Исай Калашников. Жестокий век. Гонимые
страница №6
...кровь наших братьев.- При чем тут я?
- Как при чем? Дай тебе волю - лучше других будешь!
- Уж таким, как Таргутай-Кирилтух, не буду!
- А каким? Сам не знаешь. Бери молот.
Вечером, как всегда, Тэмуджин собрался идти к Аучу-багатуру. Кузнец не
пустил его. Утром Аучу сам приехал в кузницу, спросил:
- Почему не пришел?
- Ты у меня спрашивай,- сказал кузнец.- Ты его дал мне, я за него
отвечаю. Будет ходить взад-вперед. Работать надо, а он будет ходить.
- Ладно,- милостиво согласился Аучу,- держи его в строгости.
- Нет, беличьим хвостом по щекам гладить буду!
Аучу-багатур засмеялся.
- Мне говорили: ты учишь его так, что весь курень слышит. Так делай и
впредь.
- Без тебя знаю!
Тэмуджин готов был поклониться старику в ноги: он избавил его от
ежедневных унизительных разговоров с Аучу-багатуром и Улдаем. Но он не
поклонился, даже не поблагодарил, вместо этого вечером остался в кузнице
и, превозмогая усталость, махал молотом, овладевая умением бить точно,
соразмерять силу удара. Ему не хотелось, чтобы кузнец считал его никуда не
годным и ни на что не способным.
Джарчиудай оценил его старание, ругался реже, хотя был таким же вредным
и колючим. Но, как заметил Тэмуджин, кузнец и своих сыновей, особенно
Джэлмэ, не щадил. И всем от него доставалось. Он не стеснялся поносить и
Аучу, и самого Таргутай-Кирилтуха. Его суждения о людях были меткими и
злыми... Здесь Тэмуджин начал понимать, что его собственные суждения о
жизни, о людях были слишком уж простенькими, детскими. Давно ли он любил
всем напоминать с заносчивостью: <Я - сын Есугея!> Тут, под суровым
взглядом Джарчиудая, подобные слова застревали в горле. Тут эти слова
ничего не стоили.
И чем глубже он понимал всю непростоту жизни, зависимости людей друг от
друга, тем сильнее хотелось вырваться отсюда. Ни днем, ни ночью не
оставляли его мысли о побеге, и тоска о родных, о воле давила на сердце
тяжелее, чем колодка на плечи.
XI
Теплый ветер великой Гоби слизал снега, и на склонах щебнистых сопок
заголубели цветы ургуя, в низинах, прогретых солнцем, просеклась молодая
трава; среди метелок седого дэрисуна, обтрепанного зимними буранами, бойко
шныряли суслики; высоко в небе, чуть пошевеливая крыльями, парили коршуны,
сытые, равнодушные к легкой добыче; от озера к озеру по извечным путям
тянулись несметные стаи перелетных птиц, и вечерние сумерки гудели от шума
крыльев, гогота, кряканья, посвиста; табунные жеребцы, зверея от ревности,
носились по степи, отгоняя от кобылиц бродячих соперников; налив кровью
глаза, взрывая копытами землю, бодались быки; звенели первые, редкие еще
комары. И эти звуки, и запахи ветра великой пустыни беспокойно-томительной
радостью входили в душу Тайчу-Кури.
В стороне от куреня, у родника, выбегающего из леса, стояла одинокая
юрта. Тайчу-Кури направился к ней. Он был бос, и ступни ног, привыкшие за
зиму к обуви, покалывала сухая трава, но до чего же хорошо было идти вот
так, ощущая подошвами траву и прохладу сырой земли.
Он уже подошел к юрте, когда из-за нее, злобно лая, вылетел тощий пес,
рванул Тайчу-Кури за штаны. Лягнув собаку пяткой в бок, Тайчу-Кури
бросился в сторону, но она снова вцепилась в штаны Из юрты прибежала
девушка, закричала на собаку, и та, опустив хвост, повизгивая, потрусила в
сторону.
- Укусила?- Девушка остановилась рядом с Тайчу-Кури.
- Нет. Только вот штаны...
Тайчу-Кури выставил вперед правую ногу. Ветхие, много раз чиненные
штаны из козьей кожи были разорваны от колена до низа. Девушка засмеялась.
Один верхний зуб у нее был с заметной щербинкой, от этого она показалась
Тайчу-Кури некрасивой. На ней был халат из дешевенькой ткани, с засаленным
подолом и обтрепанными рукавами.
- Ты идешь к нам?- спросила девушка.
- Да, мне нужен хозяин этой юрты.
- Он мой дедушка. Но его сейчас нет, тебе придется подождать. А пока
давай я зашью штаны.
- Мне их снять?
- Вот еще!- Девушка покраснела, пошла в юрту.
Тайчу-Кури тоже покраснел, поняв, что сказал глупость. И ему: стало
весело от этой своей глупости. Покрутил головой, сел на березовый обрубок
у входа в юрту. Девушка принесла нитки из сухожилий, иголку, стала перед
ним на колени,-принялась за работу. Он смотрел на ее тонкие, проворные
пальцы с выпуклыми ногтями, на неровный пробор в гладко зачесанных
волосах, на розовые уши, и 'ему вдруг захотелось сжать в руках ее пальцы,
слегка подергать за уши или за волосы. Но он боялся, что девушка может
рассердиться, и сидел неподвижно.
- У тебя есть отец?- спросил он.
- Нет. Его убили татары.
- А мать?
- Мать увели в плен меркиты.
- Кроме дедушки, у тебя никого нету?
- Никого...
- А у меня есть мать,- сказал Тайчу-Кури и, подумав, что это звучит
хвастливо, поправился:- У меня, кроме матери, тоже никого нет. Мой отец
тоже был воином Есугей-багатура, но его убили не татары, а нукеры
Таргутай-Кирилтуха.
Он замолчал, положил руку на ее голову, провел по волосам.
- Ты чего?- Она подняла голову, в черных блестящих глазах было
удивление.
- У тебя волосы гладкие-гладкие. Ты их маслом смазываешь?
- Нет, они сами по себе такие.
- А у меня жесткие. Прямо как на хвосте у быка.- Он наклонился, взял
ее руку и приложил к своей голове.
- И верно,- сказала она, убирая руку.- У кого волосы жесткие, у того и
характер жесткий...
- А я не знаю, какой у меня характер... А у тебя?
- И я не знаю.-Она откусила нитку, провела ладонью по шву.- Ну вот,
опять как новые.
Улыбнулась лукаво. Ее лицо с широко расставленными глазами и маленьким,
чуть вздернутым носом на этот раз нисколько не портил зуб со щербинкой.
Тайчу-Кури стукнул девушку по плечу, со смехом сказал:
- Сколько времени сидим с тобой, а я даже не спросил, как твое имя.
Ну, скажи, не дурак ли?
- Меня зовут Каймиш.
На пригорке среди редких осин показался старик с вязанкой тонких палок
за спиной. Пес вертелся вокруг него, прыгал, весело крутил хвостом. Каймиш
побежала навстречу деду, взяла у него вязанку, взвалила на свои плечи.
Тайчу-Кури только сейчас вспомнил, что пришел сюда по делу, встал, сдержав
вздох, сказал:
- Меня послал сын Таргутай-Кирилтуха Улдай. Он велел тебе сделать для
него сто стрел.
Дед равнодушно посмотрел на Тайчу-Кури, ничего не ответил. Он был очень
стар. Худое, с выпирающими скулами лицо изрезали морщины, редкие волосы
усов и бороды были уже не белые, а желтые, как прошлогодняя трава. И
халат, и гутулы на нем тоже были старые, в заплатах. Он устало присел на
березовый обрубок.
- Садись, парень. Или торопишься?
Тайчу-Кури сел. Солнце склонилось к закату, тени от сопок и юрт легли
на степь длинными полосами, в синем небе висело облачко с золотым боком.
Пес подошел к старику, положил голову на его колени, розовым языком лизнул
руки, оплетенные темными узловатыми жилами.
- Сделаю я стрелы Улдаю,- сказал старик.- Попробуй не сделать!
Каймиш разожгла возле юрты огонь, стала готовить ужин. Старик достал из
вязанки березовую палку, прижмурив один глаз, внимательно осмотрел -
прямая ли, начал сушить над огнем.
- А мне можно?- спросил Тайчу-Кури: ему очень хотелось быть полезным
старику.
- Попробуй. Только у тебя ничего не получится. Стрелу сломать,
потерять ничего не стоит. А сделать... Вот полдня проходил, а сколько
палок срезал? Штук двадцать, не больше. Палка должна быть без сучьев, с
прямослойной древесиной. Хорошее древко стрелы получается из березы. Еще
лучше - из степной карганы. Но за карганой надо далеко ходить, а у меня
сил маловато.
- Ты покажи, какие палки нужны,- сколько хочешь нарежу. Мне это ничего
не стоит...
- Спасибо. Ты добрый парень.- Старик поворачивал палку над пламенем, и
она дымилась, шипела.
- А почему на солнце не сушишь?- спросил Тайчу-Кури.
- Огонь лучше. Стрела, высушенная на огне, будет прямой и гибкой.
Разговаривая со стариком, Тайчу-Кури все время поглядывал на Каймиш.
Иногда их взгляды встречались, и тогда Тайчу-Кури весело улыбался.
После ужина старик очистил палку от обгоревшей коры, тщательно срезал
все неровности, на одном конце сделал полукруглый вырез, другой заострил и
подогнал его к железному наконечнику.
- Готово?- спросил Тайчу-Кури.
- Нет, еще нет. Надо сварить рыбий клей и приклеить наконечник. И
оперение надо приклеить. Самое лучшее оперение получается из крыльев орла.
Но если нет орлиных, сойдут крылья лебедя, луня, вороны, даже сойки. После
всего этого древко стрелы надо зачистить так, чтобы оно было гладким и
блестящим, будто покрытое китайским лаком. Зачищает стрелы лучше, чем я
сам, моя внучка.
- Ты научил меня, дедушка...
- Научил, верно. Пальцы у тебя чуткие. Когда я был молодым, мои пальцы
тоже находили неровности, которые не видит самый острый глаз.
Стемнело. Тайчу-Кури пора было возвращаться домой, но идти не хотелось.
Старик словно угадал его мысли, сказал:
- Если хочешь, приходи к нам каждый день. Я буду учить тебя делать
стрелы.
- О, я очень-очень хочу научиться делать стрелы!-обрадовался
Тайчу-Кури.
Старик посмотрел на него, на внучку, морщинки собрались у смеющихся
глаз:
- Каймиш тоже хочет, чтобы ты научился. А, Каймиш?
Девушка опустила глаза, стала поправлять головни в огне.
- Ну, иди проводи парня, а то собака укусит.
В нескольких шагах от огня было так темно, что Тайчу-Кури не видел
Каймиш, только слышал ее ровное дыхание и шелест травы под гутулами.
- Я буду к вам приходить?- спросил он.
- Как хочешь. Только...- Она засмеялась.- Штаны покрепче надевай.
- Ничего, ты зачинишь?- тоже смеясь, ответил он,- Да и нет у меня
других штанов.
Он протянул руку, обхватил девушку за шею, притянул к себе. Но Каймиш
вырвалась, толкнула его и убежала. Он медленно пошел к огням куреня,
останавливался, смотрел на крупные звезды, на огонек у юрты старика и
чувствовал, как душа наполняется незнакомой для него радостью.
Дома его ждали гости. В юрте у очага сидели Сорган-Шира и шаман
Теб-тэнгри Мать упрекнула его:
- Где ты ходишь? Я уже хотела тебя искать.
- Я не теленок, мама, не потеряюсь.
- Тайчу-Кури, ты видишь Тэмуджина?- спросил Теб-тэнгри.
- Нет, с тех пор, как он работает у Джарчиудая, я его не вижу. Я к ним
не хожу. Этот кузнец очень сердитый. Вот старик, делающий стрелы, хороший
человек!
- Подожди, Тайчу-Кури,- остановил его Сорган-Шира, понизив голос.-
Теб-тэнгри приехал просить нас помочь Тэмуджину бежать отсюда.
- Помогать надо было раньше, пока жил у нас.
- Вот и я говорю то же,- сказал Сорган-Шира.- Теперь как поможешь?
Каждому своя жизнь дороже чужой.
Булган, сидевшая в стороне, поднялась, удивленно всплеснула руками.
- Да вы что? Разве Тэмуджин перестал быть нашим природным господином?
Разве его отец не оказывал милостей тебе, Сорган-Шира? Разве не в одежде
Тэмуджина вырос ты, Тайчу-Кури?
Теб-тэнгри, слушая Булган, одобрительно кивал головой.
- Так, так... Какие времена настали: женщина говорит языком мужчины, а
мужчина - языком женщины. Ты боишься за свою жизнь Сорган-Шира? А гнева
духов не боишься? Вы знаете, что мне Таргутай-Кирилтух угрожал вырвать
язык. Однако я пришел сюда, не испугался. Духи открыли мне: тот, кто будет
помогать Тэмуджину, обретет покровительство неба.
- Зачем так много говорить?- удивился Тайчу-Кури.- Помочь я всегда
готов. Только как поможешь? Подумать надо.
- Будем думать вместе,- сказал Теб-тэнгри.
Было уже очень поздно, когда они закончили разговор. Теб-тэнгри и
Сорган-Шира направились к юрте кузнеца Джарчиудая. Тайчу-Кури подождал,
когда в ночи стихнут их осторожные шаги, посмотрел в ту сторону, где была
юрта деда Каймиш. Там все еще мерцал слабый огонек.
XII
В шестнадцатый день первого летнего месяца на Ононе, как всегда,
проводились состязания борцов, стрелков из лука и скачки. А за два дня до
праздника меркиты напали на айлы пастухов Даритай-отчигина и Хучара,
разграбили юрты, угнали много скота, увели с собой десять молодых парней и
около двадцати девушек.
Нукеры Таргутай-Кирилтуха могли перехватить меркитов, отбить людей и
скот, но они не сделали этого.
Кузнец Джарчиудай, узнав, как все было, ругался целый день. В плен к
меркитам вместе с другими парнями попал его племянник, тоже умелый кузнец.
- Видишь, какие вы нойоны!- говорил Джарчиудай Тэмуджину.- Собаки,
когда волк нападает, вместе держатся, глупые овцы и те в кучу сбиваются.
Только вы можете стоять в стороне и даже радоваться, когда с других летят
клочья шерсти.
Тэмуджину было не по душе, что Джарчиудай говорит о нойонах вот так,
без разбору. Всех свалил в одну кучу и тут же, походя, причислил его к
ним. Заспорил и, разгорячившись, даже начал защищать Таргутай-Кирилтуха.
- Откуда тебе знать, почему он не напал на меркитов? А если сил не
хватило!
- Молчи!- прикрикнул кузнец.- Осилить меркитов ничего не стоило. Но
Таргутай-Кирилтуху это невыгодно. Твой дядя Даритай-отчигин того и гляди
уйдет из-под его власти. Что плохо для Даритай-отчигина, то на пользу
Таргутай-Кирилтуху. Вот и выходит: одного нойона грабят, другой радуется.
- Не может быть...
Джарчиудай не дал ему говорить, свирепо глянул в лицо, спросил:
- Почему ты здесь? Почему на твоей шее березовая канга? Почему тебя не
освободит твой дядя Даритай-отчигин или двоюродный брат Хучар? Или Алтан?
Или Сача-беки? Или Бури-Бухэ? Вон сколько у тебя родичей! А ты тут Надо
было не березовую - железную колодку надеть на твою шею, раз ты такой
малоумный!
Кузнец притронулся к тому, о чем в последнее время с растущей обидой
думал Тэмуджин. Почему его судьба безразлична для близких родичей? Или все
они такие, как Таргутай-Кирилтух? Да и кто такой Таргутай-Кирилтух? Тоже
человек одной с ним крови, тоже родич, хотя и не такой близкий, как
Даритай-отчигин, Хучар, Алтай, Сача-беки и Бури-Бухэ. Неужели родичи не
понимают, что, унижая его, Таргутай-Кирилтух унижает весь род? Верно
говорят: где поселилась робость, оттуда ушла гордость.
Перед праздником вечером к юрте Джарчиудая подскакал Аучу-багатур,
резко осадил коня, нетерпеливым жестом руки подозвал Тэмуджина.
- Рано утром вместе с Тайчу-Кури пойдешь на празднество. Будешь носить
дрова, воду, чистить котлы.
- Он будет помогать мне,- сказал Джарчиудай - Слуг у вас и без
Тэмуджина хватает.
- Но такой - единственный. Пусть те, кто заносится слишком высоко,
посмотрят на него и подумают, какая участь ждет их, если воспротивятся
воле Таргутай-Кирилтуха. А ты, кузнец, не суйся, когда тебя не спрашивают.
Что-то больно уж часто свое своенравие выставляешь. Доберусь и до тебя.
- Хотела лисица волком быть. Коня за хвост поймала, да зубы потеряла,-
пробурчал кузнец.
Шрам на лбу Аучу-багатура набряк, кожа на скулах натянулась. Но
Тэмуджин ничего этого не заметил. Он предвидел, как будут пялить на него
глаза любопытные и насмехаться недоброжелатели, стиснул зубы, замотал
головой.
- Не буду прислуживать! Это твое дело - ползать у ног
Таргутай-Кирилтуха.
Аучу-багатур поднял над головой плеть. Тэмуджин отскочил в сторону, и
под удар попал Джарчиудай. Ветхий, сопревший от пота халат на его плече
лопнул, но кузнец не сдвинулся с места, он будто окаменел, не мигая
смотрел на Аучу-багатура. Тот с бранью умчался. Кузнец плюнул ему вслед,
потер оголенное плечо.
- Так награждают нас нойоны за острые копья и звонкие мечи. Джэлмэ,
позови Сорган-Шира Поговорить надо...
Сорган-Шира часто захаживал к Джарчиудаю, они подолгу о чем-то говорили
наедине В последний раз разговор кончился спором. Сорган-Шира быстро вышел
из юрты, испуганно оглядываясь и вытирая пот с лысеющей головы. А
Джарчиудай долго после этого бубнил что-то под нос, сердито передергивал
косматыми бровями.
Когда пришел Сорган-Шира, кузнец пригласил его в юрту, закрыл за собой
полог. Тэмуджин вместе с Джэлмэ и Чаурхан-Субэдэем остались сидеть у огня.
В курене было шумно: люди готовились к празднику. Из степи подъезжали
всадники, тянулись повозки. У белых юрт Таргутай-Кирилтуха горели большие
огни, возле них толпились люди. Недалеко от куреня, там, где должны были
состояться состязания, тоже горели огни - их разожгли гости из дальних
куреней и айлов.
Тэмуджину вспомнился тот праздник, где он участвовал в скачках. Как он
радовался тогда красному халату, сшитому матерью, как не терпелось ему
помчаться на гнедом по зеленому лугу, каким счастливым он был, оставляя
позади наездников.
И там проклятый Таргутай-Кирилтух впервые зло, несправедливо обидел его
Если бы не он, угрюмый и безжалостный Таргутай-Кирилтух, его жизнь была бы
совсем иной.
- Ты возьмешь меня на праздник?- спросил у Джэлмэ Чаурхан-Субэдэй.
Но и Джэлмэ было не до него Он все время прислушивался к глухим голосам
в юрте, ему так хотелось узнать, о чем ведут речь отец и Сорган-Шира,
однако разобрать слова было невозможно, а тут еще мешает брат. Полазал ему
кулак.
- Вот тебе праздник! Неотвязный, как чесотка.
Джэлмэ встал и ушел от огня.
- А вот я, когда вырасту большим, буду всех маленьких ребят брать на
праздник,- с обидой в голосе сказал Чаурхан-Субэдэй.
Тэмуджин, вспомнив своих братишек, обнял мальчика, подумал вдруг, что
этот вечер, теплый, с яркими звездами над головой, с огнями в густой
темноте, возможно, последний в его жизни. Он не будет прислуживать гостям
Таргутай-Кирилтуха. Пусть лучше убьют. Если суждена такая жизнь, к чему
она?
От горестных дум, от жалости к себе хотелось плакать, и он все крепче
прижимал к себе худенькое тело Чаурхан-Субэдэя, не хотел, чтобы мальчик
видел слезы на его глазах.
Из темноты неслышно подошел Джэлмэ, наклонился к Тэмуджину.
- Они хотят, чтобы ты убежал домой.
Тэмуджин не сразу понял смысл его слов, а поняв, встрепенулся.
- Врешь?
- Пусть злые мангусы вынут и съедят мою печень, если вру! Ты должен
бежать, так они говорят.
И все равно Тэмуджин не поверил. Скорей бел-камень сам по себе треснет,
чем Джарчиудай станет думать о его побеге. Зачем ему рисковать своей
головой? Нет, Джэлмэ что-то напутал.
- А куда он побежит?- спросил у брата Чаурхан-Субэдэй.
- Молчи ты, настырный!- Джэлмэ стукнул его по спине.- Сболтни
где-нибудь!
- Тэмуджин, скажи ему, чтобы не дрался. Я не маленький, не сболтну.
- Не дерись, Джэлмэ. А ты, Субэдэй, конечно, не маленький, и ты никому
ничего не скажешь. Даже отцу.
Как хотелось бы Тэмуджину, чтобы Джэлмэ ничего не напутал! Он с
нетерпением смотрел на двери юрты. В узкую щель пробивалась полоска света,
голосов кузнеца и Сорган-Шира не было слышно. Они, видимо, стали говорить
совсем тихо.
Наконец Сорган-Шира вышел, настороженно огляделся и исчез в темноте.
Тэмуджин ждал, что Джарчиудай позовет его. Но он позвал Джэлмэ и
Чаурхан-Субэдэя.
- Ложитесь спать.
- А ты? А Тэмуджин?- спросил Джэлмэ.
- Мы пойдем в кузницу. У нас есть работа.
Кузнец правой рукой взял за воротник Джэлмэ, левой Чаурхан-Субэдэя,
впихнул их в юрту.
- Высунетесь - побью!- и опустил полог.
В кузнице Джарчиудай молча осмотрел железный запор на колодке, взял
клещи, молоток, вырвал штырь. Звякнув запором, колодка упала на землю.
Тэмуджин постоял, растирая шею, сделал шаг и чуть не упал, потеряв
равновесие без привычной тяжести на плечах. Сердце стучало гулко, неровно.
Неужели воля?
А Джарчиудай поднял колодку, протянул ее Тэмуджину.
- Возьми. Сейчас ты снова наденешь ее. Утром пойдешь на праздник. Все
нукеры будут крепко выпивши. Лучшего случая для побега не дождешься. Когда
придет время, ты выдернешь штырь руками. Сорган-Шира приготовит тебе коня
и пищи на дорогу.
- Джарчиудай, ты хороший человек. Я этого никогда не забуду!
- Сначала унеси ноги...
- Мне бы только вырваться в степь на коне!- Тэмуджин зажмурился,
тряхнул головой, пьянея от одной мысли о воле.
Ночью он почти не спал. Мысли бежали, как горный ручей по камням, он ни
на чем не мог сосредоточиться: то видел себя далеко от этих мест, среди
родных людей, то вдруг начинал бояться, что побег не удастся, его поймают,
будут бить, а может быть, даже лишат жизни. Едва в дымовом отверстии юрты
посветлело небо, он поднялся, осмотрел колодку, увидел небольшой скол в
том месте, где сидел штырь, замазал его пеплом и землей, чтобы никто не
заметил. Проснулся и Джэлмэ. Выскочив из юрты, он знаками позвал Тэмуджина.
- Ты убежишь сегодня. Я знаю.
- Опять подслушивал?
- Угу.- Джэлмэ протянул ему широкий короткий нож.- Возьми, пригодится.
За Тэмуджином пришел Тайчу-Кури, и они отправились к тому месту, где
должны быть состязания. Солнце только что взошло, над светлой лентой
Онона, над прибрежными тальниками поднимался теплый прозрачный пар, в
кустах щелкали и пели птицы. На месте празднества теснились телеги с
неразборными юртами, стояли походные шатры, курились дымки под котлами
Слуги готовили пищу, нойоны в окружении жен, детей сидели на войлоках,
жмурились от яркого солнца, зевали и лениво потягивались.
Прискакал Аучу-багатур, выбрал место для стоянки Таргутай-Кирилтуха, и
Тэмуджин вместе со слугами ставил юрты. Потом баурчи нойона заставил его и
Тайчу-Кури собирать сухие палки на дрова, чистить котлы, носить из реки
воду. Он не давал им никакой передышки. Когда начались состязания, им не
удалось посмотреть ни борьбу, ни стрельбу из лука, ни скачки. От грохота
барабанов, от криков многоголосой, горластой толпы в ушах Тэмуджина стоял
звон. Солнце поднялось высоко и пригревало все сильнее, колодка противно
скользила по мокрым от пота плечам; сейчас, когда Тэмуджин знал, что может
сбросить ее в любое время, она стала особенно ненавистной. И веселый шум
праздника вызывал в нем злобу.
После состязаний у юрт Таргутай-Кирилтуха собрались знатные гости,
начался пир. Среди гостей были и родственники Тэмуджина: Даритай-отчигин,
Хучар, Сача-беки, Алтан, Бури-Бухэ - все, как и он, потомки прославленного
Хабул-багатура, его прадеда, первого хана монголов. Перед ними стояли чаши
с вином и огромные деревянные блюда с мясом, а он, потный, в грязной и
рваной одежде, с позорной и тяжкой колодкой на шее, словно черный раб,
добытый копьем в чужих землях, прислуживает медлительному баурчи
Таргутай-Кирилтуха. И ему, и им, и всем гостям понятен смысл
происходящего. Отводит глаза Хучар; не сидит на месте, вертится, будто под
ним не мягкий войлок, а подстилка из ветвей шиповника, Даритай-отчигин;
хмурится коренастый крепыш Сача-беки; покусывает губы красавец Алтан;
недовольно сопит силач и забияка Бури-Бухэ. И только всегда насупленный
Таргутай-Кирилтух сегодня добродушен и приветлив. Для него Тэмуджин одна
из стрел, выпущенных в супротивников. Это стрела, он видит, попала в цель.
Что же, радуйся, Таргутай-Кирилтух! И вы, дорогие родственники, смотрите,
как унижают одного из вас, смотрите и помните.
Баурчи снова послал его за дровами. Он взял веревку, огляделся.
Пирующие заметно захмелели, на него уже не обращали внимания. И он
подумал, что больше сюда не вернется. Хватит. Будь что будет.
Вместе с ним пошел и Тайчу-Кури.
- Ты не ходи,- сказал он ему.
- Аучу-багатур приказал ни на шаг на отставать от тебя. Замечать всех,
кто попробует говорить с тобой.
- И все-таки останься.
Тайчу-Кури вытер потное лицо, посмотрел на солнце.
- До ночи еще далеко.
- О чем ты говоришь?- насторожился Тэмуджин.
- Просто так.- Тайчу-Кури простодушно улыбнулся.
Но Тэмуджин не поверил его простодушию. Он встревожился еще больше.
Если Тайчу-Кури догадался о его замысле, догадаются и другие. Надо бежать,
не теряя и мгновения.
В кустах он выдернул из колодки штырь, бросил ее в траву.
- Не надо, Тэмуджин!- забеспокоился Тайчу-Кури.- Рано еще.
- Не твое дело! Твое дело молчать.
- Ладно,- уныло согласился Тайчу-Кури.- Только ты свяжи меня и стукни
по голове колодкой.
Тэмуджин захлестнул веревку петлей на его ногах, связал за спиной руки
Тайчу-Кури встал на колени, опустил голову.
- Бей.
Он посмотрел на его голову с прямыми жесткими волосами и двумя вихрами
на макушке, отвернулся. Не мог он его ударить.
- Стукни, Тэмуджин. Хорошо стукни. Иначе мне смерть.
Пересиливая отвращение к самому себе, Тэмуджин поднял колодку и с силой
опустил ее на голову. Тайчу-Кури ткнулся в траву, застонал. Приподнялся.
От его лица отхлынула кровь, на бледном лбу дрожали крупные капли пота. Он
попытался улыбнуться.
- Хорошая шишка будет. На память. Беги. Пусть духи-хранители оберегают
тебя.
Тэмуджин пошел вниз по реке, в сторону куреня. В Ононе по колено в воде
стояли лошади, опустив головы и помахивая хвостами, под кустом, в тени,
сидели два нукера. Прячась за тальниками, Тэмуджин стал обходить
караульных. Но они его заметили, окликнули. Тэмуджин побежал. Воины
бросились за ним, но сразу же отстали. Это его не успокоило. Если они
наткнутся на Тайчу-Кури, сразу поймут, кто беглец, и тогда ему
несдобровать.
Так, видимо, и получилось. Вскоре он услышал за спиной стук копыт. Судя
по всему, за ним гналось множество всадников. Одни мчались следом по
кустам, другие - по степи, обходя его справа. Он побежал, не
останавливаясь и не прислушиваясь к погоне. Ветви хлестали по лицу, рвали
ветхую одежду. И вдруг тальники кончились. Впереди была открытая, чуть
всхолмленная местность с низкой, выгоревшей на солнце травой и редкими
метелками дэрисуна. Ни убежать, ни спрятаться. Слева плескалась река.
Тэмуджин бросился в воду, намереваясь переплыть на ту сторону, но тут же
понял, что не успеет, всадники сейчас будут здесь, закидают его стрелами
или пойдут вплавь, догонят, выволокут из воды, как рыбу тайменя.
Он вернулся к берегу. Ноги под водой нащупали корягу. Подсунув под нее
ступни, он присел, ухватился за ветку, подтянул ее к лицу. Сейчас, когда
над водой было только его запрокинутое лицо, погоня могла пройти мимо.
С шумом, словно ветер-бурелом, промчались по берегу всадники и
остановили коней за кустами. Они тоже поняли, что убежать по чистому месту
он не мог.
- Должен быть где-то здесь. Ищите. Не найдете - всех запорю!
По голосу Тэмуджин узнал Аучу-багатура.
Нукеры спешились и начали обшаривать кусты. Один из них подошел к тому
месту, где прятался Тэмуджин. Из-под его ног в воду сыпались комочки
земли, упала и поплыла сухая ветка. Нукер сказал кому-то:
- На ту сторону переплыл. Тут искать нечего.
- Аучу-багатур послал людей и на ту сторону. Никуда не денется. Всем
испортил праздник, рыжий волчонок.
- Попадется, ох и всыпем!..
Голоса постепенно отдалились. Наступила тишина. Выше, в омуте,
затененном берегом и кустами, всплеснулась рыбина, и круги побежали по
воде. На середине реки играли белые солнечные блики, их яркий свет слепил
глаза. На той стороне по низкому песчаному берегу ехали всадники. Они
останавливались, склоняясь, внимательно осматривали песок,-должно быть,
искали его следы.
На этом берегу нукеров не было больше слышно, но он не рискнул вылезать
из воды. Когда стемнело, поплыл вниз по течению, прижимаясь к берегу.
Напротив куреня вылез из воды и, где ползком, где на четвереньках,
добрался до Сорган-Шира. В его юрте едва теплился огонь. Хозяин был
напуган.
- Бери коня и уезжай скорей. Убьют из-за тебя. Тайчу-Кури едва ли жив
будет. Как они его били!
Сыновья Сорган-Шира, Чимбай и Чилаун, сидели тут же, рядом с отцом. Они
переглянулись. Старший, Чимбай, сказал:
- Нельзя ему сегодня ехать, отец. Везде нукеры. За куренем караулы.
- А здесь поймают, тогда что?- злым шепотом спросил Сорган-Шира.
- Надо сделать так, чтобы не поймали,- сказал Чимбай.
Пока Сорган-Шира спорил с сыновьями, его дочь Хадан принесла Тэмуджину
кусок отварного мяса и чашку кислого молока, но он не стал есть, молча
слушал спор, проводил ладонями по своему телу, отжимая воду из одежды. Ему
хотелось сейчас же уехать отсюда. Но он понимал, что выбраться из куреня
незамеченным вряд ли удастся. Пока крался от берега к юрте Сорган-Шира,
заметил, что курень гудит так, будто на подступах к нему находится враг.
Хадан поддержала братьев:
- Мы его спрячем в воз с шерстью. Никто не найдет.
- Ладно,- нехотя согласился Сорган-Шира.
Братья и Сорган-Шира свалили воз шерсти, Тэмуджин лег на дно телеги, и
они снова сложили шерсть, затянули веревками.
На другой день опять нещадно палило солнце. Тэмуджин задыхался от жары,
от запаха шерсти, страшился неизвестности. В полдень кто-то постучал по
дну телеги.
- Это я, Чимбай. Они ищут тебя по юртам. Лежи тихо.
Тэмуджин достал из-за пазухи нож - подарок Джэлмэ, стиснул его в руке.
Если найдут, пусть попробуют взять. Но эта мысль не принесла успокоения.
Он себя чувствовал беспомощным птенцом в гнезде, рядом с которым шныряет
голодная лисица. Хотелось выскочить и бежать без оглядки, все равно куда,
лишь бы не ждать...
Возле юрты послышались голоса. Кто-то быстро прошел мимо телеги.
- Тэмуджина ищете?- Это голос Сорган-Шира, он звучит с умильным
подобострастием.- Хорошо ищите негодника. Вот здесь посмотрите. И там. Кто
его знает, где ему взбредет в голову спрятаться. Говорят, парень больно уж
хитрый.
Голоса приблизились к телеге.
- Чья шерсть?
- Моя. А сам я верный слуга высокочтимого Таргутай-Кирилтуха. Значит,
и шерсть его.
- Развязывай веревки.
- Хорошо. Я сейчас. Узел затянулся... Фу, жарища какая! Кто может
усидеть в шерсти в такую жарищу? Сейчас хорошо сидеть в прохладной юрте и
пить кумыс.
- У тебя есть кумыс?
- И кумыс, и архи найдется. Вот проклятый узел. Разрезать веревку
жаль.
- Брось. В такую жару, и верно, никто не усидит в шерсти. Пошли в твою
юрту.
Тэмуджин понял, что и на этот раз вечное синее небо смилостивилось над
ним.
Ночью он выбрался из куреня. Рассвет застал его далеко в степи. Под ним
был добрый конь, в седельных сумах запас пищи и бурдюк с кумысом, в руках
тугой лук. Теперь его никто не возьмет. Три-четыре дня в пути - и он будет
дома.
Свежий ветер пригибал траву. На востоке полыхала кроваво-красная заря.
В степи стояла тишина, какая обычно бывает перед грозой или затяжным
ненастьем.
XIII
Булган поставила к постели чашку и вышла из юрты. Тайчу-Кури, стиснув
зубы, сдерживая стон, повернулся на бок, хлебнул глоток прохладного,
покалывающего в носу кумыса, снова лег на спину. Все тело было в синяках и
ссадинах, лицо опухло, глаза заплыли, в голове беспрестанно звенело, и
звон давил на виски.
На берегу его, кое-как связанного Тэмуджином, подобрали нукеры и
поволокли к Таргутай-Кирилтуху, Тайчу-Кури лежал мешком, словно был без
сознания, и покорно ждал решения своей участи.
Таргутай-Кирилтух осмотрел колодку.
- Один ее снять не мог. Кто помог?
- Кузнец Джарчиудай. Я так думаю,- сказал Аучу-багатур.
- Думаю,-ворчливо передразнил его Таргутай-Кирилтух.- Раньше надо было
думать. Пошли за кузнецом. А сам ищи Тэмуджина.- Пнул ногой Тайчу-Кури.-
Ты, вшивый харачу, как посмел упустить его?
Тайчу-Кури замычал, крепче зажмурил глаза.
- Тэмуджин, кажется, бил его. Видите, какой он...- посочувствовал
кто-то Тайчу-Кури.
- Притворяется,- сказал Аучу-багатур.- Они сговорились. Я это давно
понял.
- Мы сейчас узнаем, притворяется или нет.
В то же время резкий удар плети ожег спину Тайчу-Кури, из горла само по
себе вылетело:
- Ай!
Дернулся всем телом, рванул связанные руки. Нукеры, гости засмеялись. С
него сняли веревку, поставили на ноги. Увидев гневное лицо
Таргутай-Кирилтуха, он попятился, быстро заговорил:
- Он меня чуть не убил... Шишка на голове... Ой, больно...
- Дайте ему!- приказал Таргутай-Кирилтух.
Нукеры били его плетями, кулаками, пинали. Валяясь на земле и корчась
от боли, он орал изо всех сил. Понемногу тело перестало чувствовать, и
удары воспринимал как безвредные толчки. А потом и совсем ничего не
чувствовал.
Очнулся, когда на берегу уже никого не было. Садилось солнце. Сырой,
прохладный воздух тек от реки. Звенели комары. Пролетела стрекоза,
сверкнув прозрачными крыльями. Белая трясогузка села у погасшего огня,
покачивая длинным тонким хвостиком, побежала по земле, деловито цвикая.
Тайчу-Кури заплакал - от боли, от обиды, от радости, что остался жив, что
видит теплую синеву неба.
В сумерках за ним пришла мать. Опираясь на ее плечо, он еле дотащился
до юрты. Тело было словно чужое, уже позднее пришла боль. Но он не стонал,
не жаловался. Мать и без его стонов вся почернела от горя. Два раза
приходил Сорган-Шира. Он был испуган, от страха редкие волосы на лысеющей
голове стояли торчком, наклонялся к уху, шептал:
- Молчи. Никому ни слова не говори. Джарчиудая они тоже били. Но он
ничего не сказал. Он крепкий, как железо.
- Я тоже крепкий и буду молчать. Ты не бойся.
- Поправляйся. Пусть твоя мать приходит ко мне, я буду давать ей кумыс
и хурут.
- Спасибо. А что слышно о Тэмуджине?
- Ничего. Ушел. Его ищут. Будет умным - не найдут: степь велика.
Натерпелись мы из-за него. Но забудем об этом. Выздоравливай. Пей больше
кумыса.
Кумыс - напиток добрый. Тайчу-Кури снова потянулся к чашке, выпил ее
до дна. В открытую дверь юрты видна была степь. Под жарким солнцем увядала
трава, нагретый воздух морщила мелкая рябь, неумолчно скрипели кузнечики.
Он задремал. Сквозь дрему услышал в юрте шаги.
- Ты, мама?
- Нет! Это я.
У постели стояла Каймиш. В ее лице было удивление, испуг.
- Что они с тобой сделали?
- Толстый, да? Когда меня бьют, я всегда толстею. Ты была на празднике?
- Да, мы ходили все трое - дедушка, пес и я.
- И ты видела, как меня били?
- Нет, этого я не видела. Мы ушли домой сразу после состязаний.
- Зря. Надо было посмотреть. Знаешь, как это весело. Когда меня бьют,
мне всегда весело.
- Ты всегда такой болтливый?
- Нет, только с тобой.
- Тебе очень больно?- Она осторожно притронулась к огромному синяку
над правым глазом.
Он задержал ее руку, приложил ладонь к горячему лбу.
- Сейчас - совсем не больно.
К дверям юрты подошел пес. Тот самый, что рвал ему штаны, Посмотрел на
них, протяжно зевнул, лег на землю, положив на передние лапы голову.
- Ты зачем его привела? Штаны мои рвать?
- Да. Он уже давно не рвал. Соскучился.
- А ты?
- А я давно не чинила. Тоже соскучилась.
- Так давай чини. Штаны у меня всегда рваные.
- Нет, я чиню только дома. Сюда пришла по делу. Меня послал дедушка.
Он хочет, чтобы ты научился делать стрелы. Ты ему пришелся по сердцу. Он
говорит: ты хороший человек. А только хороший человек может перенять его
умение.
- А тебе я пришелся по сердцу?
- Ты красивый. Особенно сейчас.- Она засмеялась.
До чего же ей идет щербинка в верхнем ряду зубов! И почему она когда-то
показалась некрасивой? Такой девушки нет во всем курене!
Он попросил ее налить в чашки кумыса и был счастлив, что есть чем
угостить такую нежданную и такую желанную гостью. Девушка выпила кумыс, и
это обрадовало его еще больше.
- Так что я скажу дедушке?- спросила она.
- Я же тогда сказал: хочу научиться. Буду приходить к вам.
- Нет, не так. Дедушка хочет попросить тебя в помощники.
- Не отпустят. Злые они на меня.
- Скажи, Тайчу-Кури, ты хотел, чтобы Тэмуджин убежал отсюда?
- Хотел, Каймиш.
- И знал, что тебя за это изобьют?
- К этому я привык. У меня от побоев кожа стала толстой, как у быка.
Не веришь? Вот попробуй ущипни ладонь.
- Хитрый какой! Пословица есть: середину ладони и самые острые зубы не
укусят.
Так они болтали почти до самого вечера. Потом пришла мать, и девушка
сразу застеснялась, собралась идти домой. Тайчу-Кури хотел встать и
проводить ее хотя бы до порога юрты, но не смог.
После того как она ушла, Тайчу-Кури опечалился. Ну что за жизнь у него?
Не захочет Таргутай-Кирилтух или Аучу-багатур, и не быть ему человеком,
делающим стрелы. А если загонят в дальний айл, не видать ему Каймиш, как
тарбагану зимней степи. Тэмуджин даже с колодкой на шее был счастливее,
чем он. Тэмуджин рвался на волю, думал о побеге, а ему и бежать некуда, и
рваться не к чему: рвись не рвись - ты харачу, и над тобой всегда хозяин.
Отобьешься от одного - попадешь к другому, уйдешь от всех людей -
пропадешь. Отставшая от стада овца - добыча волка. Почему небо одним дает
все, другим - ничего? Ему не надо ни богатства, ни славы, ни почестей, ему
бы юрту, коня, несколько десятков овец и немного воли - больше ничего не
нужно. Нет, еще нужно, чтобы рядом была Каймиш. И дедушка ее чтобы тоже
был рядом. Вечером все сидели бы у огня, разговаривали и сушили гибкие
прямые прутья харганы. Разве это много? Вечное синее небо, духи, творящие
добро, помогите мне обрести желанное!
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I
Во главе двух сотен воинов племени джаджират Джамуха приближался к
куреню хана кэрэитов. На нем был шлем из толстой бычьей кожи, обложенной
узкими железными полосками, начищенными до блеска; чешуйчатый куяк,
сплетенный из прочных ремней, туго обтягивал грудь и плечи; на голубом
шелковом поясе (подарок хана Тогорила) спереди висел нож с серебряной
чеканной рукояткой, сбоку - кривая сабля в зеленых ножнах, украшенных
медными кольцами; носки легких замшевых гутул упирались в бронзовые
фигурные стремена; к седлу был приторочен сайдак, расшитый цветными
нитками. Его воины были одеты много проще, однако оружие, правда без
всяких украшений, было у всех. Остро вспыхивали отточенные жала копий. Над
алгинчи - передовым - трепетал туг из белых конских хвостов.
Джамуха с гордостью оглядывался на воинов. Это его дружина, созданная,
вооруженная им самим. Когда-то, опасаясь за свою жизнь, он вынужден был
искать покровительства Тогорила. Хан принял его, помог занять место отца в
своем племени. Но эту дружину он создал сам, своим умом и трудом, и теперь
никто из соплеменников уже не, смеет оспаривать его власти.
Солнце поднялось от земли на три копья, когда они въехали в курень.
Огромная площадь перед ханским шатром была запружена всадниками в боевых
доспехах. <Опоздал>,- подумал Джамуха. Тогорил просил прибыть его в курень
не позднее вчерашнего дня... Но не беда. Хан собрал воинов не для
отражения врага, не для похода на чужие курени, а для торжественной
встречи посла государя найманов - полководца Коксу-Сабрака. Тогорил хочет
поразить ум посла многолюдием своего войска. Хан, видимо, надеется, что
найманы выдадут Эрхэ-Хара - его брата и соперника. Перед этим Тогорил
побывал в столице Алтан-хана китайского, обещанием платить дань и богатыми
подарками купил у сына неба согласие помогать в борьбе с любыми врагами.
Врагов у Тогорила хватает, но самый главный и опасный - хан найманский.
В толпе воинов началось движение. Они выстраивались, образуя перед
входом в шатер узкий проход. В первых рядах становились воины в железных
шлемах и рыжих накидках из шерстяной ткани, за ними - одетые похуже, в
кожаных шлемах или просто в шапках. У входа в шатер на огромном войлоке в
окружении старших нойонов стоял Тогорил. Из-под островерхой шапки,
опушенной мехом соболя, на виски опускались черные с проседью косицы,
малиновый халат тяжелого крученого шелка стягивал пояс из золотых пластин
с узорной чеканкой, на гутулах с круто загнутыми носками поблескивало
золотое шитье. Хану что-то говорил его брат Джагамбу, стройный,
подтянутый, тоже в шелковом халате, но без золотого пояса. Сын хана
Нилха-Сангун проехал на вороном коне по проходу, выравнивая ряды воинов.
На нем был позолоченный шлем с назатыльником, набранным из колец,
чешуйчатый железный куяк тускло взблескивал на солнце, меч в серебряной
оправе позванивал о стремя. Молодое, безусое лицо Нилха-Сангуна с полными
щеками и тупым подбородком было надменно-недоступным, голос звучал
уверенно, властно, и Джамуха почувствовал зависть к великолепию его
воинских доспехов, к его власти над этим многолюдным, хорошо уряженным
войском. Глянул на свой ременный куяк, на яркий, но местами уже протертый
шелковый пояс, на своих нукеров в простеньких халатах из мягкой кожи и
нахмурился, стыдясь недавней гордости за дружину.
Соскочив с коня, он почтительно поклонился хану. Рябое лицо Тогорила
лишь на мгновение осветилось приветливой улыбкой и тут же стало строгим,
даже суровым...
- Почему ты прибыл только сегодня?
- Дорога дальняя. Лошади устали.
- Вот это-то и плохо!- Хан посмотрел на запыленные лица воинов.-
Усталые люди, потные лошади... Что скажет посол? Ему станет ясно: я спешно
собрал воинов со всех концов своего улуса. Это все, что у меня есть,
подумает он. Поставь своих воинов в задние ряды. И пусть не высовываются.
Джамуха занял указанное ему место и остался с воинами, не вернулся к
шатру: обиделся на хана. Дело совсем не в том, что тот упрекнул его за
опоздание, а в том, что хан не делает различия между ним и своими
нойонами. Улус его племени никогда не был улусом Тогорила. Его племя
вольно выбирать друзей. Он мог сюда и совсем не приходить. Или хан думает,
что если помог утвердиться на месте отца, принадлежащем ему по праву, то
может вертеть им так же, как вертит своим хвостом собака?
Его нукеры тоже были недовольны. Их поставили позади боголов - рабов -
племени кэрэитов. А они не рабы...
Среди воинов хана журчал веселый говорок, они гадали, будут ли
состязания и праздничный пир в честь высокого гостя и перепадет ли им
кое-что с богатого ханского стола.
К Джамухе подскакал Нилха-Сангун.
- Тебя зовет отец.
С неохотой ступил Джамуха на войлок перед шатром.
- Тебе подобает быть рядом со мной,- сказал Тогорил.
- Хорошо, я буду здесь.
- Ты чем-то расстроен?
Джамуха промолчал. Тогорил кивнул одному из нойонов. Тот исчез в шатре,
принес темно-зеленый, расшитый на груди халат, подал его хану. Тогорил
легонько встряхнул халат, кинул на плечи Джамухе.
- Это я привез из страны Алтан-хана китайского. Для тебя.- Взгляд
умных глаз Тогорила задержался на хмуром лице Джамухи.- У меня два сына -
Нилха-Сангун и ты. И оба близки моему сердцу. Я понимаю, ты утомлен
дальней дорогой. Но крепись. Пусть Коксу-Сабрак увидит, какие у меня
молодцы.
На холмике перед куренем показался всадник, помахал руками и помчался к
куреню.
- Едут!
Вслед за ним на холмике появились еще всадники, и у шатра прошелестел
взволнованный шумок. Всадники шагом приблизились к рядам воинов,
спешились, пошли по проходу. Над воинами взлетели бунчуки и копья,
зарокотали барабаны, пронзительно завыла медь трубы. Впереди шел
узкогрудый и узкоплечий человек в простой одежде, без доспехов, лишь на
широком ремне пояса с железной пряжкой висел короткий меч. Джамуху удивила
не простота одежды, а то, что у знаменитого найманского полководца совсем
не богатырский вид. Он перевел взгляд на Тогорила. Лицо хана было
каменно-непроницаемым, как у истуканов, поставленных в степи древними
народами, сходство с ними увеличивали темные рябинки на лбу и на щеках.
Коксу-Сабрак остановился в двух шагах, в знак уважения к хану
приспустил пояс с мечом и только после этого ступил на войлок, склонил
голову в поклоне, хриплым, но неожиданно сильным для тщедушного тела
голосом сказал:
- Мой повелитель, отважный и мудрый Инанча-хан велел передать, что он
любит тебя, как дядя своего племянника.
Ноздри у хана Тогорила затрепетали, глаза гневно сузились, руки легли
на золотой пояс.
- Я по отношению к великому Алтан-хану китайскому сын. Разве твой
повелитель признай братом Алтан-хана, чтобы называть меня племянником?
- Кто осмелится сравниться с величием и могуществом сына неба!-
воскликнул Коксу-Сабрак.- Но его от нас отделяет много дней пути, а наши
нутуги лежат рядом, наши лошади пьют воду из одних и тех же рек.
Лукавый Сабрак ловко спрятал в обертку из вежливых слов угрозу. А что
ответит хан?
Тогорил поджал губы, обвел взглядом ряды воинов, ощетинившихся копьями,
чуть наклонился к Сабраку.
- Когда у человека есть отец даже в дальнем курене, он ближе сердцу,
чем дядя в соседней юрте. Мне жаль, что твоему мудрому и почитаемому мною
повелителю незнакома такая простая истина. Готов по-братски помочь ему
уяснить эту, а попутно и другие истины.
Тогорил не поддался нажиму, на угрозу ответил угрозой. Теперь, как
понимал Джамуха, посланцу Инанча-хана остается одно из двух: прервать
переговоры и убраться восвояси или принять условия Тогорила. Сабрак
переглянулся с советниками, дружелюбно улыбнулся хану.
- Мой повелитель эту истину знает Ведомо ему и другое: важны узы
родства, а не то, как они называются.
- Твой повелитель прав. Но я считаю, что самые крепкие узы - узы
братства.
- Даже крепче тех, что связывают отца и сына?
После короткого раздумия Тогорил ответил:
- Да, если братья идут одной дорогой, а отец - другой.
Джамуха, позабыв обиду, напряженно внимал разговору, дивясь
неуступчивости Тогорила. Но то, что хан так легко согласился пожертвовать
своей договоренностью с китайским императором, показалось ему не слишком
дальновидным, даже опрометчивым. Напрасно Тогорил думает, что добрые
отношения с найманами важнее покровительства Алтан-хана. Платить дань,
конечно, тягостно и унизительно, но зато из Китая придут купеческие
караваны с товарами. А что можно получить от найманов? Голову Эрхэ-Хара.
Однако стоит ли из-за его головы перерезать караванные пути дорогами
войны? Навлекая гнев Алтан-хана, Тогорил рискует сам и ставит под удар
улусы соседних племен - неужели ненависть к брату до того затмила его
разум, что он этого не понимает?
Но все оказалось не так просто. Тогорил, вынудив Сабрака признать его
равным с Инанча-ханом, пригласил посольство, старших нойонов в шатер, и
здесь за чашами с кумысом начался главный разговор.
Сабрак повел речь о том, что степные племена, беспрестанно враждуя друг
с другом, заливают землю кровью, от них нет покоя улусам мирных народов.
Налеты, грабежи чаще всего остаются безнаказанными. Налетели - исчезли.
Преследовать их все равно что гоняться на лошади за мышами. Так бесконечно
продолжаться не может. Пришло время взнуздать нойонов степных племен. А
сделать это можно лишь объединенными усилиями.
<Вон чего захотели!>- с удивлением и тревогой подумал Джамуха, и
узкогрудый, хриплоголосый Коксу-Сабрак стал ему неприятен.
Тогорил сидел, стиснув в кулаке подбородок, внимательно слушал Сабрака
Позволив ему выговориться, спросил.
- Как здоровье моего любимого брата?
- Эрхэ-Хара здоров и весел.
- Я соскучился по нему за долгие годы разлуки и хотел бы его видеть.
Сабрак развел руками.
- Сейчас это невозможно. Дороги опасны . Вот когда утвердим в степи
свой порядок, он сможет приехать к вам.
К удивлению Джамухи, Тогорил не стал настаивать на выдаче брата.
- Пусть будет так,- сказал он.- Каждому свое. Орлу - высота, щуке -
глубина, тарбагану - нора...
На опорном шатровом столбе, увитом разноцветными лентами, висел большой
бронзовый крест. Тогорил поднял глаза на крест, добавил:
- Не нам менять установленное господом богом.
Сабрак тоже посмотрел на крест быстрым, обеспокоенным взглядом. Он,
кажется, ожидал, что Тогорил будет спорить и торговаться из-за Эрхэ-Хара.
Если этого не делает - почему? Джамуха понял причину уклончивости
Тогорила. Вольные племена чаще всего беспокоят найманов. Мир в степях
приведет к тому, что найманы усилятся, но именно этого Тогорил желал
меньше всего. С другой стороны, Тогорил не смеет прямо и определенно
отклонить предложение Инанча-хана. Какой дорогой обойдет он затруднение?
Где уступит? Чем пожертвует? Для Джамухи и его соплеменников все это важно
не меньше, может быть даже больше, чем для кэрэитов.
К досаде Джамухи, хан прервал переговоры. Баурчи и его подручные
принесли вино и угощение. Джамуха любил пиры, веселье, но в этот раз выпил
совсем мало, его не прельстили крепкие китайские вина и сушеные фрукты из
сада, как уверял Тогорил, самого Алтан-хана. С возрастающим беспокойством
старался он предугадать, что надумает хан Тогорил, какое примет решение.
Ясно, что он постарается извлечь из всего этого возможно большую выгоду.
Но то, что выгодно Тогорилу, не всегда выгодно соседствующим с кэрэитами
племенам.
Беспокойство превратилось в тревогу, когда после пира хан сказал, что
Джамуха вместе с воинами может возвращаться в свой курень. Это значило
одно: Тогорил не желает, чтобы Джамуха присутствовал на переговорах.
- Хан-отец, я благодарен тебе, что ты не задерживаешь меня здесь. В
родном курене меня ждет молодая жена и забота о благополучии моего
племени.- Джамуха изо всех сил старался быть любезным, но сердце болело от
обиды и тревоги.
Длинный путь по бескрайней степи, удалые песни воинов, прихвативших в
дорогу вина, не успокоили его. До сих пор Тогорил был милостив к нему,
по-отечески ласков и заботлив. Не будь хана, его ждала бы участь анды
Тэмуджина. Где он сейчас, его брат и друг, что с ним? Слух был, что он
ушел от Таргутай-Кирилтуха. С тех пор его никто не видел Может быть, даже
в живых нет. Сколько раз хотел он отбить Тэмуджина, но Тогорил не велел
даже думать об этом война с тайчиутами сейчас была бы гибельной. И он не
думал о спасении анды Все делал по велению Тогорила. И седлал, и
расседлывал коней по его слову - он, нойон вольного племени Нужен - будь
под рукой без опоздания, не нужен - отправляйся домой без промедления.
По сравнению с огромным шатром хана собственная юрта показалась Джамухе
бедной и тесной. Жена сама, без помощи слуг, приготовила ужин. После ужина
она взяла хур ' и стала петь лукавые, веселые песни. Он покрутил головой:
- Не надо, Уржэнэ.
[' Х у р - музыкальный смычковый инструмент.]
Она удивленно замолчала. Его жена не отличалась особой
привлекательностью, но у нее был редкостный голос. Чистый, сильный, он мог
тронуть и самое черствое сердце. Для Джамухи не было ничего дороже, чем
песни жены, он мог ее слушать бесконечно. И Уржэнэ знала это. Вот почему
она так удивилась. Но посмотрела на него, и удивление на ее лице сменилось
сочувствием, словно она разом поняла его душевную сумятицу.
- Хочешь послушать улигер?- спросила она.
Джамуха кивнул головой.
Старинных сказаний она знала великое...
