняет его семью
лучше целого тумена воинов.
Сам в эту зиму дома бывал редко. То втроем - он, Боорчу, Джэлмэ,- то
поодиночке пробирались в курени, уговаривали людей, которые когда-то были
под рукой отца, покидать своих нойонов, звали к себе, не скупясь на
посулы. Их и принимали, и слушали охотно, потому что перед ними всегда шел
шаман Теб-тэнгри, а он умел внушить людям, где их ждет благополучие, где
невзгоды и страдания. Однако и возвещенная шаманом воля вечного неба, и
щедрые посулы не могли сдвинуть людей с места. Слушали, согласно кивали
головами, но, когда приходило время сделать выбор, отвечали одно и то же:
<Подождем>. Лишь немногие, те, кому нечего было оставлять в курене и
нечего взять с собой, соглашались идти к Тэмуджину. Но у него не было ни
лишней еды, ни одежды, ни коней, ни оружия... Приходилось отвечать:
<Подождите>.
Он был уверен, что скоро все переменится. Устали люди от бесконечных
усобиц, многие злы на своих нойонов, не способных защитить ни кочевий, ни
домашнего очага, ни самой жизни. Люди во всех куренях думают одинаково, и,
если он сумеет показать, на что способен, они пойдут за ним.
Поначалу он въезжал в чужие курени с большой опаской, чаще всего
глубокой ночью, но постепенно страхи прошли. Люди, даже не во всем
согласные с ним, не думали выдавать его. Он осмелел настолько, что, узнав
от Наху-Баяна, отца Боорчу: Таргутай-Кирилтух отправился на большую
охоту,- решился навестить главный курень тайчиутов. Осторожный Джэлмэ
отговаривал:
- Если в курене оставлен крепкий караул, нас схватят.
- Крепких караулов зимой никто не оставляет. А курень Кирилтуха со
всех сторон защищен другими куренями тайчиутов. Так что караула там,
наверное, совсем нет.
- А зачем тебе это, Тэмуджин?- спросил Боорчу.- Кого там повидать
хочешь? Шаман же говорил...
- Ты считаешь, я все время буду думать головой шамана?- оборвал друга
Тэмуджин.- Едем!
День был серый. Низко над землей висели плотные облака, в открытых
местах мела поземка. Снежные струйки текли по сугробам, врывались в лес и
увязали в кустарниках. Тэмуджин, Боорчу и Джэлмэ ехали по краю леса: тут
их труднее было заметить. Впереди, как всегда, Джэлмэ. В левой руке ремни
поводьев, в правой - лук. При малейшей опасности он не замедлит пустить
его в ход, Боорчу держится позади Тэмуджина, он зорко смотрит по сторонам.
С этими парнями он чувствует себя спокойно в любом месте. Их врасплох не
застанешь, оробеть не заставишь.
Под копытами скрипел снег, потрескивали сухие ветки и сучья. Ехали по
знакомым с детства местам. Где-то по правую руку осталось урочище Делюн
Болдог. Там он родился, там прошли самые счастливые детские годы. Юрты
обычно стояли на возвышении недалеко от озера. Солнечным утром, щурясь от
света, бежал он по тропинке к воде. Роса холодила босые ноги. Из-под
берега, заросшего осокой и редкими камышами, взлетали утки. Сделав круг,
они садились на середину озера у круглого, как шапка, островка, и ровная
блестящая гладь воды взламывалась, от островка к его ногам бежали пологие
волны. Такие же волны разбегались кругами, если он бросал в воду камень.
Противоположный берег, заросший кустами ивняка и темными елями, оставался
в тени, оттуда плыли клочья белого тумана, огнем вспыхивали на солнце и
медленно таяли.
За юртами вольно, не теснясь, стояли могучие сосны. Вокруг стволов на
земле лежали ершистые шишки. Босиком ходить под соснами было плохо - шишки
больно кололи ноги. Вечером, когда садилось солнце и в воздухе начинали
звенеть комары, он любил кидать шишки в огонь. Они ярко, с треском
вспыхивали, чешуйки сначала чернели, круто заворачивались, потом
раскалялись, и шишка становилась похожей на сказочный огненный цветок.
Делюн Болдог... Его родовое кочевье. Там он впервые сел на коня,
впервые натянул лук. Сейчас Делюн Болдог чужой. И озеро, скованное льдом,
и сосны, и его тропа, скрытая снегом,- все принадлежит другим людям...
Джэлмэ натянул поводья. Слева открывалась узкая долина, свободная от
деревьев и кустарников. На южном косогоре табун лошадей копытил снег,
добывая корм. Людей не было видно, но вдали из-за сопки поднимались дымки.
Там был курень Таргутай-Кирилтуха.
Лесом обогнули долину, подошли к куреню на три-четыре полета стрелы. Он
стоял в глубокой котловине. Сверху хорошо была видна большая белоснежная
юрта Таргутай-Кирилтуха, замкнутая в кольцо юрт поменьше - в них жили его
родичи и нукеры. Внешнее кольцо составляли разношерстные юрты пастухов и
рабов - боголов. Просторная площадь перед нойонской юртой была пустынна, у
коновязи топталось на привязи пять-шесть неоседланных коней. Значит,
кто-то из мужчин все-таки есть. Иного Тэмуджин не ждал. Не оставит же
Кирилтух курень совсем безнадзорным. Он покосился на Боорчу, на Джэлмэ -
знают ли они, какой подвергаются опасности? Джэлмэ теребит тетиву лука,
она отзывается тихим звоном, и хмуро пошевеливает широкими бровями,
поседевшими от налета инея. Боорчу неотрывно смотрит на курень и
машинально подергивает себя за кончик правой косички, вылезшей из-под
лисьего малахая. Да, они все понимают. Может быть, только страх меньше,
чем ему, холодит их нутро, они плохо знают, что будет с ними в случае
неудачи. А он знает... И все-таки не повернет назад. Он должен сделать то,
что задумал. Делаешь - не бойся, боишься - не делай!
С севера почти вплотную к юртам куреня подступали заросли кустарника.
Тэмуджин хотел было проехать ими, но передумал. Заросли низкие, редкие,
всадников они не скроют. Лучше ехать по открытому месту. Это не вызовет
подозрений. Увидев их, тайчиуты скорее всего подумают - свои.
Так и вышло. Ни на подъезде к куреню, ни в самом курене на них никто не
обратил внимания. У белой юрты Кирилтуха Тэмуджин и Боорчу спешились,
передав коней Джэлмэ.
- Жди час и никого не впускай в юрту,- приказал Тэмуджин.
В это время полог юрты откинулся. Вместе с клубами теплого воздуха
появился Аучу-багатур. Увидев перед собой Тэмуджина, попятился.
- Не ждал?- с напускной приветливостью спросил Тэмуджин.- Было время -
ты искал меня. Теперь приходится искать тебя.
Он выдернул из ножен меч. Аучу-багатур отскочил и побежал мимо юрты.
Джэлмэ вскинул лук. Не попал. Аучу-багатур умело уворачивался от стрел,
кидаясь то в одну, то в другую сторону. Скоро он скрылся за юртами, и
оттуда донесся его злобный крик.
Джэлмэ выругался.
Боорчу с обнаженным мечом бросился в юрту. Следом за ним кинулся и
Тэмуджин.
В юрте были Улдай и несколько женщин. Они сидели вокруг котла с
дымящимся мясом, обедали. Боорчу пнул ногой котел, сгреб Улдая за воротник
шерстяного халата, плашмя ударил мечом по широкой спине.
- Встань, сын блудливой собаки!
Женщины завизжали, сбились в кучу. Улдай, выпучив от страха глаза,
поднялся, вытер о бока жирные ладони. Боорчу приставил к его брюху острие
меча.
- Сейчас Аучу-багатур приведет сюда нукеров. Если кто-то из них
выпустит хотя бы одну стрелу, ты умрешь. Прикажи своим женщинам, пусть они
идут к Аучу-багатуру и скажут: твоя драгоценная жизнь в его руках.
Улдай посмотрел на свой живот, на лезвие меча и, не поворачивая головы,
будто опасаясь, что любое его движение будет гибельным, проговорил:
- Идите и скажите...
Женщины гурьбой бросились к дверям. Тэмуджин остановил их.
- Передайте Аучу-багатуру еще вот что. Пусть все взрослые люди
соберутся сюда. Я хочу им сказать несколько слов.- Повернулся к Улдаю:-
Одевайся.
Сын Кирилтуха еле натянул на себя шубу - руки не слушались его От
полного лица отлила кровь, и оно стало желтее осенних листьев березы.
- Посмотри на него, друг Боорчу! И такие-то люди правят нашим народом!
Они стянули ему за спиной руки, вывели из юрты, бросили поперек седла
Джэлмэ. Тот без слов понял, что к чему, убрал лук в саадак, вынул нож,
приставил его к шее Улдая. Тэмуджин и Боорчу сели на коней, стали ждать.
Люди собирались за юртами, не осмеливаясь выйти на площадь.
- Подходите ближе!- крикнул Тэмуджин.
Несмело, с оглядкой люди стали приближаться. Мужчин было мало -
женщины, подростки, старики. Тэмуджин увидел Сорган-Шира. Его спаситель
благоразумно прятался за людскими спинами. Ни Тайчу-Кури, ни других людей,
которых он знал в лицо, здесь не было. Не показывался и Аучу-багатур. И
это тревожило. Не задумал ли чего черный пес Кирилтуха?
- Люди!- Тэмуджин привстал на стременах.- Вы удивляетесь, что я пришел
сюда. Я пришел к вам. Многие из вас были слугами моего отца. Силой,
угрозами вас принудили покинуть свою госпожу и мою мать. Я был мал и не
мог защитить ни ее, ни вас. Я сам, хотя род мой высок и знатен, как
строптивый богол, носил кангу. Небо помогло мне. И вот я снова здесь, но
уже свободный, с мечом в руках и без страха в сердце. Я говорю вам: пришла
пора возвращаться к своему природному господину. Я жду вас со стадами и
имуществом. Верность будет вознаграждена. Это говорю вам я, Тэмуджин, сын
Есугея.
Люди молчали. Он и не надеялся на отклик, более того - он знал, что
вряд ли кто в ближайшее время осмелится уйти от Таргутай-Кирилтуха. Цель у
него была другая. Слава о его дерзкой смелости станет гулять по куреням, и
воины, больше всего уважающие храбрость, крепко задумаются. Они рассудят
так: этот Тэмуджин далеко пойдет. Если он не убоялся среди бела дня
появиться у порога такого могущественного врага, как Таргутай-Кирилтух, то
что его может остановить на избранном пути?
А Аучу-багатура так и не было... И Тэмуджин ни на миг не забывал об
этом. Кончив говорить, он предупредил:
- Не вздумайте стрелять нам в спину. Улдай поедет с нами...
Из куреня он выехал первым. Ему было страшно. Но, чувствуя на себе
взгляды толпы, сидел прямо, ни разу не оглянулся. Лишь когда отъехали от
куреня на расстояние, недоступное для стрел, повернул лошадь. Джэлмэ ехал
следом, все так же прижимая нож к шее Улдая, Боорчу сидел в седле задом
наперед, держал в руках лук со стрелой. Тэмуджин полной грудью вдохнул
морозный воздух, сорвал с головы шапку, с силой хлопнул ею по колену,
засмеялся.
- Вот так! Боорчу, разворачивайся. Эти трусы вслед нам даже смотреть
боятся. Джэлмэ, убери нож. Ты совсем испугаешь бедного Улдая. Он наделает
в штаны. А домой придется возвращаться пешком.
- Разве мы его не прирежем?- спросил Джэлмэ.
- Смотри, какой кровожадный! Он мой родич-дальний, паршивый, а все
равно родич. Улдай, ты признаешь меня своим родичем?
- Признаю,- прохрипел Улдай.
- Видишь, признает. А кто же, друг Джэлмэ, проливает кровь своих
родственников?
На душе Тэмуджина было так радостно, что хотелось во все горло запеть
песню. Подняв лицо к серому небу, он улыбался, ловил губами редкие
пушистые снежинки, тихо падающие на землю.
- Посмотри-ка!- крикнул ему Боорчу.
От куреня отделились всадники и хлесткой рысью пошли следом. Это
Аучу-багатур. Надо уходить. Иначе они будут неотступно следовать за нами,
и одному небу известно, как все обернется.
- Джэлмэ, отпусти Улдая.
Улдай мешком свалился в снег, поднялся, остановился перед Тэмуджином с
опущенной головой. Рукояткой плети Тэмуджин за подбородок приподнял его
голову, наклонился с седла и, глядя прямо в глаза, сказал:
- Там скачут воины. Иди к ним навстречу и скажи, пусть повернут коней.
Если не сделаешь этого, следующая наша встреча закончится чуть иначе.
Понял?
- Да.
- Сделаешь, как я сказал?
- Да.
Тэмуджин ударил плетью коня и помчался вверх по долине. Джэлмэ, на ходу
доставая из саадака лук, обогнал его и занял свое место впереди. На
косогоре Тэмуджин оглянулся. Всадники сгрудились возле Улдая. Недолго
постояли на месте, затем трое вернулись в курень, а остальные поскакали за
ними. Этих было двенадцать человек.
- Ну, родич, и попадешься же ты мне!- пробормотал Тэмуджин. стискивая
зубы.
Кони у людей Кирилтуха были свежими, и расстояние быстро сокращалось.
Тэмуджин повернул к лесу. Здесь, в густом ельнике, остановились. От
лошадей валил пар, потные бока часто вздымались, и из ноздрей с хрипом
вырывалось дыхание. Тэмуджин достал лук и стрелу.
Всадники шли на лес без опаски. Впереди, размахивая плетью, скакал
Аучу-багатур. Три стрелы одновременно полетели из ельника. Копь под
Аучу-багатуром заржал и медленно осел на зад, свалился. Всадники
остановились, выпустили наугад несколько стрел, отошли, лишь Аучу остался
на месте. Прячась за павшим конем, он стрелял по ельнику, но тоже, видимо,
наугад.
А Тэмуджин и его товарищи снова погнали коней. Опять вышли в открытую
долину. Лес делал их слепыми, а здесь они видели погоню. Но как только
расстояние сокращалось до опасных пределов, сворачивали в лес. Нукеры,
наученные первыми выстрелами, теперь подбирались к лесу с
предосторожностями. Тэмуджин, пользуясь этим, часто и не останавливался
для стрельбы, уходил лесом, а когда нукеры догадывались, что засады нет,
он был уже далеко. Если бы не предательские следы на снегу, оторваться от
погони, скрыться было бы просто. А так оставалась одна надежда - ночь. Уже
вечерело, и снег, на счастье, стал падать все гуще. Но кони утомились. Все
чаще и чаще приходилось отбиваться от наседающих нукеров стрелами.
Уже в сумерках заскочили в реденький сосновый перелесок. Остановились.
Тэмуджин склонился с седла, подцепил ладонью снег, смял его в комочек,
поднес к пересохшему рту. И в этот момент стрела ударила его в горло. Он
вырвал ее, захрипел, захлебываясь кровью, повалился с коня. Боорчу
подхватил его на руки. Теряя сознание, услышал голос Джэлмэ:
- Бегите. Я их задержу.
Очнулся на снегу. Под толстым стволом дерева горел огонь. Возле него на
корточках сидел Боорчу. Рядом, понуро опустив головы, стояли два коня. С
черного неба густо валили крупные хлопья снега.
Его бил озноб, и трудно было дышать. В горле хлюпала кровь, каждый вдох
вызывал резкую, рвущую боль. Боорчу наклонился над ним.
- А-а, тебе стало получше...
Тэмуджин хотел спросить его, где Джэлмэ, но вместо слов из горла
вырвалось какое-то бульканье, и стало так больно, что он едва не впал в
забытье. Показал ему три пальца, потом два загнул, третий оставил.
- Хочешь спросить, где Джэлмэ? Так этого я и сам не знаю, я скакал с
тобой, пока кони совсем не стали. И все лесом. Снег хорошо идет, следы
скроет. Не найдут нас ни тайчиуты, ни Джэлмэ, если он еще жив. Я тут
нагрел камней, сейчас лечить тебя буду.
Боорчу вытолкал из огня раскаленную каменную плиту. Приподняв
Тэмуджина, положил его грудью на свои колени, так, чтобы лицо было над
плитой, и бросил на нее горсть снега. С шипением снег растаял. густой
горячий пар повалил от камня.
- Дыши. Тебе станет легче.
И верно, боль понемногу успокоилась, вдох уже давался легче, перестало
и знобить. Немного погодя из горла вышел сгусток крови. Он почувствовал
облегчение, слабость во всем теле и забылся тяжелым сном.
На другой день он уже смог держаться в седле, правда, с превеликим
трудом. Благополучно добрались до своего кочевья. Там их уже поджидал
Джэлмэ - живой и невредимый.
До конца зимы Тэмуджин провалялся в юрте. И это, возможно, спасло их.
Как узнали позднее, разъяренный Таргутай-Кирилтух повсюду разослал своих
людей. Утихомирился он только после того, как Теб-тэнгри распустил слух:
Тэмуджин откочевал к хану Тогорилу.
II
В гости к Чиледу пришел сотник Чильгир. Сел на войлок, скрестив под
собой ноги в легких чаруках, ощупал взглядом Каймиш, вздохнул:
- Хорошую жену тебе подарили. Мне вот никто не подарит.
Воротник засаленного халата Чильгира был расстегнут, виднелась грудь,
густо заросшая черной шерстью, волосы, не заплетенные в косы, нависали на
уши. <Опять с похмелья. Будет просить архи>,- подумал Чиледу.
- Ты бы съездил куда-нибудь и женился, если не можешь без жены.
- Хо! Ты когда-то ездил - привез?- Чильгир засмеялся.
Улыбнулся и Чиледу. Когда Чильгир смеется над другими, сам становится
смешным. Парень могучий, отчаянно смелый, но ума небольшого. Если бы
сейчас Чильгиру сказать, что Каймиш и не жена вовсе, он ни за что бы этого
не понял. Да что там Чильгир, если он сам себя до конца понять не в силах.
Он поклялся Каймиш быть братом для того только, чтобы не слышать ее воя и
визга. Но позднее в нем неожиданно пробудилось неведомое до этого желание
уберечь ее от горя и всяких превратностей, сделать счастливой. Никогда бы
не подумал, что в его зачерствевшем сердце сохранится столько тепла.
Длинными зимними вечерами он рассказывал ей о своей жизни, о неумершей
любви к Оэлун, и чуткое внимание Каймиш очищало его душу, как паводок
очищает от мусора пересохшее русло.
Он обещал Каймиш с наступлением тепла найти способ переправить ее к
тайчиутам, к Тайчу-Кури, которого она вспоминала чуть ли не ежедневно.
Прошла зима, в разгаре весна. Каймиш все чаще напоминает о его обещании. А
он с возрастающим беспокойством думает, о том времени, когда снова
останется один. Некому будет рассказать о сокровенном, не о ком заботиться.
- Почему бы тебе не подарить мне свою жену? Ты же мой друг...
Каймиш резала на доске вяленое мясо и, казалось, целиком была занята
своим делом, но он-то знал - слушает.
- А что, подарю.- Помолчав, добавил:- Если она сама этого захочет.
- Она захочет!- Чильгир молодецки выпятил оголенную грудь.
- Да? Каймиш, ты пойдешь к нему?
Отрицательно покачав головой, она глянула на Чиледу с таким укором, что
у того сразу пропала охота шутить.
Чильгир потускнел.
- Ладно... Налей архи, если так.- Немного погодя оживился:- Может
быть, ты ее продашь? Отдам саврасого коня вместе с седлом. Мало? Еще дам
халат из мягкой тангутской шерсти. Ему цены нет.
- Хватит!- прервал его Чиледу.- Не греми пустым барабаном.
- Не хочешь - не надо. Скоро пойдем на тайчиутов. И я добуду себе жену.
И снова этот невыносимый Чильгир сказал то, о чем при Каймиш лучше бы
помолчать. Тохто-беки, чтобы доказать свою верность уговору с татарским
нойоном Мэгуджином Сэулту, собрался ударить на тайчиутов. Чиледу
Намеревался остаться на этот раз в курене. Но теперь Каймиш покою не даст.
Так оно и вышло. Едва Чильгир убрался из юрты, она спросила:
- Ты возьмешь меня в поход?
Он отвел взгляд.
- Я еще не знаю, возьмут ли меня самого.
- Ты не хочешь, чтобы я вернулась домой?
Чиледу промолчал. Губы Каймиш задрожали. Она готова была расплакаться.
- Я тебе так верю, а ты хочешь обмануть меня?
Обмануть ее, конечно, не так уж трудно. Но что это даст? Порвется
душевная связочка, и станет Каймиш для него чужой. Сохранив ее здесь, он
будет еще более одиноким, чем до этого. Отодвинув колебания, хмуро сказал:
- Все будет так, как говорил. Не тревожься.
В поход выступили в первые дни первого летнего месяца. Триста всадников
под началом Тайр-Усуна, провожаемые толпой женщин я ребятишек, покинули
курень и направились на восход солнца. Чиледу с большим трудом удалось
получить разрешение нойона взять Каймиш с собой. Сейчас она все время
держалась рядом и старалась не попадаться на глаза Тайр-Усуну.
Первые дни, пока двигались по меркитским нутугам, воины пели песни,
много шутили и смеялись. Но начались земли тайчиутов, и строй воинов стал
теснее, умолк говор. Даже когда случайно звякали стремена или звенело
оружие, Тайр-Усун оглядывался, и в его выпуклых глазах всплескивалась
злоба. Конечно, их никто не мог услышать: далеко впереди, едва видные, шли
дозоры, от них не мог укрыться ни один человек, но таков был порядок в
походе, и Тайр-Усун строго взыскивал за самое малое нарушение.
Степь, еще недавно покрытая свежей зеленью, уже начинала блекнуть,
приобретая свой обычный серый вид. Из-под копыт коней поднималась легкая
пыль и долго висела над истоптанной травой. Все было для Чиледу не новым,
привычным. Но он смотрел на молчавших воинов, на сурового Тайр-Усуна так,
будто видел все это впервые. В голову вдруг пришла простая мысль - зачем
он здесь? Что он едет искать в чужих кочевьях? Есугея нет, и мстить
некому. Ему не нужны ни рабы, ни богатства, добытые в бою. Зачем же он,
захлебываясь от собственного крика, помчится вместе со всеми на мирные
юрты? На чью голову обрушится удар его кривой сабли? Может, это будет
Тайчу-Кури, жених Каймиш? Что толку творить одной рукой добро, если другая
тут же несет зло?
Ночевать остановились у пересыхающей речушки. Огней не разжигали. В
сумерках дозорные привели к Тайр-Усуну старика табунщика. Его руки были
скручены за спиной, голова на тонкой морщинистой шее подергивалась, из
разбитого рта по седой бороденке ползла кровь, Он опустился перед
Тайр-Усуном на колени.
- Не губи, великий государь! Сын убит, внуки маленькие...
- Далеко до куреня?
- Близко.
- Сколько времени будем идти?
- За полдня дойдете... Великий господин, у меня пять маленьких
внуков...
Тайр-Усун махнул рукой. Нукеры поволокли старика в сторону. Каймиш
вцепилась в руку Чиледу, глаза ее были раскрыты от ужаса. Слабый вскрик
старика оборвался. Нукеры вернулись. Один из них пучком травы вытирал
лезвие меча.
До полуночи Чиледу не спал. Лежал на подседельном войлоке, смотрел на
небо, усыпанное крупными звездами. Рядом всхлипывала Каймиш. Воины крепко
спали. Чей-то могучий храп раскатывался над степью. Недалеко пофыркивали
пасущиеся кони. Устало перекликались караульные.
- Посматривай! Посматривай!
Чиледу тихонько толкнул Каймиш, взвалив на свою спину ее седло, пополз
в степь. Рядом на четвереньках ползла Каймиш.
В высоких кустах дэрисуна стоял на привязи се конь. Чиледу заседлал
его, тихо сказал Каймиш:
- Сначала поезжай шагом. Минуешь поворот реки с подмытым берегом -
можешь скакать. Ну, пусть духи-хранители оберегут тебя.
Он подхватил ее под мышки, посадил на коня. Каймиш припала к гриве
скакуна, тронула повод. Скоро она растворилась в темноте. Чиледу постоял,
прислушиваясь, со страхом ожидая тревожного вскрика караульного. Но все
обошлось... Он возвратился на свое место опять ползком. Заснуть так и не
смог. Мягкая печаль давила на сердце.
Задолго до рассвета Тайр-Усун поднял воинов. Он хотел напасть на курень
на рассвете. Но едва развиднелось, от передового дозора отделился всадник,
сломя голову помчался назад. Он сказал, что навстречу движется не менее
пяти-шести сотен тайчиутских воинов. Тайр-Усун круто повернул в сторону,
стал уходить. Тайчиуты неотступно шли следом. Только на другой день
удалось оторваться от преследования. В глухом урочище сделали дневку, дав
передохнуть лошадям. Новые попытки внезапно напасть на один из куреней
были столь же безуспешны. Тайчиуты не дремали. Всем стало понятно: надо
возвращаться. На Тайр-Усуна было страшно смотреть - весь почернел от
бессильной ярости.
На обратном пути вышли к истокам Керулена. Светлая родниковая вода
резво бежала среди замшелых камней. Чиледу ехал с дозорными. Напоив коня,
он поднялся на крутую сопку, поросшую колючим золотарником. За сопкой был
редкий сосновый лес, в него длинным языком врезалась ровная узкая полоска
степи. В конце этой полоски стояли две юрты. Рядом паслись кони. Солнце
только что взошло. Роса на траве еще не обсохла, искрилась цветными
огоньками.
У юрт его заметили. Забегали, засуетились люди. Чиледу надел на копье
шапку, поднял ее и дал своим знать: <Вижу людей!> Дозорные, а за ним и все
воины устремились к сопке. Он ударил коня и поскакал к юртам. Там его не
стали ждать. Вскочив на коней, бросились в разные стороны, в спасительный
лес. Он стал править наперерез. Не успел. Люди скрылись за деревьями.
Чиледу увязался за последним всадником. Ветви деревьев хлестали по лицу,
по рукам, но он гнал и гнал коня. Лошадь под всадником не очень резвая,
скоро станет. Только бы не упустить из виду. Настиг его на небольшой
полянке, поднял копье, целя в узкую спину, и тут увидел: на голове
всадника низкая шапочка вдовы - женщина! Обошел ее с левой стороны, вырвал
из рук поводья, остановился. Исхлестанное ветвями, в кровоточащих
царапинах лицо женщины исказилось от злости. Она плюнула на него,
соскочила и побежала пешком. Он кинул ей под ноги аркан. Женщина упала
ничком в траву. Ее узкие плечи вздрагивали. Чиледу спешился, древком копья
толкнул ее в спину.
- Подымайся!
Женщина села.
- Я не пойду. Лучше убей меня, собака!
Вглядываясь в ее лицо, он опустился перед ней на колени.
- Оэлун?!- Схватил ее за руки, тряхнул.- Это ты, Оэлун? Посмотри мне в
лицо, Оэлун! Неужели не узнаешь? Это я, Чиледу!
Она вздрогнула, отшатнулась.
- Ты?
- Я, Оэлун, я!
- Ты очень изменился. Я бы тебя не узнала.
- А вот я узнал сразу.
- Потому-то и хотел насадить меня на копье?- Горестная усмешка дернула
ее губы.
Он смущенно крякнул, сел рядом, обхватив руками свои колени, смотрел на
нее сбоку и удивлялся - как это он ее узнал? От прежней Оэлун - теперь
видел - почти ничего не осталось. У губ, когда-то ярких, улыбчивых,
залегли глубокие скорбные складки, вокруг глаз сеточка тонких морщин. Вот
голос остался прежним. По голосу он и узнал ее. Бедная Оэлун! Совсем она
не похожа на жену родовитого нойона. Халат, много раз чиненный, с обитыми
кромками рукавов, маленькие руки загрубели от черной работы.
- Тебе живется трудно?
- Сейчас стало легче. Раньше было трудно.
- А мне и сейчас трудно, Оэлун. Я до сих пор не забыл тебя.
- И напрасно. Стоит ли держать в памяти сон, жить им...
- Оэлун, я нашел тебя... Мы снова будем вместе. Остаток дней мы
проживем счастливыми.
- Нет, Чиледу, ты пришел слишком поздно. Можно потерять шапку,
вернуться с полдороги и подобрать. Но не счастье...
- Нет, нет! Мы уедем с тобой от всех людей. Будем жить друг для друга.
Я осушу твои слезы. Я стану работать за себя и за тебя...
Чиледу говорил торопливо и с отчаянием осознавал, что его слова легки,
невесомы, они ни в чем не убедят Оэлун. Хуже того - чем больше говорил,
тем несбыточнее казалось все, что он ей предлагал.
- Ты все такой же,- сказала она, и на мгновение лицо ее просветлело.-
А я уже другая. У меня дети. Я живу их думами.
- Пусть и твои дети будут со мной!
- Они - дети Есугея.
Тремя этими словами она как бы отодвинула его от себя, от того мира, в
котором жила. И он понял, что разделяют их не только годы.
Оэлун подняла голову, прислушалась. В той стороне, где остались юрты,
было шумно.
- Они не поймали моих сыновей?
- Думаю, что нет. Если ловкие ребята.
- Они ловкие.- В ее голосе прозвучала гордость.
В их сторону, переговариваясь, ехали воины. Оэлун встала.
- Я твой пленник?
- Нет, Оэлун. Это я твой вечный пленник.
- Не надо об этом, Чиледу. Прощай. Благодарю за все.
Шершавой ладонью она провела по его руке, сжимавшей копье, неожиданно
легко вскочила в седло и уехала.
Почти сразу вслед за этим на поляну выскочили три воина. Один из них
уставился в ту сторону, где скрылась Оэлун.
- Там кто-то есть!
Чиледу испугался, что они кинутся в погоню.
- Я только что оттуда. Никого там нет. Ты молод, а молодому нередко
любой куст врагом кажется.
Воин смутился.
У брошенных юрт меркиты сделали привал. Зарезали оставленную корову,
варили мясо. Тайр-Усун сидел у юрты на седле, с презрением смотрел на двух
женщин. Одна была уже в годах, одетая в старый, засаленный халат, другая
молоденькая, круглолицая, в красном номроге и мягких сапожках. Меж ними
стоял Чильгир и крепко держал их за руки.
- Вот, поймал!
Чильгир был горд и важен, будто привел не беззащитных женщин, а
багатуров или знатных нойонов и будто в этом состояла главная цель похода.
- Кто такие?- спросил Тайр-Усун.
- Это служанка, рабыня.- Чильгир приподнял руку пожилой,- Она из
земель Алтан-хана китайского. А это хунгиратка.- Поднял руку молодой.- Она
жена старшего сына Есугея. Я своими руками изловил их.
- Всем ведомо, какой ты храбрец!- криво усмехнулся Тайр-Усун.- Ты
ждешь награды?
- Да. У меня нет жены. Пусть молодая останется у меня.
- Бери обеих.- Тайр-Усун пренебрежительно махнул рукой.
Лицо Чильгира расплылось в довольной улыбке. Не выпуская женщин из рук,
он низко поклонился нойону. Жена сына Есугея только тут поняла, какая
участь ее ожидает...
