Исай Калашников. Жестокий век. Гонимые
страница №7
... множество. В них говорилось охрабрых багатурах, которые умели отражать врагов, хранить дружбу,
устраивать веселые игры и забавы.
- <Могуч был Хутула-хан,- начала Уржэнэ.- Голос его можно было
услышать через семь холмов; кисти его рук как лапы медведя; самого
сильного человека он сгибал пополам и переламывал, словно деревянную
стрелу...>
А Джамуха с грустью думал, что древним багатурам было проще жить и
легче биться. Тогда племена не истребляли друг друга. Если угрожал враг,
все они объединялись и шли сражаться, а в мирное время жили всяк
по-своему, и не нужно было угождать какому-нибудь Таргутай-Кирилтуху,
бояться Тохто-беки или жеребенком бежать возле повозки хана Тогорила.
Тихо звенели струны хура. Уржэнэ вполголоса не то пела, не то
рассказывала нараспев о старинных обычаях, о сражениях и дружеских
состязаниях. И Джамуха все острее понимал, что наступают иные времена.
Скоро совсем не будет вольных племен. Что будет, если Тогорил сговорится с
Инанча-ханом? Они, по всей видимости, сговорятся. Недаром же хан выставил
его из своего куреня. Значит, замыслил что-то такое, что может быть не по
нраву ему, Джамухе, нойону свободного племени джаджират. Что бы ни
замыслил хан, ему трудно помешать. Эх, если бы во главе тайчиутов стоял
Тэмуджин! Уж вдвоем бы они никому не позволили посягать на обычаи, по
которым живут племена с незапамятных времен. Но Тэмуджин неизвестно где,
если он и жив, вряд ли у него есть даже лошадь с седлом... Так что нужно
полагаться только на самого себя. А что он может сделать?
Джамуха совсем перестал слушать жену. В его голове увертливо крутилась
хитрая задумка...
Утром он поднял воинов, приказал каждому взять по заводному коню и
повел их в степь, туда, где соприкасались кочевья кэрэитов и найманов. На
первой ночевке у озера с горько-солоноватой водой он сказал воинам:
- Мы должны перехватить Сабрака и убить. Иначе узел дружбы, завязанный
двумя ханами, затянется на нашей шее. Одному небу известно, что ждет
каждого из нас. На время забудьте, что вы люди славного племени джаджират.
Вы кэрэиты. Будут ломать кости, вырезать из спины ремни - вы кэрэиты. Кто
не надеется на себя, может возвращаться.
Никто не возвратился.
Скрытно, никем не замеченный, подобрался Джамуха к тому месту, где
должен был пройти, возвращаясь домой, Коксу-Сабрак. Здесь владения
найманов и кэрэитов разделяла небольшая река с берегами, заросшими
красноталом. За рекой стоял большой курень. Джамуха велел воинам спешиться
в кустах и ждать его возвращения. Сам направился к куреню. Вброд переехал
речку, не выезжая из кустов, слез с коня, снял с себя доспехи, подпоясался
недоуздком и пошел к юртам.
Перед куренем на пологом холме, опираясь на копье, стоял караульный.
Рядом паслась подседланная лошадь. Караульный с любопытством ждал
приближения Джамухи.
- Ты кто такой?- спросил он еще издали.
- Не видишь - кэрэит. Лошадь у меня убежала на вашу сторону. Соловый
конь с белыми передними ногами. Не проходил здесь?
- Нет, не проходил. А ты из-за реки?
- Из-за реки.
- Пешком?
- Вот чудак. Говорю - конь убежал. Значит, пешком.
- А почему у тебя гутулы сухие? Перепрыгнул через речку?- Караульный
подозрительно всматривался в Джамуху.
- Ты, наверно, нойон, и гутул у тебя много. А у меня они одни. Поэтому
реки перехожу босиком.
- Га! Бойкий какой! Пощекочу копьем - засмеешься?
- Ты что, не знаешь разве - у нас был ваш Коксу-Сабрак. Мы теперь
будем жить в мире.
- Да уж знаю. Коксу-Сабрак только вчера возвратился с вашей стороны, а
сегодня ты идешь сюда искать лошадь. Завтра захочешь найти тут целый
табун. Убирайся.
Джамуха хмуро, исподлобья, посмотрел на караульного: не врет ли? Да
нет, не врет. Помирились-таки ханы. И помешать миру невозможно. Опоздал.
Ушел Сабрак. Что же теперь делать? Джамуха вглядывался через плечо
караульного в юрты куреня. Напасть на курень? Сил мало, слишком
рискованно. Если только устроить хороший переполох... Что это даст?
Найманы легко отобьют нападение, кинутся преследовать. Да, так... А если
вывести погоню на курень кэрэитов? Получится неплохо. Это, пожалуй, даже
лучше, чем убийство Сабрака.
- Не шарь глазами возле наших юрт. Нет там твоего коня.
- А вот и есть! Видишь, стоят лошади у коновязи? Одна из них, кажется,
моя. Пойду посмотрю.
- Я сказал: убирайся!- Караульный был неумолим. Его тешило чувство
превосходства вооруженного человека над безоружным.
- Ладно, я пойду.- Джамуха успел наметить пути подхода к куреню и
дорогу для отступления.- Но ты мне в наших нутугах на глаза не попадайся.
Я запомнил твое лицо!
Караульный угрожающе поднял копье. Джамуха благоразумно отступил, пошел
к кустам, оглядываясь на юрты куреня.
Вернулся к воинам и стал ждать наступления ночи.
На бледном небе проклюнулись первые звезды, от реки в степь поползла
сырая свежесть, в курене замерцали огни. Джамуха подтянул подпруги,
вскочил в седло.
- Пора!
К куреню приближались молча, шагом. Лишь когда заорал, поднимая
тревогу, караульный, рванулись галопом на юрты. У огней заметались
огромные уродливые тени, заплакали дети, завизжали женщины, залаяли
собаки. Воины Джамухи метались возле юрт, опрокидывая котлы с пищей,
отвязывали от коновязей лошадей, хватали седла, одежду, оружие - все, что
подвернется под руку. Найманы сбились в центре куреня, возле большой юрты
своего нойона. В небо с воем понеслись сигнальные стрелы, и почти тотчас
над нападающими засвистели боевые стрелы. Одна из них чиркнула по рукаву
Джамухи, с треском разорвав шелк подаренного Тогорилом халата. Два воина
свалились с лошадей у огня и корчились в предсмертных судорогах. Джамуха
приказал их поднять и дал сигнал к отступлению.
Найманы, как и рассчитывал Джамуха, не удержались от погони. Он уходил
не торопясь, сберегая силы лошадей. А найманам, должно быть, казалось, что
они вот-вот настигнут его и рассчитаются за дерзкое нападение. Теперь
Джамуха боялся только одного - сбиться с пути и проскочить мимо куреня
кэрэитов.
Низко над степью висела полная луна, и степь, залитая белым светом,
казалась седой. Птицы, спавшие под кустиками ковыля и полыни, испуганно
взлетали из-под копыт лошадей. Впереди блеснул слабый огонек, рядом возник
и затрепетал другой. Курень кэрэитов! Джамуха перескочил на заводную
лошадь и прибавил ходу. То же сделали и его воины. Найманы начали
отставать.
Джамуха промчался мимо куреня, встревожив его топотом копыт, круто
повернул на восток, к своим кочевьям. Дело было сделано. Теперь найманы
неминуемо, словно камень, пущенный с горы, обрушатся на курень кэрэитов. А
те не замедлят дать им отпор. Начнется вражда, яростная и непримиримая,
потому что каждая сторона будет считать виновной другую.
Натянув поводья, Джамуха перевел лошадь на неторопливую рысь,
улыбнулся. Нет, не ушло еще время вольных степных племен!
II
На расстоянии полета стрелы друг от друга в траве, за кустиками
дэрисуна, притаились Тэмуджин, Хасар и Бэлгутэй. Перед ними стлалась
опаленная солнцем степь с торчащими кое-где на высоких стеблях голубыми
шарами мордовника. Вдали, расплываясь в дрожащем воздухе, маячили два
всадника - младшие братья Хачиун и Тэмугэ-отчигин. Они двигались то в
одну, то в другую сторону, медленно приближаясь. Тэмуджин до ряби в глазах
всматривался в степь, но ничего не видел перед всадниками: мешала текучая
дрожь воздуха над травой. Но он знал: где-то, теперь уже не очень далеко,
настороженно оглядываясь на всадников, идут тяжелые птицы дрофы. Если
Хачиун и Тэмугэ-отчигин с умом будут нагонять птиц, не вспугнут, они
выйдут сюда. Место очень удобное. Справа и слева крутые сопки. На них
осторожные дрофы не полезут.
Тэмуджин приподнялся на локте и сразу же припал к земле: над травой
далеко впереди качнулась голова птицы. Теперь нужно быть очень
внимательным. Он положил на лук стрелу с широким заточенным наконечником,
посмотрел на братьев. Хасар лежал неподвижно и был почти незаметен в своем
сером халате - как раз под цвет травы. Бэлгутэй делал знаки, что тоже
видит птиц. Тэмуджин погрозил ему кулаком, и Бэлгутэй замер.
Шесть птиц приближались к охотникам. Они обеспокоенно крутили головами,
оглядывались на всадников. Вдруг одна остановилась, уставилась в ту
сторону, где лежал Бэлгутэй, испуганно вскрикнула, и все птицы бросились
прямо на Тэмуджина. Они бежали, оглушительно хлопая широкими крыльями,
неправдоподобно огромные, тяжелые, им, казалось, никогда не оторваться от
земли. Но примерно в двух выстрелах от Тэмуджина они поднялись, подобрали
голенастые ноги и полетели, медленно набирая высоту. Он выждал, когда
крылья зашумят над головой, вскочил. Звонко тенькнула тугая тетива, белой
молнией блеснула на солнце стрела, и дрофа комом рухнула на землю,
треснуло, ломаясь, древко стрелы, с сухим шелестом ударили крылья по
траве. Дрофа высоко подпрыгнула, перевернулась вверх брюхом. На светлых
нижних перьях, на обломке стрелы показалась ярко-красная кровь.
Это была первая птица, сбитая влет, и Тэмуджин взвыл от радости.
Прибежали Хасар и Бэлгутэй. Деловито выдернув обломок стрелы, Бэлгутэй
взвесил птицу на руках, поцокал языком.
- Жирная! Посмотри-ка, Хасар.
- Лучше вот что посмотри!- Хасар сжал кулак, поднес его к лицу
Бэлгутэя.- Вспугнул птиц - и ничего! Сейчас как дам!..
- Перестань, Хасар!- сказал Тэмуджин.
Ему очень не хотелось, чтобы ссора братьев омрачала его радость.
Хачиун и Тэмугэ-отчигин привели лошадей. Тэмуджин приторочил птицу к
седлу, посмотрел на солнце. Время близилось к полудню. Жарища становилась
невыносимой. По толстощекому, испачканному землей лицу Бэлгутэя катился
пот. Вытирая лоб ладонью, Бэлгутэй с опаской поглядывал на худощавого,
жилистого Хасара, все еще сжимающего кулаки.
- Поедем домой,- сказал Тэмуджин.
- Нет!- обозленно дернул головой Хасар.- Будем еще охотиться.
Ему, видимо, очень не хотелось возвращаться с пустыми руками. Он явно
завидовал старшему брату. Все знали, что Хасар стреляет из лука лучше
любого из братьев, в том числе и Тэмуджина. Однако на охоте всегда больше
везло Тэмуджину, он редко возвращался в юрту без добычи.
Не ответив Хасару, Тэмуджин сел на коня и направил его к призрачным,
словно плывущим над степью, лиловым холмам. Там на берегу маленькой
речушки стоит их юрта. Место бедное сочными травами, но тихое, безлюдное.
Жили здесь, никого не встречая, вот уже два месяца. А до этого приходилось
менять стоянки очень часто. Стоило даже случайному путнику набрести на
юрту, и Тэмуджин немедленно откочевывал в другое место. Он постоянно
помнил о Таргутай-Кирилтухе.
Хасар нагнал его, хмуро попросил:
- Тэмуджин, оставь нас с Бэлгутэем в степи. Он вспугнул птиц и пусть
гоняет на меня добычу, пока с ног не свалится.
Упрямство брата не понравилось Тэмуджину. Сухо сказал:
- Мы едем домой.
- Ты прикрываешь Бэлгутэя! Это несправедливо.
- Замолчи!- вспылил Тэмуджин.- Справедливо... Ну что ты понимаешь в
справедливости?
Хасар обиженно отвернулся, натянул поводья, отставая.
Лошади шли шагом. В степи стояла тишина, все живое попряталось от жары,
даже неугомонные кузнечики - и те умолкли; от солнца, от густой полынной
горечи слегка кружилась голова. Раздражение, вызванное словами Хасара,
долго не проходило. Тоже, берется судить о том, что справедливо, а что
нет. Суждениями о справедливости слабые заслоняются, как щитом, а вот
Таргутай-Кирилтух не рассуждает, творит все что вздумается. Сделав его
жизнь подобной жизни степного волка, рыскающего вдали от шумных куреней,
Таргутай-Кирилтух ни разу не подумал, что это и несправедливо, и
бесчестно. А ведь должна же быть справедливость - мера поступкам и
нойонов, и простых людей. Трижды проклятый Таргутай-Кирилтух! Он не только
обездолил семью. Страх перед ним, как соль рану, разъедает душу, лишает
покоя. Из-за этого стал вспыльчивым, несдержанным. Мать уже не однажды
говорила ему с упреком: <В гневе и прямое становится кривым, и гладкое
корявым>. Она, конечно, права. Надо научиться держать себя в руках, не
обижать зря близких ему людей. Сейчас на Хасара прикрикнул зря. Он не так
уж и не прав. Бэлгутэй, если следовать древнему обычаю, заслужил
наказания. На облавах за невольные ошибки бьют, за умышленные - убивают.
Оберегая свою радость, он, выходит, в самом деле поступил несправедливо.
Остановив лошадь, Тэмуджин подождал Хасара, черенком плети притронулся
к его плечу.
- Не сердись, брат. Мы еще настреляем и дроф, и быстроногих дзеренов,
и круторогих горных баранов. А Бэлгутэй в наказание за свою неосторожность
будет завтра целый день собирать аргал. Как, Бэлгутэй, правильно это?
Добродушный Бэлгутэй попытался оправдаться:
- Я не виноват. Я лежал как мертвый. Даже ресницы моих глаз не
шевелились. Ты же видел, Хасар... Но когда дрофы были совсем близко,
проклятый муравей залез в штаны и укусил самое больное место. Другой бы
тут же вскочил и закричал. А я только охнул и почесался.
Младшие братья засмеялись. Хачиун сказал:
- Бэлгутэй не виноват. Виноват муравей.
Время было уже далеко за полдень, когда подъехали к юрте. Их встретили
мать и Хоахчин. Мать, оглядев сыновей, улыбнулась. Тэмуджин знал, как она
боится за него, но никогда не говорит о своем страхе, только каждый раз,
провожая на охоту, с тревогой смотрит вслед. Она почти не интересуется
добычей, в первую очередь оглядит их с ног до головы - живы, здоровы?-
улыбнется так же вот, как сейчас, и уйдет в юрту готовить обед. Иное дело
Хоахчин. Любой, даже самый незавидной удаче она радуется куда больше, чем
сами охотники. Отвязывая дрофу от седла, она весело смеялась, ее добрые
глаза светились от счастья.
- Ой-е, такой молодец Тэмуджин! Каждый день мясо едим. От хорошей
птицы становлюсь толстой и ленивой. Ой-е!
Низ войлока юрты был приподнят, создавался слабый сквознячок, и тут
было прохладнее, чем снаружи. Мать поставила перед ребятами творог,
наполнила чаши кумысом. Все они степенно, как и подобает мужчинам,
побрызгали кумыс на онгонов, висевших в изголовье постели, принесли в
жертву духу огня по крошке творога, младшие подождали, когда сделает
первый глоток Тэмуджин, и только после этого иссохшими губами жадно
припали к чашам.
- Взрослыми стали дети мои,- со вздохом сказала мать.- Пять сыновей,
пять пальцев руки...
Тэмуджин посмотрел на свою руку, пошевелил пальцами, стиснул их в
кулак. Ничего кулак, крепкий, двинуть кого в ухо - не устоит.
- Тебе, Тэмуджин, надо ехать к Дэй-сэчену. Пора семьей обзаводиться.
Став зятем Дэй-сэчена, ты, возможно, сумеешь уговорить хунгиратов взять
нас под свою защиту.
- Но ты же сама говорила, помогают сильным, а не слабым. Где у нас
сила? Для поездки к хунгиратам мне даже некого взять в нукеры. Дэй-сэчен
скорее всего не захочет и разговаривать со мной.
- С чего-то надо начинать, Тэмуджин. И большая река начинается с
малого ручейка. Не вечно же нам бегать от Таргутай-Кирилтуха.
- А не лучше ли пробраться к Таргутай-Кирилтуху в курень?- спросил
Хасар.- Перережем ему горло, и не нужно будет искать защиты.
Мать усмехнулась.
- Быстрые реки не доходят до моря, Хасар. Их съедает песок. Нам надо
все делать тихо и обдуманно. Сначала склоним на свою сторону хунгиратов,
потом побратима вашего отца Тогорила. А придет время - постоите сами за
себя.
Тэмуджин промолчал. Его невеста Борте, девочка с круглым, как полная
луна, лицом и узким, слегка приподнятым к вискам разрезом глаз, не однажды
являлась ему в беспокойных снах. Однако он боялся ехать к Дэй-сэчену. Если
Дэй-сэчен не примет его в зятья, расторгнет давний уговор, придется
пережить еще одно унижение, лишиться еще одной надежды.
- Поедем, Тэмуджин!- сказал Хасар.- Мы с Бэлгутэем будем твоими
нукерами. Если не захочет с нами говорить Дэй-сэчен, увезем Борте без
разговоров.
И опять грустно-насмешливо улыбнулась мать.
- Эх, Хасар, Хасар, и удалой же ты парень! Но удаль без ума - лук без
тетивы. Не лезь к Тэмуджину с глупыми советами. Пусть он подумает и все
решит сам.
Она пошла помогать Хоахчин потрошить птицу. А Хасар, загоревшись, начал
надоедать Тэмуджину своими безрассудными замыслами. Тэмуджин молча вышел
из юрты, лег в ее тени. Зной понемногу спадал, и от речушки в степь
потянулась скотина. Тэмуджину всегда радостно было смотреть на небольшое
свое стадо. Свое! Он слишком хорошо помнил страшную зиму, когда остались в
степи одни. Тогда казалось: на земле совсем нет людей - ни злых, ни
добрых. Эта 'мысль так засела в голову, что он чуть было с ума не сошел.
Теперь он ни о чем подобном не думает, порой даже хочется, чтобы степь
вокруг их юрты опустела на месяц пути. Жить было бы спокойнее. Хотя нет,
все-таки лучше бы здесь, рядом, стояли юрты друга отца - заботливого
Мунлика и его сына-шамана Теб-тэнгри, Тайчу-Кури и его матери, кузнеца
Джарчиудая, поставщика кумыса для Кирилтуха Сорган-Шира... Помогая ему,
они не искали выгод. И добро бы были родственники, а то ведь все из других
племен. Есть, оказывается, в людях что-то более сильное, чем чувство
кровного родства. Что же это?
Каждый раз, стоит ему остаться наедине с самим собой, как начинают
одолевать такие вот думы. Почему? Может быть, все думы от внутренней
встревоженности, от вечного страха за свою жизнь. Вот поедет к Дэй-сэчену,
женится на Борте, будет кочевать с хунгиратами, душа обретет покой. Он
станет жить просто, присматривая за стадом, охотясь. Много ли человеку
нужно - покой и пища. Степь велика и просторна, люди могут жить не мешая
друг другу. Могут. Но почему же они не живут в мире и согласии?
Солнце склонилось к закату, и степь стала совсем иной, чем в полдень
От бугорков потянулись тени, и те места, что днем выглядели ровными,
сейчас казались изрезанными ложбинами. Едва ощутимый ветер чуть заметно
покачивал траву. Тонко, напевно, словно птицы, свистели вылезшие из нор
суслики, попискивали мыши, в озерке самозабвенно квакала лягушка,
тускло-серый чекан сел недалеко от юрты, почикал, смешно приседая, и
деловито побежал в кустики жесткого касатика. Тэмуджин повернулся, обводя
взглядом степь, и вздрогнул. С сопки шагом спускались два всадника.
- Мама!
Мать оглянулась, быстро вскочила и бросилась в юрту.
- Скорее сюда!
В юрте братья затеяли веселую возню, перевернули всю постель. Бэлгутэй
лежал на животе, Хасар и Хачиун держали его, а Отчигин шлепал ладонью по
голой спине, для лучшей присадистости смачивая пальцы языком.
- Люди едут!- тихим, отчетливым шепотом сказала мать.
Ребята вскочили, высыпали из юрты. Она отвернула войлок, приказала
Тэмуджину лечь на землю, закидала его одеждой.
Он услышал приглушенный травой топот копыт, вежливые голоса всадников,
справлявшихся, здоровы ли хозяева, благополучно ли в стаде. Мать приказала
Хасару и Бэлгутэю расседлать коней.
- Ваши кони устали. Издалека, должно быть, путь держите?- спросила
она. В ее голосе не было ни робости, ни страха, но это еще ничего не
значило, просто мать умела держать себя в руках.
Тэмуджин напряженно ждал ответа гостей.
- Мы едем, ты верно заметила, издалека. Были в гостях у родичей. Уже
подумывали, где бы заночевать, но увидели вашу юрту.
- Проходите.
- Мы отдохнем немного здесь.
Говорил один из гостей. Второй гость, судя по голосу, моложе первого,
поддакивал, повторяя за старшим его последние слова:
- Да-да, здесь.
- Я постелю вам кошму.
Мать вошла в юрту, наклонилась над постелью, прошептала:
- Лежи, не поднимайся.
Значит, она заподозрила что-то неладное. Тэмуджин чуть сдвинул с головы
одежду, чтобы лучше слышать разговор.
- Э, у вас варится что-то вкусное!
И взволнованный голос Хоахчин:
- Зачем в чужой котел лезешь? Так гость делает, а?
Хоахчин, конечно, права, добрые гости так не делают.
- Не шуми, Хоахчин!- Голос матери был по-прежнему ровным.- Они с
дороги, устали, проголодались. В котле не убавилось оттого, что в него
заглянули.
- Ты говоришь разумно. Мы целый день не ели, и горло у нас пересохло.
- Да-да, пересохло.
- Заходите в юрту. Она бедна, но по чашке кумысу и архи завсегда
найдется. Оружие оставьте здесь. Не подобает в мирное жилище входить с
мечом и луком.
- Муж держит при себе жену, воин - оружие. Чтобы не воспользовались
другие.- Гость засмеялся.
Послышались шаги, Тэмуджин поспешно прикрыл голову.
- Мама, он наступил на порог '!- Это голос Хасара, дрожащий от злости.
[' Наступить на порог - считалось нанести тяжелое оскорбление хозяевам
юрты.]
- Не кричи, парень, не кричи! Задел невзначай, чего особенного?
- Нет, ты наступил преднамеренно!- закричал Хасар,- Я видел!
- Разве можно принимать угощение в юрте, где тебя встречают криком и
бранью? Пошли.
Они возвратились к огню. Мать осталась в юрте, нацедила из бурдюка
кумыса. Тэмуджин снова сбросил с головы одежду. Мать приложила палец к
губам и вышла.
- Сначала пей сама. Нам, хозяйка, не хочется навсегда уснуть здесь.
- Почему так плохо думаете обо мне?
- Потому, что мы тебя знаем...
- Да-да, Оэлун, знаем,-торопливо подтвердил другой.
- Где твой старший сын, Оэлун?
- Его нет. Он уехал на охоту.
- Мы подождем.
- Зачем он вам?
- Нам он не нужен. Его хочет видеть Таргутай-Кирилтух. Доставим
Тэмуджина - получим награду. Нам очень повезло. Мы и вправду возвращались
от родичей. Видим - юрта. Почему так далеко от всех кочевий? Не Оэлун ли
со своими парнями прячется тут? Подъехали - и верно, ты.
- Тэмуджин сюда не вернется. Вы не получите свою награду!
- Получим. Не вернется - увезем этого крикуна или любого из ребят.
Сбегут - заберем тебя. Так говорил нойон, так мы и сделаем.
- Вы и ваш нойон дикие звери, готовые сожрать себе подобных! В вашей
груди не сердце человека - змея, источающая яд!
- Смотри-ка, она ругается.
- Да-да, ругается.
- А ругаться тебе ни к чему. Нойону хочется, чтобы кто-то из вас жил
рядом, под боком. Так ему спокойнее. Если что-то затеет ваш род или ваши
доброжелатели, заложник отправится к своим предкам, зажимая собственную
голову под мышкой. Только и всего!
Тэмуджин до крови закусил губу. Ярость и злоба душили его. Неужели во
всей великой степи нет места, где можно укрыться от ненавистного
Таргутай-Кирилтуха? Он представил, как его, связанного, везут по
раскаленной степи, как будут издеваться Аучу-багатур и Улдай, и противный
холодок пробежал по телу. Неужели он позволит снова надеть на шею кангу?
Мать спросила у незваных гостей:
- Постлать вам постель?
Старший засмеялся.
- Э, да ты добрая! Но спать мы поедем в степь. А чтобы вам не
вздувалось убегать, всех лошадей уведем с собой. Вот так, хозяйка. Налей
еще кумыса.
Мать вошла в юрту, наклонилась над бурдюком так, чтобы закрыть собою
дверь. Тэмуджин сел, знаками попросил нож. Она отрицательно качнула
головой, еле слышно прошептала:
- Нельзя. Небо отвернется от того, кто прольет кровь человека у порога
своего дома.
- Если бы это были...
- Тише!- И громко позвала:- Хасар, иди помоги мне!
- Ну, что тебе?- Хасар шагнул в юрту, злой, с ожесточенно сжатыми
губами.
- Свяжите их!- суровым шепотом сказала мать.- Сейчас. Я уроню чашу -
кидайтесь. Тэмуджин - на того, что сидит справа. Хасар с ребятами - на
второго.
- Ты чего возишься, хозяюшка?
- Идем.
Тэмуджин подполз к выходу, выглянул. Нукеры сидели спиной к юрте,
держали в руках широкие чаши. Тот, что справа, сутулый, с короткими,
присоленными сединой волосами,- старший. Это был верный нукер
Аучу-багатура, безжалостный и непреклонный исполнитель его воли. Второй
был незнаком Тэмуджину. Засаленный воротник халата врезался в его красную,
потную шею.
Хасар и ребята стояли чуть в стороне от огня. Хасар им что-то шепнул, и
братья испуганно переглянулись. Это сразу же заметил старший нукер.
- Чего шепчетесь?
- Боимся громким разговором помешать вам,- нагло ответил Хасар.
Солнце уже почти село, полосы теней слились в одно целое, лишь кое-где
золотились бугры да огненным светом пылали метелки ковыля.
Старший поставил чашу. Мать взяла ее.
- Налить?
- Нет.- Он поднялся, похлопал себя по животу.- Хорошо наелся. Ты дай
кумыса нам с собой. И мяса прихватим,- Глянул на Хасара.- Ты, крикливый,
поедешь с нами.
Мать уронила чашу, вскрикнула.
В два прыжка Тэмуджин подскочил к нукеру, сцепил на его горле руки,
надавил коленом на спину, рванул на себя. Вместе упали на землю. Нукер
хрипел, его руки тянулись к рукоятке ножа, но маленькая рука матери
опередила, выхватила нож, отбросила в сторону. И тут же с непостижимой
быстротой и ловкостью захлестнула петлю сыромятного ремня на правой руке
нукера. Подбежала Хоахчин, вдвоем подтянули левую руку, надежно связали.
Тэмуджин разжал пальцы, поднялся. Второй нукер лежал лицом вниз, на нем
верхом сидели все четыре брата и скручивали руки за спиной. Никто не
произнес ни слова, слышалось лишь хриплое дыхание. Тэмуджин пнул <своего>
нукера в бок.
- Вставай!
Нукер, кряхтя, поднялся. В его глазах было изумление. Пояс, оттянутый
тяжелым мечом, сполз на низ живота, Тэмуджин подобрал с земли нож,
полоснул им по поясу, и меч упал на землю. Сдернул с головы нукера
потрепанную шапку и бросил на меч. То же самое сделал с молодым нукером
Хасар, подтолкнул его к старшему. Без шапок, в распахнутых халатах, они
выглядели совсем не воинственно. Губы Тэмуджина скривила усмешка.
- Еще кумыса хотите?
И с мстительной, сладострастной злостью ударил старшего нукера по лицу,
потом еще и еще раз. Хрястнула переносица, из ноздрей нукера полилась
кровь, она разбрызгивалась под кулаком Тэмуджина, обагряла руку. Мать,
испуганная вспышкой его неутолимой, дикой ненависти, оттащила от нукера,
повисла на плечах.
- Очнись! Очнись, сын мой!
Нукер согнулся, отхаркивая кровь, прохрипел:
- Ну, рыжеголовый дьявол, ты далеко пойдешь. Недаром тебя, как
злобного пса, нойон хочет держать на привязи.
- Не удержит!- закричал Тэмуджин.
- Да уж вижу, что не удержит. Зря он не убил тебя. Зарежешь нас?
- Руками требуху вырву!
- Замолчи!- с отчаянием вскрикнула мать, повернулась к нукерам:-
Уходите.
Старший нукер перестал отплевываться.
- До ближнего куреня четыре дня пути на лошади. Пешком, без еды и
питья мы не дойдем.
- Да-да, без еды и питья,- плаксиво-жалостливым эхом отозвался
молодой.
Хасар дал ему пинка.
- Шагай, поносящий телок!
Старший нукер попросил Оэлун:
- Развяжи руки.
Опережая ее, Тэмуджин сказал:
- Зубы есть - перегрызешь.
Нукеры побрели в сумеречную степь, провожаемые свистом и улюлюканьем
братьев. Мать горестно качала головой.
Ночью Тэмуджин не спал, прислушивался к звукам за стеной юрты, ему все
казалось, что нукеры вернутся и попытаются захватить или украсть лошадей,
поставленных у коновязи. На рассвете он оделся, опоясался ремнем,
захваченным у нукера, взял его сайдак с луком и стрелами. Проснулся и
Хасар, поморгал заспанными глазами, проворно вскочил и, ни о чем не
спрашивая, тоже прицепил к своему поясу меч и нож.
- Вы куда?- Мать приподняла с постели голову.
- Сегодня покочуем, а у нас стоят петли на тарбаганов. Надо снять.
- И далеко стоят ваши петли?- Мать пристально смотрела на него.
Ему стоило усилий не отвести своего взгляда.
- Мы скоро вернемся, мама.
Разговор разбудил Бэлгутэя. Он тоже увязался с ними. Заседлали своих
коней, остальных пустили пастись.
- Я знаю, куда мы поедем,- сказал Хасар.- Я сразу догадался.
- Молчи ты!- поморщился Тэмуджин.
Поехали по берегу речки. Нукеры от нее удалиться не могут: в безводной
степи их ждет верная гибель. Тэмуджин думал, что ушли они недалеко. Однако
нукеры, пользуясь ночной прохладой, шли всю ночь. Настигли их далеко от
юрты. Они шагали друг за другом, едва передвигая усталые, не привыкшие к
ходьбе ноги. Заметив погоню, остановились, видимо, поняли: это конец-и не
хотели бесполезным бегством позорить последние мгновения своей жизни.
Подскакав на верный выстрел, братья спешились, выдернули из сайдаков
луки и стрелы. Вчера Тэмуджин в припадке неистовой злобы мог задушить,
забить ногами нукеров. Но сегодня той злости не было, и руки, натягивающие
лук, заметно подрагивали, холодная испарина выступила па лбу. Должно быть,
Хасар и Бэлгутэй чувствовали себя не лучше. Из трех стрел ни одна не
попала в цель. Старший нукер выругался, обозвал их сопляками. Тэмуджин
разозлился на себя, руки его отвердели. Когда они второй раз натягивали
луки, Молодой нукер не выдержал, побежал. Стрела Хасара в то же мгновение
вонзилась ему меж лопаток. Тэмуджин послал свою стрелу в грудь старшему.
Он покачнулся. Стрела Бэлгутэя попала в живот. Нукер медленно опустился на
колени, протянул перед собой руки, будто хотел что-то поднять с земли, и
свалился лицом вниз.
- Все,- не узнавая своего голоса, сказал Тэмуджин.
Хасар направился было к убитым, но Тэмуджин остановил его;
- Не ходи...
- А стрелы?
- Потом. Поехали...
Тяжелой, безмерной усталостью налилось тело Тэмуджина. Кое-как
взобрался в седло.
Сняв петли, вернулись за стрелами. Из ран на землю натекла кровь,
почернела на солнце, подсохла, по ней ползали мухи, а в небе черными
хлопьями кружились вороны. Тэмуджин рванул повод, ударил плетью коня,
поскакал. К горлу подступила, перехватывая дыхание, тошнота. И хотелось
плакать.
Едва взглянув на него, мать поняла все. Гневное осуждение блеснуло в ее
глазах.
III
В Чжунду прибыло посольство Инанча-хана. Хо целую неделю с раннего утра
до поздней ночи незаметно, но неотступно, как тень, следовал за найманами
- смотрел, слушал, запоминал. Такова была его служба. Она тяготила Хо.
Куда лучше было делать горшки, торговать ими на рынке. Однажды осмелился
попросить Хушаху освободить его, но тот даже не удостоил ответом. Позднее
младший чиновник, некогда проверявший, правильно ли передает Хо
подслушанный разговор татар, сказал ему недоуменно:
- Ты разве не знаешь, что служить императору - счастье?
- Знаю, но стать счастливым почему-то не могу.
- Жизнь у варваров испортила твою нравственность. Придется учить и
воспитывать тебя. Ты еще скажешь спасибо мне, старому Ли Цзяну.
В свободное от службы время Хо приходил к нему домой. Усадьба Ли Цзяна
была такой же старой, как ее хозяин. Краска на дверях дома и переплетах
бумажных окон потрескалась, облупилась, глиняная ограда местами наполовину
разрушилась, небольшой сад зарос сорными травами. Сам Ли Цзян не мог
справиться с разрухой, а нанять людей было не на что: императорская казна
скупо вознаграждала ревностную службу младших чиновников. Было у Ли Цзяна
два сына, но оба погибли на войне с сунами '. Старшую дочь он выдал замуж,
жил с женой и младшей дочерью-подростком. В первый же день старый чиновник
дал понять, что учебу и заботу о его нравственности Хо должен будет
оплачивать собственным трудом.
[' В Китае той поры правили две династии: на юге - Сунская, на севере -
Цзиньская. Кроме того, на западе было государство тангутов.]
Заставив перекапывать землю под деревьями, чистить водоем или
поправлять садовые дорожки, сам чиновник садился на тростниковую циновку,
смотрел, как работает Хо, говорил:
- Руки у тебя, смотрю, ловкие и умелые, а разум туп - почему? Потому,
думаю, что мысли мудрых были недоступны тебе. Ты даже не знаешь простых
основ. Запоминай... Все живое на земле делится на пять частей: пернатые -
раз,- Ли Цзян загнул один палец,- поросшие шерстью - два, покрытые
раковиной и панцирем - три, чешуйчатые - четыре, безволосые - пять.- Все
пальцы сжались в маленький сухой кулачок.- Высший вид пернатых - феникс,
поросших шерстью - единорог, покрытых раковиной и панцирем - черепаха,
чешуйчатых - дракон, безволосых - ты, человек.- Ли Цзян вытянул руку
вперед, разжал указательный палец, нацелил его в Хо.
Хо провел ладонью по своей всклоченной голове.
- Не очень уж я и безволосый...
- Но очень глупый!- рассердился старик.- Никакого понятия о
человеческих взаимоотношениях, одно варварство! Да будет тебе известно,
что в основе наших нравственных правил лежат пять видов человеческих
взаимоотношений. На первом месте - крепко держи это в своей пустой
голове!- стоят отношения между государем и его подданными, на втором -
между отцом и сыном, на третьем - между старшим братом и младшим, на
четвертом - между супругами и только на пятом - между друзьями. Ты это вот
пятое отношение ставишь на первое место. А кто твои друзья? Люди, живущие
в грязных юртах, пьющие молоко животных', не знающие ни в чем
воздержания,- вот кого ты считаешь своими друзьями.
[' Китайцы не употребляли молока.]
- Они такие же люди, как и мы.
- Нет, они другие. Им неведом свет древних, но никогда не стареющих
истин, возвышающих душу, смягчающих нравы.
- Ладно... Мне хотелось бы знать, какие взаимоотношения должны быть у
нас с вами?- Хо простовато улыбнулся.- Мы и не друзья как будто, не
братья, не отец с сыном, не государь и его подданный.
- Я чиновник императора,- важно сказал Ли Цзян.- Ты его простой
подданный. Через меня и таких, как я, ты связан отношениями с императором.
Запомни это!
Жена Ли Цзяна болела, редко выходила из внутренних комнат. Все домашнее
хозяйство вела его дочь Цуй. Заботы о семье сделали девушку не по годам
самостоятельной. У Хо с ней установились беззлобно-насмешливые отношения
(пятый вид, как определил Хо,- дружеские). Цуй прозвала Хо <Монголом>, и
эта кличка так пристала к нему, что даже старик иногда называл его не по
имени.
Хо выполол в саду сорняки, посыпал дорожки крупнозернистым песком, у
водоема построил легкую беседку, высадил вокруг нее вьющиеся растения и
цветы. Потом исправил стену, выбелил ее известью, покрасил окна и двери...
Ли Цзян похвалил его:
- Мысли мудрых пошли тебе на пользу.
- Ты еще учи его, отец,- сказала Цуй,- смотришь, вымостит двор красным
кирпичом.
- Да, дочь, учить надо, учить... И он будет знать не меньше, чем я
сам. Если, конечно, прилежание и наперед останется в числе его немногих
добродетелей.
Цуй всегда была рада его приходу. Едва он стукнет железным кольцом
калитки и ступит во двор, она уже кричит:
- Отец, наш Монгол идет!
Хо даже казалось: Цуй поджидает его - ни разу не пришел незамеченным.
Ей очень нравилось верховодить им. Он подчинялся со снисходительной
покорностью. Что бы он ни делал, Цуй, живая, подвижная, крутилась тут же,
нередко бралась помогать, но только мешала. А ему с ней было много
интереснее, чем с ее чопорным отцом. Хорошо еще, что старику или надоело
делить все на пять частей и видов, или кончились его познания основ
сущего, он переключился на историю, стал рассказывать о знаменитых
императорах и прославленных династиях.
От него Хо узнал, что около трехсот лет тому назад северные соседи
Китая - племена киданей - объединились под властью умного и храброго вождя
Апаки. Они стали вмешиваться в дела империи, поддерживать мятежных
военачальников и продажных сановников. Кончилось это тем, что им удалось
посадить на императорский престол одного из военачальников. Новый
император заплатил за это уступкой из своих владений части богатых земель
и ежегодной данью в триста тысяч кусков шелковой ткани. Мало того - в
сношениях с Апаки он должен был именовать себя его внуком. Столь жалкое и
унизительное положение вознамерился было изменить преемник незадачливого
императора. Но кидане разбили его войска, взяли город Бянь - тогдашнюю
столицу империи, пленили самого императора. Независимым остался юг Китая,
где позднее возвысилась династия Сун. А кидане образовали свою империю и
по китайскому обычаю присвоили основанной династии новое имя - Ляо '.
[' Л я о - железо.]
Бесконечные войны Ляо с Сунами не смогли ничего изменить. Но лет
семьдесят назад на севере объявился новый опасный вождь. Им был
предводитель кочевого народа чжурчжэней Агуда. Суны, как могли,
подстрекали Агуду и, чем могли, помогали его войскам. <Железная> империя
киданей, просуществовав два века, пала. Агуда провозгласил себя
императором, присвоив династии имя Цзинь. Он сказал, что кидане были
неразумны и недальновидны, назвав свою династию Ляо. Железо металл
хороший, но его съедает ржавчина. Достаточно было доброго удара, и все
разлетелось вдребезги. Цзинь - золото - никогда не теряет своих свойств,
через века и тысячелетия оно будет сиять первозданной чистотой, и блеск
его затмит все, что знали народы до этого.
Суны, так жаждавшие отвоевать руками чжурчжэней свои владения,
просчитались. Едва утвердившись, чжурчжэни повернули оружие против своих
покровителей, отбросили их далеко на юг, за реку Хуай-Хэ, заставили
уплачивать ежегодную дань - двести пятьдесят тысяч лан' серебра и двести
пятьдесят тысяч кусков шелка.
[' Л а н - денежная единица (кит.).]
- Отсюда,- Ли Цзян назидательно поднял палец,- по примеру древних
можно вывести поучение: несчастье приходит в ту дверь, которую ему открыли.
- Если я правильно понял, учитель, золотая династия - несчастье?
- Я не буду тебя учить, варвар! Ты глупее земляного червя, у которого
нет головы!
- Достойный учитель, я ни о чем плохом не думал.- Хо почтительно
поклонился.
Ли Цзян смягчился.
- Нельзя так говорить! Нами правит пятый государь золотой династии.-
Он молитвенно сложил руки.- Пусть небо пошлет десять тысяч лет жизни
благословенному Ши-цзуну?- И тут же своим обычным голосом:- Ши-цзун -
китайское имя. А по чжурчжэнски его зовут Улу, что означает - Свищ.
Чтобы совсем успокоить старика, Хо сказал:
- Хорошее имя! А как зовут по-чжурчжэнски князя Юнь-цэы?
- Его имя Чунхэй.
- Достойный учитель, заранее прошу не сердиться. Я все хочу спросить у
вас: почему монголов вы называете дикарями и варварами? Только потому, что
они кочевники? Но и чжурчжэни были кочевниками...
- Молчи, неразумный! Чжурчжэни теперь живут по нашим обычаям и
законам. А все, кто не признает этих законов и обычаев, есть
невежественные, грязные варвары.
- Я это понял, учитель. Мы умны и мудры, мы лучше всех. Но из степей
приходят варвары-кидане и правят нами двести лет. За ними идут другие
варвары - чжурчжэни - и...
Старик боязливо оглянулся, попросил:
- Помолчи, глупый!
- Должен же я разобраться.
- Разбирайся про себя. Будешь разбираться вслух - уедешь к предкам на
спине деревянного осла. Это говорю тебе я, старый Ли Цзян, видевший на
своем веку столько несчастий, сколько нет на твоей голове и волос. В
молодости, не зная отдыха, я познавал премудрости наук. Мне предрекали
высокий путь. А я застрял на самой первой ступени чиновной лестницы. И все
потому, что, как ты сейчас, любил задавать неуместные вопросы. Я мог бы
стать богатым, но не брал взяток, как делают все, и этим навлекал на себя
подозрения. Теперь я стал умнее...
- Вы принимаете взятки?
- Нет. Но я ни у кого ни о чем не спрашиваю. И свои суждения оставляю
при себе. Живу поэтому, как ты сам видишь, спокойно. Да. Но самый лучший
завтрашний день не вернет вчерашнего... И сыновей мне никто не вернет.
Незоркие глаза Ли Цзяна стали тусклыми, невыразительными, сам он
сгорбился, под тонким стареньким халатом из дешевой материи обозначились
острые лопатки. Хо, жалея его, сказал:
- Ли Цзян, если вы пожелаете, я буду для вас как сын...
- Э-э, Монгол, даже самый лучший вол не заменит скаковую лошадь. Не
обижайся. И будь осторожен, Хо. Ты служишь в горячем месте. Ошибешься -
сгоришь, как бабочка в пламени свечи.
Следуя всюду за людьми из посольства хана найманского, примечая, с кем
они встречаются, о чем говорят, Хо много раз вспоминал наставления Ли
Цзяна. По всему чувствовалось, что на севере медленно скапливаются
грозовые тучи. К цзиньскому двору зачастили степняки. Дважды приезжали
татары, следом побывал посланец меркитского владетеля Тохто-беки, только
он уехал - прибыл хан кэрэитов Тогорил, а теперь вот найманы. Все
стараются заручиться поддержкой Алтан-хана и его сановников, жалуются на
своих соседей. Сановники никому не отказывают, обещают помощь и тем, и
другим, и третьим. Посланцу Тохто-беки, надменному нойону Тайр-Усуну,
Хушаху обещал помочь расправиться с тайчиутами, Тогорилу он сказал, что
хан может и должен потеснить Тохто-беки. С найманами Хушаху и князь
Юнь-цзы тоже любезны, обходительны, одаривают их дорогой одеждой,
доспехами, оружием Сабрак наговаривает на хана Тогорила, и они
благосклонно внимают его речам Почему так делают, Хо не мог понять.
Стремление найманов выставить хана кэрэитов - побратима Есугея -
человеком, вынашивающим честолюбивые и потому опасные для всех замыслы,
было неприятно Хо. Он злился на длиннорукого, хриплоголосого
Коксу-Сабрака. Назвал его про себя обезьяной и с особым удовольствием
запоминал каждое его опрометчивое слово, сказанное среди своих. Последний
день пребывания найманов в срединной столице Хо провел на посольском
подворье. Скорчившись, сидел в тесной потайной каморке, вслушивался в
голоса ничего не подозревающих найманов. За дни слежки он устал от
постоянного напряжения и был очень обрадован, что найманы говорили
недолго. Им надо было хорошо отдохнуть перед дорогой, почти сразу же после
ужина они ушли спать.
Тайными переходами он вышел из посольского подворья. Солнце только что
село. Раскаленные днем глиняные стены оград еще не остыли, от них несло
теплом, как от хорошо протопленного кана', воздух был густой, пахнущий
пылью, небо наполовину заволокли низкие черные тучи. Хо торопливо, почти
бегом, направился к дому Хушаху. Сановник приказал ему прибыть сразу же,
как только найманы улягутся спать. Но торопился Хо и по другой причине.
Много дней он не был в доме Ли Цзяна, если удастся быстро управиться с
делом, можно будет зайти еще сегодня.
[' К а н - отапливаемая лежанка в китайских домах.]
У ворот дома Хушаху стояли четыре стражника в одинаковых бронзовых
шлемах, у каждого в руках боевой трезубец. Хо показал им железную
пластинку с выбитыми на ней иероглифами, и стражники расступились. Едва
начало смеркаться, а во дворе уже зажгли бумажные фонарики. Красные,
зеленые, синие, желтые - всех цветов и всевозможной формы: в виде
корабликов, ажурных башен, сказочных птиц и зверей - они сияли ровным,
торжественным светом. У дверей дома тоже стояли четыре стражника с
трезубцами. И фонарики, и усиленная стража означали, что в доме находится
князь Юнь-цзы Хо свернул в сторону, вошел в дом через двери для слуг.
Здесь его уже поджидал безбородый мрачный евнух - главноуправляющий домом
Хушаху. Ни о чем не спрашивая, он повел его по ярко освещенному коридору,
остановился перед пламенно-красной дверью, трижды легонько стукнул. Дверь
бесшумно отворилась Хо оказался в комнате с потолком и стенами,
расписанными листьями лотоса и нежно-розовыми цветами пионов. За столиком,
заваленным бумагой, на светло-голубом пушистом ковре сидел Юнь-цзы, рядом
- юноша в красном халате, с другой стороны стола - двое военных, судя по
одежде и поясам, не очень большого чина. Хозяин дома в длинном, до пола,
зеленом халате, подпоясанный серебряным с золотыми насечками поясом, стоял
чуть в стороне.
Пока Хо старательно кланялся, подавляя свою робость, все молча смотрели
на него. Но едва он выпрямился, князь Юнь-цзы спросил:
- Довольны ли найманы приемом и дарами?
- Они очень расхваливали подарки.
- Что они говорили при этом?
- Они считают, что их здесь высоко ценят.
На полных губах Юнь-цзы появилась довольная усмешка, он взглянул на
Хушаху.
- Ну?
- Это еще ничего не означает.- Широкие сросшиеся брови Хушаху были
насуплены.- А не говорили они о том, что собираются делать, возвратившись
домой?
- Говорили. Они считают, что надо немедленно воспользоваться
поддержкой нашего милостивого государя, поставить на колени кэрэитов и
покорить племена, кочующие у Онона и Керулена.
- Что-то много они захотели!- князь Юнь-цзы поморщился.
- Они еще и не этого захотят,- сказал Хушаху и присел к с голу.- Нам
нельзя поддерживать Инанча-хана. В той стороне,- он неопределенно махнул
рукой,- два опасных для нас врага - тангуты и найманы.
- А мне кажется,- один из военных, широколицый человек с веселым
взглядом узких глаз, слегка наклонил перед Хушаху голову,- лучше иметь
дело с одним Инанча-ханом, чем с десятками кичливых и ничтожных вождей
племени.
Хушаху насупился еще больше.
- Елюй Люгэ,- сказал он,- ты хороший воин, но...
- Елюй Люгэ судит правильно,- оборвал его Юнь-цзы, глянул на Хо - Что
же еще говорили найманы?
Хо уловил, что Хушаху по каким-то причинам не расположен к найманам, а
князь, напротив, сочувствует им. В этом споре он мысленно стал на сторону
Хушаху, быстро припомнил все, что говорили нелестного найманы о великом
Алтан-хане.
- Еще я слышал, как Сабрак сказал своим людям: нам надо торопиться.
Источники - и те иссякают, о благоволении золотого государя и говорить
нечего, оно кончится в любое время.
Хо показалось, что Хушаху посмотрел на него одобрительно, продолжал уже
смелее:
- Еще Сабрак сказал: если мы успеем покорить племена и хана Тогорила,
благоволение золотого государя будет нужно, как шуба в летнюю жару.
Юнь-цзы беспокойно завозился, что-то шепнул юноше в красном халате, и
тот, соглашаясь, кивнул головой. Военный, до этого молчавший, переглянулся
с Хушаху, а Елюй Люгэ презрительно-насмешливым взглядом окинул Хо с ног до
головы.
- Говори, говори...- Хушаху это произнес так, словно приказал Хо найти
что-то еще, похожее на уже сказанное.
- Дальше они говорили, что, если сумеют выполнить задуманное, они - Хо
замялся, покорно поклонился Юнь-цзы и Хушаху - Такие слова я лучше бы
забыл, только ваш приказ заставил меня запомнить их.
- Мы слушаем,- наливаясь краской, сказал Юнь-цзы.
- Если они успеют укрепиться, то. то могут подергать за бороду и
самого нашего государя - десять тысяч лет ему жизни!- глядишь, говорят, в
руках останется несколько его золотых волос.
Хо похолодел от собственной наглости, про бороду он придумал сам.
Молчавший до этого военный громко, с возмущением, сказал:
- В яму их за такие слова!
- Не горячись, Гао Цзы. Всему свое время. Я думаю, пусть они едут и
надеются на нашу помощь. Но поможем мы не найманам, а кэрэитам. Что еще
есть у тебя?- спросил Хушаху у Хо
- Кажется, все
- Иди. Постой. Ты хорошо служишь. Возьми - Хушаху кинул ему небольшой
серебряный слиток.
Кланяясь, Хо попятился к дверям. В коридоре он шумно вздохнул.
Началось время второй стражи', когда Хо подходил к дому Ли Цзяна. Небо
совсем затянули тучи, сквозь них не светилось ни единой звездочки. В узких
улицах города было темно и пусто.
[' В Китае время от 7 часов вечера до 5 утра делилось на стражи, по два
часа каждая.]
Старый Ли Цзян в мягких войлочных туфлях, в шелковой безрукавке сидел
за столиком, ужинал.
- Садись. Давно не был у нас. Цуй, неси гостю чашечку рису.
Необычно молчаливая Цуй подала на стол. Хо похвастал слитком серебра,
но она, едва лишь взглянув на него, ушла во внутренние комнаты и больше не
появлялась. Ли Цзян взвесил слиток на руке.
- Три лана будет. Не меньше За что такая милость?
- Я и сам не знаю.
Человек должен знать, за что его награждают, за что наказывают,-
назидательно сказал Ли Цзян.
- Да тут разве что-нибудь поймешь. Сегодня говорят так, завтра иначе.
- Э, ты не прав..- Ли Цзян ушел в другую комнату, принес лист твердой
бумаги, исписанный мелкими иероглифами.- Вот слушай. <Расстраивайте все
то, что есть хорошего у ваших предполагаемых врагов, вовлекайте
влиятельных людей в поступки постыдные, недостойные сана, и потом, при
надобности, обнаруживайте их Заводите тайные связи с самыми порочными
людьми ваших врагов, делайте помехи правителям, сейте везде раздоры,
возбуждайте ропот, возмущайте младших против старших, вводите музыку,
смягчающую нравы; для окончательного развращения шлите к ним распутных
женщин; будьте щедры на обещания, подарки и ласковые слова, обманывайте,
если нужно для узнавания всего, что делается у предполагаемого врага, не
жалейте денег>.
Ли Цзян положил листок на стол, постучал по нему пальцем.
- Теперь тебе все понятно? Этому установлению должны следовать и
высшие сановники, и младшие чиновники, и такие слуги, как ты.
- Выходит, мы преднамеренно обманываем всех - кэрэитов, татар,
меркитов, найманов... А я думал...
- Без этого нельзя нам. Пусть чужие народы дерутся друг с другом - не
будут драться с нами. Мы их держим в повиновении их собственными руками.
- Это нечестно,- сказал Хо.
За стенами дома, в деревьях сада прошумел порыв ветра. Крупные капли
дождя ударили в бумагу окон. Ли Цзян прислушался, потер спину.
- Ненастье будет. Любую непогоду за три дня спиной чувствую.
Старик, как понял Хо, не хотел обсуждать с ним, честно это или нечестно
- преднамеренно и так откровенно обманывать другие народы. Придвинув чашу
с рисом, Хо начал есть. Скоро чаша опустела и Ли Цзян налил ему чаю. Дождь
все усиливался. Бубном гудела бумага на окнах.
- Ты будешь ночевать у нас,- сказал Ли Цзян, прислушиваясь к шуму
дождя, посмотрел на неубранный стол, перевел взгляд на двери, ведущие во
внутренние комнаты.
<Сейчас позовет Цуй>,- подумал Хо. Но он тяжело, с кряхтеньем,
поднялся, сам убрал посуду, смел со стола крошки. Лицо его, изрезанное
мелкими морщинками, было слегка растерянным. Взял слиток серебра,
сделанного в виде чуть искривленного, с прямо срезанным концом ножа - в
древнейшие времена такими были бронзовые монеты,- провел пальцем по
выпуклой вязи иероглифов.
- Кто так щедро одарил тебя?
- Хушаху. Но там был и князь Юнь-цзы, и еще какие-то люди. Один совсем
молодой, в красном халате. Он сидел рядом с Юнь-цзы.
- Это, должно быть, князь Утубу.
- И...
