Явдат Ильясов. Заклинатель змей
страница №11
... наша поэзия. Один Омар Хайям зубаст. И тому,видит бог, скоро выбьют его острые зубы...
"Может, и впрямь поклониться Зохре? Не убудет тебя. - Он уже немного
жалел, что оттолкнул ее. - По всему видать, она пойдет на сделку! Э! - Омар
скривился от омерзения. - Я не могу собой торговать!
Вот если б найти Ферузэ... Она где-то здесь, если жива. Сколько же ей
теперь?"
- Персы - народ удивительный. Рыжий деспот Искандер Двурогий жег их
священные книги, ломал их храмы. Арабы подвергли их страну разгрому. Теперь
сельджукиды терзают ее. А они живут, говорят на своем языке и сочиняют
стихи, самые певучие в мире.
- Арабы, видать, люди все ученые.
- Почему?
- Потому что все умеют говорить по-арабски.
- Ха!
- Абу-Рейхан Беруни был велик, спору нет, - но жаль, он презирал свой
родной хорезмийский язык и персидский не признавал: "Поношение по-арабски
мне милее, ем похвала по-персидски". Мол, персидский годится лишь для сказок
ночных.
- Что поделаешь, если повсюду засилье арабского языка? Без него в люди
не выйдешь. Суть не в том, на каком языке писать. А в том, чтобы владеть
языком, на котором пишешь, в совершенстве. Быть в нем, как птица в воздухе,
рыба в воде, держаться свободно и естественно, без потуг, - чтобы ты им
владел, а не он тобой, понятно? И все можно простить Беруни за его великие
слова:
"Да покарает аллах всех тех, кто радуется, причиняя мучения другому
существу, одаренному чувствами и не приносящему вреда!"
- Люди придумали бога, чтобы оправдать свое бесцельное существование.
Мол, сотворил нас господь, потому и живем, что тут поделаешь. И не хотят и
пальцем шевельнуть, чтоб изменить свою жизнь к лучшему. Пусть бог ее меняет,
если это ему угодно...
...У Омара в голове помутилось от этих разговоров! И, чтоб освежить ее,
он попросил виночерпия принести ему еще один кувшинчик ячменной водки.
- Лишь дураки неизменны! Они всегда верны себе. Ведь сказано кем-то:
Дурак, даже трезвый, всех пьяных тупее,
И пьяный - опять же он с тем, что имел:
Бывает, что умный, подвыпив, глупеет, -
Кто видел, чтоб глупый, хлебнув, поумнел?
- В квартале Хире один человек решил сгоряча покончить жизнь
самоубийством. Раздобыл он у лекаря яд, проглотил. Но яд оказался
поддельным. Пришли друзья отпраздновать его чудесное спасение. И что вы
думаете? Счастливчик умер, отравившись сластями, которые принесли гости.
- Бедным пьянчугам нигде ходу нет! Выйдет на улицу: или разбойник его
изобьет и ограбит, или страж его схватит и деньги отнимет. Вот если б стражи
так же ретиво хватали разбойников! Но нет, это рискованно - разбойник может
ножом ударить. А пьянчуга - слабосилен, он и так на ногах еле стоит, его не
опасно терзать.
- Страж - он и есть первый разбойник.
- Хуже!
- Вот пусть и режутся между собой, не мешают нам жить...
- Власть не прощает нам ни одного малого промаха, почему же мы должны
ей прощать ее огромные ошибки и упущения?
- Она - власть.
- Ну, и пусть живет без нас, - мы без нее уж как-нибудь проживем.
- Эй, послушайте! Я тоже стихи сочинил.
- Ну-ка, ну-ка.
От злой жены удрать решил я в день ненастный.
- Уйдешь, я утоплюсь! - она вослед мне стонет.
Что делать? Воротился я, несчастный:
Забыл, что кое-что в воде не тонет...
- Ха-ха-ха!
"Сколько же лет Ферузэ?
Она... на тринадцать старше меня. Сорок пять плюс тринадцать... Ого!
Старуха. Ну, все равно. Если найду, приведу к себе. Невмоготу стало жить
одному".
Служитель у входа коротко свистнул. Шум в подвале сразу улегся. Разом
исчезли чаши с вином, появились чаши с шербетом. Один из музыкантов
затренькал на дутаре.
В подвал, как полный бурдюк в колодец, опустил свое брюхо, тяжело
переваливаясь, носатый, усатый мухтасиб - блюститель нравов. Сопровождавшие
его четверо с палками остались наверху.
- Ассалам ваалейкум! - просипел мухтасиб.
- Ваалейкум ассалам! - дружно ответили бражники, стараясь напустить на
себя самый невинно-трезвый вид.
Блюститель нравов подозрительно обвел глазами их опухшие лица, обратил
грозный взор на хозяина харчевни, склонившегося в угодливом поклоне.
- Пожалуйте, ваше степенство! Пожалуйте. - Хозяин харчевни, кланяясь на
ходу, почтительно проводил его под руку на кухню. Все замерли. Там что-то
звякнуло.
Мухтасиб с важным видом вынес брюхо из кухни и, ни на кого не глядя,
понес его к выходу. Хозяин все так же поддерживал его под руку.
- Вымогатель, - сплюнул хозяин харчевни, проводив блюстителя нравов. -
Он меня разорит! Пять динаров содрал. И так почти каждый день. Тьфу!
Продолжайте, друзья. Он больше сюда не придет.
И сразу будто ладони отняли от ушей, - в них снова хлынул звон чаш,
веселый смех, разговор.
- Ты дерешь с нас, он дерет с тебя. С него тоже кто-то дерет. Только
нам, несчастным, не с кого драть, - что заработаем своими руками, на то и
пьем...
- Всю жизнь терзая мою душу, не забывали заметить, что это - мне же на
пользу; как будто я сам не знаю, что мне на пользу, а что - во вред. Я-то
себя знаю лучше других. Им не влезть в мою шкуру.
- Человеческая жизнь ничего не стала стоить. Никто уже ни в чем не
уверен: ни в себе, ни в жене, ни в друге, ни в завтрашнем дне.
- Девчонка, мудрая, как старуха, - это ужасно! Но еще ужаснее старуха,
глупая, как девчонка...
В другом углу:
- Нынче курица кудахчет громче прежних, но яиц не несет. А снесет одно
убогое яйцо - где-то бросит его и забудет, где.
- Один известный человек случайно ушиб ногу и прошел по улице хромая.
Другой увидел его в этот единственный, первый и последний, раз. Тот уже на
следующий день перестал хромать. Но для этого он на всю жизнь остался
калекой: "Он хромой! Я видел собственными глазами..."
"...А может, поехать в Ходжент, разыскать Рейхан? Ведь у меня есть на
нее какие-то права... Но если она вышла замуж, - я ей сам разрешил, - и
наплодила детей, вот уж к месту будет мое неожиданное появление! Н уж, лучше
старое не ворошить".
Дым, чад, звон чаш.
Поспели суп, и плов, и шашлык, и служители забегали с подносами между
помостами. Но Омар не мог есть вне дома. И дома - лишь то, что приготовил на
свой вкус, своими руками.
Здесь он пробавляется редькой.
К нему подсел носатый старик в ермолке и пейсах
- Я знаю тебя. Когда-то ты помог нашему человеку.
- Кому же это?
- Помнишь Давида, сына Мизрохова?
- А! Как не помнить. Куда он тогда пропал?
- Он... не мог. Но мы - знаем. Ты обижен своими единоверцами. Видные
люди зовут тебя в нашу общину.
- Я уже давно еврей, - вздохнул Омар. - Даже больше, чем вы все в своей
общине. Так что можешь меня называть Амер Хаим.
- Это как же? - поразился старик в пейсах.
- Вы не зажигаете огней, не готовите пищу только в субботу. Так? У меня
- каждый день суббота, всю неделю.
Старик в пейсах слез, возмущенно плюясь.
- Если пьет такой человек, как Омар Хайям, почему не пить нам, мелкоте?
- Знаешь легенду о Зевсе, который под видом быка похитил финикийскую
царевну Европу? Так вот, что дозволено богу, не положено быку...
- Не заносись, не обижай никого! Бог не бог, но есть на земле некий
закон возмездия. Закон жизни. Она такова, что никого не обходит как своей
милостью, так и немилостью. Каждый живущий, рано или поздно, хочет не хочет,
подвергается ее жестокому удару. Так что те, кого еще не постигла беда,
обязаны помнить, что непременно постигнет, и не должны злорадствовать по
поводу тех, кого она уже постигла.
Говорит же Омар Хайям:
Не одерживал смертный над небом побед, -
Всех подряд пожирает земля-людоед.
Ты пока еще цел - и бахвалишься этим?
Погоди: попадешь муравьям на обед!
Ханы, султаны? Они думают, власть - это только слава и честь. Не
понимают, что власть прежде всего - забота, долг и ответственность. Дорвутся
и давай на голове ходить...
- Всем бы этим султанам да ханам - да под зад бы коленом, и власть
вручить ученым да поэтам. Самые добрые, честные люди на свете. Простой народ
поладил бы с ними, они - с простым народом. Свободный труд и свободный разум
могли бы создать рай уже тут, на земле. Но законники вклинились между ними и
не пускают друг к другу.
- Боятся, чтобы те не объединились. Ведь тогда их песенка спета.
- Поэты выше царей. Ибо царь властен над телом и имуществом человека, а
поэт - над его душой.
- Со времен пророка прошло пятьсот с чем-то лет. Мир уже совсем другой,
и люди - совсем другие. А улемы-законники все продолжают вопить: "Пророк,
пророк! Он сказал то, он сказал это". И не видят, болезные, что они с
пророком идут одним путем, - вернее, топчутся на месте, - а человечество
давно уже ушло другим путем...
- Море? Абсурд! На земле, в этой проклятой сухой пустыне...
- Почему? На севере, юге...
- Я не видел морей!
- Но они не исчезли оттого, что ты их не видел.
- Они создают себе жизнь, терпеливо высиживая на богословских
собраниях. Голова у них легкая, зато зад увесистый, иначе долго не
усидишь...
"Лучше Экдес никого не будет. - Омар отер полой халата мокрые глаза. -
Экдес! Ты поистине была "священной". Погубили они тебя. И меня погубили
вместе с тобой".
- Чтоб оправдать свою лень, неумелость, нерасторопность, мы вечно
ссылаемся на изменников и злоумышленников, на происки наших врагов. Но беда
- не в них, она - в нас самих!
- Пьяных много! Но не каждый встречный пьянчуга - поэт. И не каждый
встречный поэт - Омар Хайям...
"...Неужто старею? - думал Омар с печалью. - Раз начинаю жить
воспоминаниями. Мне, в моем-то возрасте, еще можно мечтать о новых
встречах".
Он, видно, дремал какое-то время. Удивленный тишиной, чуть приоткрыл
глаза: в подвале пусто. Все ушли. Только двое проныр, забившись в Омаров
дальний угол, лихорадочно шептались:
- Тихо! Услышит...
- Э, ему не до нас. Так запомни и другим передай: послезавтра в Рей
уходит большой караван. Мы и накроем его в ущелье Трех ключей. Место сбора -
в Ореховой роще. Черный Якуб приказал завтра вечером всем быть на месте.
Ох! У этих свои заботы. Тоже люди. Черный Якуб - известный разбойник
из-под Себзевара, о нем давно не слыхали в здешних местах. Явился. Омар
пожалел, что пришел сюда. Не знал, что здесь бывает подобный сброд. Да и
художники, писцы, переплетчики... с их отчаянно "смелыми" разговорами
украдкой, с оглядкой - что они могут изменить в стране? Болтовня. Зло, гнет,
несправедливость - не капля росы, чтобы слизнуть ее языком.
Но и дома ему теперь не сидится. Он допил свою "благословенную воду".
Пойду куда-нибудь. И поплелся, шатаясь, прочь. Хозяин заботливо проводил его
к выходу:
- Может, домой отвести?
- Не хочу домой!
- Как знаете, сударь.
И Омар потащился в одно известное ему местечко. "Нет смысла в разгуле,
- нам жизнь сокращает вино". Подстрекаемый ненавистью к обывательскому
достолепию, он нарочно, со злорадством, брел по самым людным улицам и
перекресткам. "И в трезвости тоже нет смысла: умрем все равно". Чтобы
издевательски дать повод каждому из этих благоприличных охламонов сказать
самоуважительно: "Я же говорил!.."
"Плевать, в чем утонешь: в соленой воде или пресной..." Пусть
утешается, быдло, что оно, хоть и ничто само по себе, всего лишь прах, все
же - пристойнее, лучше Омара Хайяма. "Для пьяных и трезвых дорога одна - на
черное дно". Конечно! Куда нам до вас...
Сказано в "Махабхарате":
"Следующие десять не признают законов, о Дхрита-раштра, запомни их:
пьяный, нерадивый, сумасшедший, усталый, гневный, голодный, а также
торопливый, испуганный, жадный и влюбленный - эти вот десять".
И все десять, казалось, объединились сейчас в Омаре Хайяме. Даже
мухтасиб, с опаской приглядевшись, уступил ему дорогу.
...Через час, опираясь о правый локоть, он возлежал на пятнистом ковре
перед низким столиком, освежался шербетом и снисходительно слушал старуху
Айше, хозяйку ночного заведения. С давно увядшим лицом в белилах и румянах,
сводня старалась его разжалобить - чтобы, как видно, тем самым подогреть его
щедрость.
- Улыбаться, когда хочется плакать. Стонать как будто от вожделения,
когда больно. Развлекать мужчину нежной песней, искусной игрой на дутаре,
страстными телодвижениями в танце. Всему их надо учить! Замучилась, сударь.
Я беру их из разных мест: и в городе из бедных кварталов, и на базаре, и с
гор и степей, деревенских. И всех корми, одевай. А жизнь какая? Дороговизна.
От нужды пропадаем.
Старуха всплакнула. И, размазывая по морщинам слезы, перемешанные с
краской, сквозь растопыренные крючковатые пальцы оглядывала злыми глазами
его добротную одежду. Человек, видать, с деньгами.
Бедняжка! Омар усмехнулся. Как ей трудно. И, конечно, она считает свое
ремесло важнейшим на свете. Приди ты к ней с целым карманом звезд небесных,
она тебя прогонит с бранью, если в кармане этом средь звезд нет золотой
монеты. Еще и посмеется над тобою.
- Знала ты... Ферузэ? Из мастерской Ибрахима.
- Ферузэ, Ферузэ? А! Помню. Ее забрал себе некий... как его...
- Бей Рысбек.
- Верно! Я всегда любовалась ею. Звала к себе - не хочет. Продал
красотку Рысбек! Сама я хотела купить - в цене не сошлись. Он и продал ее
арабу с Бахрейна. Давно это было, не так ли? Я потому ее помню, что Ферузэ
мне племянницей доводилась.
- Та-ак. Хороша тетушка... - Омар поставил чашу на столик. - Прощай.
- Разве гость не останется у нас ночевать? - всполошилась старуха. -
Сейчас девочки выйдут. Ах, я сама виновата! Расхныкалась. Человек, я вижу,
совестливый, не пожалеет, думаю, кинуть лишний динар. Но гость пришел
развлечься, а не жалобы слушать. Ах, дура я, дура, старею...
"Хе! Она еще о совести толкует. Но и впрямь совестно - ввалился,
обнадежил и... ничего".
Он бросил ей последний дирхем, - один дирхем, к ее неудовольствию.
- Я ухожу.
- Но гость не видел моих девочек!
- И видеть не хочу.
- Обижаете, сударь! Есть у меня для вас Ферузэ. Другая. Ей всего
шестнадцать.
- Другая? В другой раз...
Наутро, покопавшись в карманах, Омар обнаружил... два фельса. Н-да. За
них могут налить чашку шербета. Он бродил по просторному двору, грустно
размышляя, как теперь ему быть.
Работая над "Наврузнамэ", Омар думал, получив за нее хорошую плату,
сразу взяться за большую поэму "Алимнамэ", об ученых. Хватит о царях! И
другие замыслы были у него.
Уточнить меры, разработать новые - как советовал ему когда-то Мухтар в
Самарканде.
Написать обзор тюркских племен, выявить их происхождение, сравнить
языки.
Создать руководство по персидскому стихосложению.
Съездить в Индию, в Китай, на Кавказ, к булгарам на Волгу...
Все это прахом пошло.
Дом, что ли, продать? Зачем он ему одному, такой огромный? Убирать
устаешь, пыль выметать. Продать и купить взамен небольшую уютную хижину. На
остальные деньги жить...
...В калитку - быстрый негромкий стук. Кого там шайтан принес? Но Омар,
который еще недавно никому не открывал, теперь уже рад любому гостю.
Одиночество заело. Покашляв, чтобы дать знать пришедшему, что он дома и
слышит, Омар открыл калитку.
Мальчишка, смуглый, быстроглазый:
- Здравствуй. Мой хозяин, купец Музафар, велит тебе скорей явиться на
Шелковый базар. У него к тебе важное дело.
- Велит... мне? А ну, убирайся отсюда, пока целый! У него ко мне дело -
не у меня к нему.
Омар с досадой захлопнул калитку. Еще недавно им помыкали цари и
визири, теперь какой-то купчишка берется им помыкать. "Велит..." Вели своей
жене, пес паршивый.
Так и не придумав, где добыть денег, он решил: ничего не буду делать!
Никого не буду искать, ни у кого ничего не стану просить. Запрусь, залягу
дома, как горный медведь в пещере, и буду лежать. Лежать и лежать, пока
что-нибудь не произойдет. Что-нибудь ведь должно когда-нибудь произойти?
Но ему не дали залечь. В калитку вновь постучали, громко и
требовательно.
- Я Музафар, - сказал дородный старик в добротной одежде.
- Проходи.
- Разве ты не слыхал обо мне? - спросил купец, как бы удивленный тем,
что Омар при его имени не повалился ему в ноги.
Омар: "Ну, я собью с тебя спесь". И - простодушно:
- Нет. Купцов много, знаешь. А я - один.
- Хм. - Лицо у Музафара сделалось густо-багровым, с синевой, как
гранатовая кожура.
Омар, морщась от тошноты, махнул рукой на помост под пышно-желтой
осенней шелковицей. И сам сел первый, отирая со лба холодный пот.
- Хозяин харчевни сказал... что ты умеешь гадать по звездам? - угрюмо
спросил Музафар, неловко усевшись на край помоста, накрытого кошмой.
- Н-ну и что? - промычал Омар недружелюбно.
- Завтра в Рей... уходит большой караван, - доложил мрачно купец
Музафар. "А! - вспомнил Омар. - Те двое вчера говорили об этом". - Десять
верблюдов - мои. Хороший товар. Но я тревожусь. Дороги опять стали опасными.
Не погадает ли... ученый друг, - каждый звук торговец произносил с усилием,
будто не слова выдавал, а деньги, - по небесным светилам... стоит ли ехать
завтра в Рей?
"Так-так. И сей остолоп, тупоумный муж, жалкий торгаш, совершенно
уверен, что светила небес страсть как озабочены судьбой его ничтожных
барышей. Прогнать его взашей! Вся Вселенная с мириадами звезд так и корчится
со страху за его товары. Но..."
- На какую сумму товары везешь?
- Это нужно для гадания? - смутился купец.
- Да.
- На... две тысячи пятьсот динаров.
- Двадцать пять.
- Что?
- Двадцать пять динаров за гадание.
- Так много? - поразился Музафар.
- А что ты думаешь, - возмутился Омар, - я за один серебряный дирхем
стану спасать твои две тысячи пятьсот золотых динаров? Беру за гадание сотую
часть. Пожалеешь сотую часть - потеряешь все.
- Но если, - замялся сытый старик, потирая румяные щеки, - если
предсказание... не сбудется?
- Сбудется! Я гадал самому султану Меликшаху. И всегда удачно.
Музафар, тяжко сгорбившись, долго вертел в руках бархатный красный
кошель. Его раздирали скупость и страх. Двадцать пять динаров! С ума
сойдешь. Но две тысячи пятьсот... это десятая часть его состояния.
- Ручаешься... за предсказание?
Он все озирался, все озирался, будто боясь, что на него сейчас нападут.
Не нападут, болван.
- Эй, здесь что тебе - базар? - рассердился Омар. - Хочешь - гадай, не
хочешь - проваливай. Лишь бы не пришлось завтра слезы лить.
Музафар со стоном вздохнул, точно он страдал с похмелья, а не Омар,
отсчитал дрожащими пальцами двадцать пять звонких монет. Словно двадцать
пять чаш собственной крови выцедил. Даже побелел, обескровленный.
Омар не спеша отнес монеты в дом, принес астролябию и звездные таблицы.
- Гороскоп?
- Телец.
- Опасное созвездие! Та-ак. - Омар измерил высоту солнца. - Один Телец
- средь звезд сверкает в небесах, - раскрыл он таблицы. - Другой - хребтом
поддерживает прах. А между ними... Жребий сокровенного, - умышленно городил
он астрологическую чушь, лишь бы придать всей этой чепухе видимость
серьезного дела. - Жребий счастье. Соединение и противостояние. Квадратура.
Тригональный аспект - таслис. Секстильный аспект - тасдис. Вы только
поглядите! Созвездие упадка. Действие неблагоприятное. Какое множество...
Выход - закрыт.
Вот что, почтенный Музафар. Господь тебя сохрани выйти завтра с
караваном в Рей! Он обречен. И другим передай, чтоб не смели ехать.
Задержите караван на пять-шесть дней.
За это время разбойники устанут ждать и разбредутся. Черный Якуб уйдет
ни с чем".
- И не подумаю, - проворчал Музафар. - Пусть едут. Я дома посижу.
Прикинусь хворым. Какой из меня торговец, если я стану остерегать соперников
от убытка?
"Хорош мусульманин! А ведь вместе ест, водится с ними. Ну, ладно, -
подумал Омар устало. - Мне-то что до их удач и неудач? Я не побегу их
выручать. Если бы я вчера не забрел в харчевню и не подслушал случайно
разговор тех двух проныр, сидеть бы мне сейчас с динаром своим последним,
дрожа над ним: истратить, сберечь. И кто бы из этих сытых, благополучных
торговцев вспомнил обо мне? Пришел проведать, узнать, я живой или уже с
голоду умер? На похороны денег не дадут! Все они - разбойники. Кто кого. И
пропадите вы все".
- Как знаешь. Я свое дело сделал.
...На следующий день, во второй половине, Музафар опять постучал в
калитку - уже громко и уверенно.
Сел на край помоста, отирая, как вчера Омар, холодный пот.
- Ну?
- Караван... разграблен. Четверых из охраны убили. О, мой ученый друг!
- Он прослезился. - Ты спас меня от страшной беды. Теперь я - ни шагу без
тебя, без твоих мудрых советов... - И он, к изумлению Омара, отсчитал ему...
еще пять динаров.
Через несколько дней в калитку вновь постучали. Негромко и робко.
Повадились! Странный стук. Опять Музафар? Омар открыл калитку и увидел за
дальним углом переулка исчезающую женскую фигуру в чадре. Что-то в ней, этой
фигуре, ему знакомо. Но женщина уже скрылась за углом.
Сбоку от него кто-то всхлипнул. Омар взглянул направо, вниз и обнаружил
на привратной скамейке другую фигуру в чадре, тонкую, маленькую. Плачет. Он
присел перед ней на корточки, осторожно раздвинул чадру. О боже! Мокрые от
слез, в густых мохнатых ресницах, изумительно зеленые глаза. Как хризопразы,
только что вынутые из морской воды.
- Ты кто?
- Фе... Ферузэ.
- Какая такая еще Ферузэ?
- Я деревенская! - Она громко разрыдалась. - Мне в городе негде жить...
- Тихо, тихо! Не шуми на улице. - Он завел ее во двор, усадил на
помосте.
- Старуха Айше обманом завлекла меня к себе, - сказала она, содрогаясь.
- Три дня я была у нее. Когда узнала... убежала. Я дочь порядочных
родителей. Как я дойду теперь до дому? У меня ни фельса денег. Одна
сердобольная женщина... показала твой дом. Может, приютишь хоть на несколько
дней?
И она скорчилась на помосте, сотрясаясь от безутешных рыданий.
- Ох, не реви! Сбрось свой дурацкий балахон, покажись.
Она мигом стянула чадру, - и перед Омаром предстало нечто крохотное, с
детским телом и взрослым лицом, козлиными тонкими ножками. Тут и
разглядывать нечего. Одни глаза - огромные, ярко-зеленые. Таких и не бывает
у людей. Это ведьма.
- Н-да... - Омар озадаченно взъерошил свою черную, без единой сединки,
короткую бороду. - Из какого же ты селения?
- Из-под Серахса.
- Н-да... Далековато.
- Я еще и старухе должна осталась.
- За что?
- За проезд, одежду, еду и ночлег.
- Сколько?
- Де... десять динаров.
- Н-да... Многовато. Она знает, что ты у меня?
- Нет! Откуда? Не знает.
- Узнает. Есть хочешь?
Встрепенулась:
- Хочу! С утра голодная.
У него как раз поспел на кухне мясной суп с овощами.
- Ячменную водку, конечно, ты пить не будешь. Но чистого вина хлебнешь?
- Если господин дозволит.
- Пей. - Он налил ей полную чашу.
Через какой-нибудь час, ополоснувшись и натянув атласные штаны, она уже
по-хозяйски обходила его большой унылый дом.
- Ну, как?
- Пусто! - Она сморщила маленький птичий носик. - А еще - поэт.
Постель, коврик, столик да книги. Везде книги! Одни книги. Ты убери их и
спрячь. Не люблю.
- А что ты любишь?
- Я люблю сладкое.
Омар - покорно:
- Уберу, спрячу.
Не успела войти, оглядеться, как уже начинает навязывать ему свои
вкусы. И не хочет знать о его вкусах. Он, к примеру, терпеть не может липких
сладостей. Захочется сладкого - ест дыню, груши, виноград, черешню. Ну,
ладно. Все равно она по душе Омару.
- Говорят, ты получал при царе Меликшахе десять тысяч динаров в год.
- Получал, - вздохнул Омар.
- Где же они? У тебя двор и стены должны быть выложены золотыми
монетами.
- Где? - вздохнул Омар. И произнес с печалью:
Рыба утку спросила: "Вернется ль вода,
Что вчера утекла? Если - да, то - когда?"
Утка ей отвечала: "Когда нас поджарят,
Разрешит все вопросы сковорода".
Видно, и впрямь ему надо было сберечь для себя тысяч двадцать-тридцать.
Но разве он мог тогда предвидеть, что очень скоро останется ни с чем? Ах,
этот Звездный храм...
Омар - смиренно:
- Я... я их пропил.
Ферузэ - решительно:
- Больше ты не будешь пить! Слышишь? Я запрещаю.
Омар усмехнулся. Забавно! Она. Ему. Запрещает. Видно, не совсем в своем
уме эта девка.
- Ничего, кроме воды! Разве мало тебе одной меня?
Ого! Она хочет собой заслонить от него весь белый свет. Нет, это не
деревенские замашки. Когда и где успела нахвататься? Пожалуй, куда больше
трех дней пробыла у старухи Айше. Куда больше.
- Денег-то нет? А еще - поэт...
- Разве поэт, - грустно сказал Омар, - фальшивомонетчик, чтобы купаться
в деньгах? Есть, конечно, поэты, которых можно отнести к разряду
фальшивомонетчиков. Те, кто пишет в угоду властям пустые скороспелки.
Настоящий поэт - человек трудовой и, значит, бедный.
- Кончай свою дурную, беспутную жизнь! Если хочешь, чтобы я у тебя
осталась. Ступай на базар. Ты ведь грамотный? Откроешь лавку, будешь
прохожим писать прошения. И тем зарабатывать на жизнь. Что мне из того, что
ты знаменитый поэт? Будь хоть базарным носильщиком, но человеком порядочным.
...Миг! Он мелькнул, опасный миг, когда эта козявка, вместе с нарядной
чадрой, атласными штанами и убогим узелком своим чуть не очутилась,
кувыркаясь, на улице, в дорожной пыли. Базарный завсегдатай, носильщик, вор,
наркоман - человек порядочный, потому что молится богу и каждый вечер
приносит горсть приторных сладостей. А поэт, выходит, нет.
Н-но... перетерпим и это. После стольких дней одиночества он боялся ее
упустить. И жалел ее. Куда она пойдет? Пропадет. Опять к старухе Айше?
Омар, чтобы ее прокормить, объявил через соседей, что лечит больных на
дому. Сперва недоверчиво, робко, затем распознав действительно дельного
лекаря, охотней, смелей, - потянулись хворые к нему со всех сторон. Лечил он
их, в основном, отваром из редких растений и мазями, приготовленными из тех
же целебных трав. И, конечно, ячменной водкой:
- Обожглась? Ах, бедняжка! Сделай примочку из ячменной водки.
- В желудке боль? Примочку из ячменной водки. Ну, а ты чем страдаешь?
- Судорогами в ногах.
- Поставь их в ячменную водку.
И так далее:
- Лихорадка? Ячменную водку...
- Кашель? Ячменную водку...
- Горячка? Ячменную водку...
И вылечивал их! Они, довольные, хорошо платили. Но все равно денег
всегда не хватало.
- Какое чудесное платье у жены шейха Али ибн Ахмеда аль-Мохамеда, -
когда у меня будет такое? Не будет завтра к утру - я умру; сколько стоит
жемчужное ожерелье, и за что ты меня любишь; у соседки Зохре нос как скалка,
она катает им тесто; правда ли, милый, что земля держится на роге быка, а
бык на рыбе, а рыба на воде, а вода на воздухе, а воздух на влажности, а на
влажности обрывается знание знающих? Конечно, правда, ведь так указано в
коране, и за что ты меня любишь...
Она душу ему истерзала!
Видно, ей кто-то внушил (не старуха ли Айше?) - чтоб не надоесть
мужчине очень скоро, следует как можно чаще быть другой, неожиданной, новой,
или просто уж нрав у нее был такой безалаберный, вздорный, - но Ферузэ то и
дело оглушала беднягу Омара какой-нибудь внезапной, из рук вон глупой
выходкой.
Он никогда не мог узнать наперед, что она выкинет в следующий миг. То
хохочет, то плачет. То у нее праздничный вид, то похоронный. Причем все
беспричинно. И вполне преуспев в своих неусыпных стараниях, она надоела ему
смертельно уже на третий день.
- Почему у торговца шелками Музафара аль-Мустафы целая конюшня красивых
лошадей для выезда, а у тебя нету даже осла, а еще - поэт; у него даже
дворничиха каждый день меняет платье; будь хоть базарным носильщиком, но
человеком порядочным; как, милый, зовут тех двух ангелов, что бьют
покойника, как его погребут, горящими палками? Ох, как страшно... И впрямь -
орудие сатаны!
- Что ты все чертишь, кому и зачем это нужно, ох, как хочется есть;
брось свои паршивые бумажки, свари мне плову, что ты все пишешь, сколько
денег за это дадут, может, нисколько, а еще - поэт; почему ты опять пьешь
свою ячменную водку проклятую, оставь сейчас же, а то уйду, и за что ты меня
не любишь...
- Не мешай, - усмехался Омар снисходительно.
- Милый, ведь ты сейчас ничего не делаешь, не пишешь?
- Не пишу - значит думаю.
- Разве нужен досуг, чтобы думать?
- Нужен. Досуг длиною в жизнь. И еще хоть немного ума, конечно.
"Это моя последняя любовь", - думал он с горечью.
Теперь в калитку стучали так часто, что Омар не удивился, когда,
постучав в свою очередь, перед ним возник небольшого роста плотный старик.
Хворый? Нет, не похож на хворого. Крепкий, румяный. Правда, бос, и халат у
него рваный, но от таких недугов нет у Омара средств.
- Чем могу служить?
- Старуха болеет. - У старика забегали глаза, будто он хочет скрыть,
что сам повинен в ее болезни.
- Почему же ты ее не привел?
- Не может ходить, - юркнул глазами старик.
- Тогда посиди, подожди. Отпущу других больных, пойду смотреть твою
старуху.
- Ее не надо смотреть. - Старик вздохнул, опустил глаза к земле. - Не о
ней речь.
- О ком же?
- Сын... нас покинул. Вот нынешние дети! Ушел три года назад в
проклятый Балх, с тех пор и глаз не кажет. Слышно, деньги у него завелись.
Написал бы ты ему письмо от меня, а? Балх, караван-сарай у Нишапурских
ворот. Мустафе аль-Мансуру, башмачнику. Такое письмо, чтоб до слез... чтоб,
его прочитав, он бросил все, подхватился - и скорей домой, в Нишапур. И чтоб
денег привез. Мол, мать умирает, истосковавшись, хочет сына увидеть в
последний раз. Отец, мол, бедствует, нужда заела. Напишешь? Я заплачу. Чтоб
- до слез! Ведь ты поэт.
- Напишу. - Омар, осмотрев и выпроводив больных взял бумагу,
чернильницу, тростниковое перо.
Ферузэ, накинув чадру, порхала поблизости. Постарался Омар! Сам чуть не
рыдал, читая письмо старику. Очень чувствительно получилось.
- Отошлю с караваном, - всхлипывал старик, одной рукой пряча письмо за
пазуху, другой отирая слезы. - Эх, бедность.
Он развязал узелок, долго перебирал медяки, со вздохом выудил
серебряную монету.
- Один дирхем могу дать. Больше нет. Хватит?
- Не надо, - покачал головой Омар. - Я не возьму твой дирхем. Лучше
старухе своей купи что-нибудь повкуснее.
При этих его словах Ферузэ, возившаяся у очага в летней кухне, с
яростным звоном уронила медный черпак в чугунный котел.
- Благослови тебя господь! - Старик, довольно юркнув светло-карими
глазами, живо убрал узелок с монетами. - Я пойду.
- Приедет сын - приходите в гости, - проводил его Омар.
- Почему ты не взял с него деньги? - Ферузэ сорвала чадру, скомкала,
швырнула в сторону. - Ишь, какой богатей! По дирхему каждому дарить.
- Это его последний дирхем, - сказал Омар примирительно.
- А мне что за дело до этого?! - взвизгнула Ферузэ.
- Старуха у него хворает, - пробормотал испуганный Омар.
- Зато он сам здоров, как лошадь!
- Вот когда ты сама станешь старухой и заболеешь, а сын твой будет
скитаться где-то в чужих краях...
- Ты думаешь, им нужен сын? Им нужны его деньги! Заработал, бедняга, в
поте лица, перебиваясь с хлеба на воду, один-другой золотой динар, по
медному фельсу копил, так они не дадут ему истратить их на себя. Из рук
вырвут.
- Ну, не знаю. Меня попросили написать письмо - я его написал.
- И хорошо, что написал! Почему деньги не взял?
- Как можно... у бедняка... последний дирхем...
- На дирхем можно день прожить!
- Разве тебе нечего есть? - удивился Омар. - В кладовой всего
достаточно.
- Все равно!!! Это - деньги, понимаешь, ты, несчастный поэт, дирхем -
это деньги!
- Не понимаю! Дирхемом больше, дирхемом меньше... Разве монета -
солнце, чтобы из-за нее вопить, как петух на ограде?
- Ну, погоди! Вот я уйду от тебя. Останешься ни с чем, будешь знать,
что такое дирхем. Ум жены - в красоте, красота мужа - в деньгах.
Он уныло махнул рукой и побрел в харчевню "Увы мне".
Через несколько дней старик пришел опять. На сей раз Ферузэ не отходила
от них.
- Отправил письмо?
- Отправил, да благословит тебя аллах.
- Чем еще я могу тебе помочь?
- Сосед у меня... - Старик юркнул глазами по закрытой чадре Ферузэ. -
Он художник. Каждый день смотрю сквозь щель в ограде - никогда не молится.
Безбожник. Вино пьет, разных женщин... водит. Каждый вечер у них - песни,
танцы. Бубен гремит, заливается флейта...
- Ну, и что? - насторожился Омар.
Старик, вошедший во вкус:
- Давай напишем об этом! Ты хорошо пишешь. Отошлем письмо городскому
имаму...
- Почему же не сразу шейх уль-исламу? - усмехнулся Омар, холодея от
ненависти.
- Верно! - воодушевился старик. - Изобличим отступника, может, получим
награду, а?
Омар - угрюмо:
- Вот что, почтенный...
- Пиши! - прошипела Ферузэ ему на ухо. - И потребуй шесть дирхемов.
- Прочь! - рявкнул на нее Омар - впервые с тех пор, как она у него
поселилась. Ферузэ, потрясенная, свалилась с террасы, где они сидели. - Вот
что, зловредный старик. Аллах даровал человеку грамоту для вразумления. А
доносы писать - какое уж тут вразумление? Дело подлое. Не к лицу мужчине. Не
затем бог наградил меня способностью к словесности, чтобы я ею травил
кому-то жизнь.
- Но ведь он - безбожник! - Глаза у старика перестали бегать и
уставились, неумолимо честные, правые в своей слепоте, прямо Омару в глаза.
- Я сам безбожник! - взревел Омар. - А ну, убирай отсюда. - Омар сбежал
с террасы, выхватил из груды саксауловых дров тяжелую корявую дубину. -
Сейчас я тебе покажу, старый кляузник...
- Тогда я... тогда я на тебя напишу! - пригрозил старик, вмиг
оказавшийся у калитки. - Найду другого грамотея.
Вот негодяй! Сам и писать-то не умеет, а туда же
- Пиши! Пиши донос. Иначе тебя продерет кровавый понос!
Омар, потерявший голову от ярости, с такой силой метнул кривую дубину,
что она, грохнувшись о столб закрытых ворот, с треском распалась на куски и
осыпала старика щепками. Саксаул - он твердый, но хрупкий.
Старик, смертельно испугавшись, застыл у калитки, не смея шевельнуться.
- Убирайся, - устало кивнул ему сразу остывший Омар. - Но запомни: если
ты еще раз появишься в нашем переулке, я тебе ноги переломаю.
Старик благополучно скрылся.
- Шесть дирхемов, шесть дирхемов, - рыдала Ферузэ в стороне, на
помосте.
- Вот что, милая, - холодно и жестко сказал Омар, присев рядом в нею. -
Если ты еще раз произнесешь в этом доме слово "деньги", я тебя в тот же миг
перекину через ограду. Даже калитку не стану открывать.
"Повторяюсь, - горько усмехнулся Омар. - Если ты еще раз... ноги
переломаю, через ограду перекину. И переломаю! - воскликнул он мысленно с
вялой решимостью. - И перекину".
Повторяющиеся угрозы - очень часто угрозы пустые.
- Но... как же мы будем жить? - давилась слезами Ферузэ.
- А что ты понимаешь под словом "жить"? - сказал Омар спокойно и
проникновенно. - Ты сыта, одета, обута. Есть крыша над головой, есть
постель. Никто тебя не обижает. Я тебя люблю. Чего еще? Сколько платьев
нужно одной женщине? Допустим, сто. Или тысячу. Но кого ты ими хотела бы
удивить? Весь мир? Или старуху Айше? Мир велик, его ничем не удивишь.
Старуху - можешь, но она ничтожна, не стоит стараться ради нее.
- Я думала... думала, раз ты поэт, да еще знаменитый - у нас будет
какая-то особая жизнь.
- А разве у нас не особая жизнь? - вскинул брови Омар. - Мы ни от кого
на свете не зависим. Живем, как хотим, как умеем. Никому поклонов не кладем.
Мы свободны, как дети! Весь мир наш. С горами, реками, зелеными долинами. С
небом в ярких звездах. И с нашей страстью.
- Что мне звезды? Я живу на земле.
- Ну, хорошо. - Омар принес стопку исписанных листов. - Вот, я работаю
сейчас над новой книгой...
Он задумал написать яркую сказку по рассказу Али Джафара о
самаркандском юноше, который угодил ночью в селение гулей-людоедов. Она
должна стать небывалой сказкой! Он подробно разработает каждый шаг, каждое
движение. И так достоверно, как будто все происходило на самом деле. Уж он
позаботится о красках! Не чернилами - разведенным золотом будет писать. И
посыпать строки, чтобы просохли, не песком, а толченой бирюзой. И придаст
своей сказке смысл хоть и печальный, но философский. Кто поймет - тот
поймет.
- Закончу - преподнесу окружному правителю. Он здесь у нас - чем не
царь? И мы сразу разбогатеем. Полы устелем коврами, стены увешаем шелковыми
сюзане. Углы заставим сундуками, ниши завалим посудой. Будешь весь день есть
сладкое. Будешь есть что захочешь, из десяти сразу мисок, если не хватает
одной. Кур, куропаток, жареных соловьев. Хоть крокодилов индийских.
Растолстеешь! Сиди, озирайся - и радуйся. Найму тебе служанку, будет мух от
тебя отгонять, будет слух твой услаждать нежной песней. Отхожее место - и то
превратим для тебя в уголок рая. Будешь... сквозь дыру в роскошном ковре.
Такой бы жизни ты хотела?
Будет!
Но подожди, потерпи. Не прогадаешь. Все равно все мое останется тебе, -
я проживу еще лет двадцать, не больше, а тебе сейчас только шестнадцать.
Успеешь насладиться жизнью.
- Ждать, терпеть...
- Ну, конечно, - печально вздохнул Омар. - Мужчина может ждать и
терпеть. Женщина - нет. Ей сейчас - вынь да положь.
"О боже! - подумал он с тоской. - До чего я докатился. Обрыскав всю
нашу Вселенную, искупавшись в лучах далеких звезд, пронзив острой мыслью
бесконечность и соприкоснувшись с вечностью, свалился в грязную яму - и лезу
из кожи, чтоб угодить... кому? Позор!"
- Вяжут у вас в селе?
- Вяжут, - удивилась она его вопросу.
- Что именно?
- Платки, покрывала. И прочее.
- Значит, ты знаешь, что вязание начинается с одной первой петли, и
так, терпеливо, цепляя петлю за петлю - до конца. Сколько внимания нужно,
усидчивости, прилежания. Огромный труд, тяжелый и долгий! Можно ослепнуть.
Пропустишь одну петлю - и все расползется. Так и писатель вяжет книгу: слово
к слову, строку к строке, страницу к странице. Нить он вытягивает из головы,
превратив в пряжу свой мозг. Понимаешь?
- Не понимаю!
Он встал. Губы и руки у него дрожали.
- Вот тебе десять динаров. Отдашь старухе Айше. Будет рада. У нее твое
место. Собирайся! Я больше не могу нести бремя твоего присутствия.
- То есть как? - оскорбленно встрепенулась Ферузэ. - Ты меня гонишь?
Меня? Я сама уйду! Ты, корявый старик, никчемный поэт, пьянчуга, меня
гонишь? На что ты мне нужен? Посмотрись в зеркало - разве ты мне пара? - Она
лихорадочно принялась собирать свои вещи. - Старуха Айше... пятки мне станет
лизать, если я к ней вернусь! И какие любовники у меня заведутся: молодые,
красивые, щедрые.
- Давай, давай, - тяжко вздохнул Омар. - Ступай к своему носильщику.
- Всем скажу, что ты злой и жестокий! Что ты ячменную водку пьешь, что
ты сумасшедший! Ни одна женщина больше к тебе не придет.
Ферузэ ушла, обругав его последними базарными словами. Но он не слышал
ее. Даже вслед ей не посмотрел.
Он, тяжко сгорбившись, сидел на краю помоста и долго глядел в пустоту
пустыми глазами.
"Не открою, - сказал себе Омар, когда наутро в калитку опять постучали.
- Я ни в ком не нуждаюсь. Постучат и уйдут".
Но стук - неотступен, настойчив и даже грозен. Вот люди! Что там у них
еще стряслось? Открыл калитку - вломились в красных кушаках, с палками в
руках.
- Ты Абуль-Фатх Омар, сын Ибрахима?
- Допустим. А что? Убили кого, обокрали?
- Судья Хусайн ибн Али ибн Микаль требует тебя пред свои очи.
- А что случилось?
- Собирайся! Там узнаешь.
"Какие дела у судьи ко мне?" - недоумевал Омар по дороге. Страха он не
испытывал. Ибо не знал за собой никакой вины.
Судья занимал возвышение в глубине низкой длинной комнаты с опорными
столбами. Ставни на решетчатых окнах раскрыты, но от хмурого неба в комнате
сумрачно, и ряд женщин в чадрах справа от входа напоминает в этом сумраке
серых сов, сидящих на ограде. Слева от входа - четверо безмолвных степенных
мужчин, которых Омар видит первый раз.
Воздух сух, пахнет пылью и дымком от жаровни. Перед судьей горит свеча.
Будто огненный глаз дракона, готового съесть Омара.
Он поклонился, сел, спокойный, на кошму у порога.
Тощий, корявый судья в огромной чалме, с задумчиво-болезненным взглядом
старого развратника, вытянул тонкую шею.
- Абуль-Фатх Омар, сын Ибрахима?
- Да, ваша милость.
- Подойди ближе!
Омар оглянулся на стражников у входа, на их толстые палки, пожал
плечами, подошел ближе.
- Садись, злодей! Говори, женщина, - кивнул судья налево от себя.
Женщина у помоста откинула с лица чадру, и Омар узнал... старуху Айше.
Она принялась вопить, заливаясь слезами, низким утробным голосом:
- Этот негодяй... подлый, грязный человек... развратник... силой увел у
меня Сорейю, лучшую девушку... и продержал ее у себя, связав по рукам и
ногам, пятьдесят ночей. И делал с ней, что хотел. Совсем замучил бедняжку.
Еле вырвалась! Еле живой вернулась ко мне. Пятьдесят ночей! Сколько убытку я
потерпела...
Судья слушал ее, напустив на себя мучительно скорбный вид. Будто ему
сообщили, что у него умерла любимая дочь. Или Кааба в Мекке развалилась.
- Сколько? - спросил он печально.
- Каждую ночь она выручала... десять динаров. Выходит пятьсот.
- Ах, бедняжка! - пожалел ее судья. - Разве можно, - грозно обратился
он к Омару, - так обижать несчастных женщин? Они, хоть и женщины, все-таки
тоже божьи создания.
Омара будто дубиной по голове хватили, - той самой дубиной, которой
вчера он пугал старика, пришедшего с кляузой. Он ничего не понимал.
Нелепость обвинения вломилась в математически четкий строй его мыслей, точно
камень, скатившийся с горы в круг мирно беседовавших в саду ученых. Вся
логика рушилась.
И, растерявшись, он только беззвучно шевелил губам
- Что скажешь, ответчик? - высокомерно вопросил судья.
"Ответчик!" Вот как. Не совершив никакого преступления, ты очень легко,
по чьему-то навету, можешь с ходу угодить в ответчики. Это дурацкое слово
взбесило Омара - и вместе с яростью к нему вернулась способность соображать.
- Я не знаю никакой Сорейи, - сказал он мрачно.
- Как не знаешь? - взвизгнула Айше. - Вот она. - Старуха сорвала чадру
с соседки, и Омар узнал... Ферузэ. Потрясенный, он впился в ее глаза,
надеясь увидеть в них хоть намек на стыд, сожаление. Нет! В них он увидел
укор. Укор ему, Омару, и сознание непоколебимой ее правоты.
- Это не Сорейя, - пробормотал он в замешательстве. - Это Ферузэ.
- Какая Ферузэ! Все знают: она Сорейя. Не так ли, девушки?
Ряд серых сов в чадрах заурчал:
- Ур... Сур... я...
- Ну, пусть Сорейя, - вздохнул Омар. - Все равно я ее не уводил. Она
сама ко мне явилась.
- Где это видано, - возмутился судья Хусайн ибн Али ибн Микаль, - чтобы
девица в шестнадцать лет сама явилась к пожилому одинокому мужчине?
Будто речь шла о честной и скромной крестьянской девушке, а не
распутной девке из ночного заведения. Это суд или кукольное представление?
- Явилась.
- Нет, он ее увел! - вскричала старуха Айше. - У меня есть свидетели.
Вот, пять моих девушек видели, как он схватил ее в переулке и затащил к себе
во двор. Не верите им, спросите мужчин. Вот Абубекр, мой сторож и дворник.
Вот Валид, мой сосед, башмачник. И тут же Исхак, водонос. И Масуд, погонщик
ослов. Все люди почтенные, уважаемые в нашем квартале. Они не соврут.
- Вы тоже видели, мусульмане, как сей злоумышленник силой увел к себе
девицу Сорейю?
- Да, да! - загалдели дружно свидетели. - Чуть руку ей, бедняжке, не
вывихнул.
- Слышишь, злодей? Здесь четверо мужчин и шесть женщин, если не считать
пострадавшей...
- Ее и нельзя считать женщиной, - зло заметил Омар. - Это аллах знает
что.
- Молчать! Показания двух женщин приравниваются, по нашему исламскому
закону, к показанию одного мужчины. Значит, против тебя семь свидетелей.
Столько же, сколько в небе планет, - блеснул он кстати глубиной своих
знаний.
- Столько же, сколько смертных грехов, - поправил его Омар.
- Молчать! У тебя есть свидетели?
- Нет, - вздохнул Омар. - Я сам свидетель.
- Ты - ответчик. Ты должен, - веско произнес судья, - возместить истице
убыток, который она понесла, лишившись, по твоей вине, на пятьдесят дней
своей лучшей, самой добычливой работницы.
- Работница! - хмыкнул Омар.
- Оставь свои дурацкие ухмылки! Здесь не кабак.
- И жаль. Я бы сейчас с превеликим удовольствием хлебнул хорошего вина.
- Ячменной водки, - уязвила его Ферузэ-Сорейя.
- Вернусь домой, - усмехнулся Омар, - непременно выпью. Ячменная водка
пророком не запрещена.
- Да? - вскинул брови судья. И опустил блудливые очи, как бы сказав:
"Учту". - Тихо! Суд постановляет: житель Нишапура Абуль-Фатх Омар, сын
Ибрахима, по прозвищу Хайям, что значит Палаточник, обязан не позже, чем
завтра утром, уплатить жительнице того же города почтенной Айше...
- А у нее есть прозвище? - полюбопытствовал Омар. - Если нет, могу
подсказать. На языке вертится.
- Тихо! Уплатить под расписку долг в размере пятьсот золотых динаров...
- Несправедливо! - вскричал Омар. - Старуха Айше со всем своим
заведением не стоит и ста динаров.
- Тихо! Пятьсот золотых...
- Где я их возьму?!
- В противном случае, - важно изрек судья, - у ответчика будет изъят
его дом.
А-а! Теперь-то Омару все стало понятно. Все подстроено. Против кого,
как говорится, бог, против того и люди. Им нужен его дом, этим мошенникам?
Его добротный, просторный дом с обширным двором и садом. Они знают: никто не
заступится за опального поэта, его можно ограбить, ничем не рискуя.
Ну, что ж. И это мы стерпим - как-нибудь.
- Ах-ха-ха! - тягуче зевал купец Музафар, только что вставший ото сна.
- Эх-хе-хе! - уныло кряхтел Музафар, поглядывая сквозь алебастровую
решетку окна на свой большой уютный двор, выложенный каменными плитами, с
каменным просторным водоемом. На отсыревших плитах и неподвижной воде
грудами скапливались осенние желтые листья. Может быть, ему виделись
караванные тропы и перевалы занесенные снегом.
- Ох-хо-хо! - вздыхал он тяжко, грея руки над жаровней. - На какой
срок?
- Ну, на год, - хмуро сказал Омар.
- Ух-ху-ху!..
Где он добудет денег через год, чтобы вернуть долг Музафару, опальный
звездочет не думал. Самое главное сейчас - уплатить старухе Айше. А через
год... мало ли что может случиться за это время. Омар вспомнил басню о
чудаке, который взялся за двадцать лет обучить корану осла с царской
конюшни. И получил задаток в десять тысяч динаров. "Что ты наделал? -
накинулась на него жена. - Как ты выкрутишься, когда настанет срок?" - "Не
бойся, супруга, - ответил он ей. - Ешь, пей, отдыхай. За двадцать-то лет...
или я умру, или царь умрет или осел околеет".
- Господи, помилуй! - Музафар, скрестив, зябко спрятал руки под мышками
и долго молчал, нахохлившись и что-то прикидывая в уме. - Так уж быть! -
воскликнул он с отчаянием, будто бросаясь в замерзающий водоем во дворе. - Я
помню добро. Я... дам тебе пятьсот динаров. Но, понимаешь... эти деньги - на
целый год... выпадут из оборота. И я потерплю на них большой убыток. Поэтому
ты... укажешь в расписке, что взял у меня... восемьсот.
Ого! Одних ковров в этой роскошной гостиной - на восемьсот динаров. И
утвари разной в нишах на столько же.
- Да, восемьсот. Иначе, прости, и фельса не получишь. Я, прости,
торговый человек. И ты должен указать в расписке, что если в указанный срок
не вернешь мне восемьсот динаров, я буду вправе отобрать твой дом...
Ах, этот дом!
- Хорошо, - кивнул Омар. - Я согласен.
Он сам продаст проклятый дом! Если ничего иного не придумает. Все
равно, похоже, отнимут. Отдаст за три-четыре тысячи, вернет долг Музафару и
переберется в какую-нибудь лачугу на окраине...
К вечеру небо стало, как белый мрамор в дымчато-серых водах. Резкий
ветер закрутил во дворе снежные вихри. Омар всегда, бывало, радовался
первому снегу. Нынче нет. Ибо он не готов к зиме.
Не хотелось есть, не хотелось пить. И спать не хотелось. Омар закрыл
ставни, зажег свечу, наложил в жаровню горячих древесных углей.
Атараксия? Хе! С ней ничего не выходит. За что они взъелись на него?
Чем он их обидел? Тем, что продолжает цепляться за жизнь, не дает себя
вконец затоптать? Накинув на плечи старый тюркский тулуп, оставшийся от
родителя, Омар долго ходил из угла в угол, как заключенный в темнице, не
зная, как жить ему дальше.
Ветер уныло свистел в щелях старых ставней. Пламя на столике жалостно
трепетало, металось на тонком фитиле. Вот-вот погаснет. Дунь чуть сильнее -
и нету его.
Где-то снаружи прозвучал негромкий плачущий звон. Как монисто на шее
скитающейся по ночному городу призрачной зимней девы. Это, наверно, Салих,
ночной сторож, со своим колокольчиком. Он когда-то работал в мастерской
Ибрахима.
Омар взял бутыль ячменной водки, чашу, редьку, вышел в тулупе на улицу.
На ней уже тонкий снежный покров, от него довольно светло. Омар по длинным
темным следам Салиха нашел его возле скудного костра под навесом у базарных
ворот.
- Не спится? - Салих, зябко кутаясь в драную шубу, заправлял небольшой
кальян наркотическим зельем.
- Не спится.
- Садись на корточки, грейся. - Салих положил уголек в курильницу. -
Хочешь?
- Нет.
- Ни разу не пробовал?
- Пробовал. Для нас не годится. У нас - ячменная водка. Налить?
- Давай.
Выпили, похрустели редькой. Салих сделал затяжку, другую.
Прокашлявшись, молвил:
- Зима.
- Зима...
Помолчали, каждый со своей печалью.
- Что мы можем против них? - вздохнул Салих.
- Ничего не можем, - вздохнул Омар.
Снежинки перестали крутиться, улеглись. Омар ...
