Явдат Ильясов. Заклинатель змей
страница №4
...фей она пожирала десятками. Но не боялась икрупных темных жуков, закованных в твердый панцирь. Они отчаянно
сопротивлялись. Проглотив очередного такого громилу, она опрокидывалась на
спину и хваталась лапками за брюхо: видно, жук царапал ее изнутри толстыми
зубчатыми ногами. Но через миг-другой серая хищница опять бросалась в бой...
Можно позавидовать жабьему пищеварению. Интересно бы вскрыть, посмотреть,
как устроен у нее желудок. Человеку бы этакий. А то иной съест сочную сливу
и корчится от боли, несчастный: Вообще жаба - удивительное творение природы.
Она достойна если не любви, то уважения. Кто еще, при столь безобразной
внешности, обладает столь звонким голосом, рассыпающимся ночью
задумчиво-долгой нежной трелью? Не то, что гнусно-утробное кваканье ее
сестры лягушки.
Он не стал работать, чтоб ей не мешать. И светильник не стал гасить.
Пусть жаба поохотится всласть. На рассвете, проснувшись, взял во дворе совок
и веник и осторожно вынес ее в сад. Живи и радуйся бытию, божье создание.
Учен, а прост, душевен. Свой. С ним легко, хорошо. Таких бы побольше! А
то чуть иной запомнит пять-шесть изречений из корана, уже воротит нос от
нас, серых неучей.
Надо его предостеречь: Юнус затевает что-то злое. Когда человек
сознает, за что ненавидит, это страшно; трижды страшнее, когда человек
ненавидит кого-то слепо и тупо, лишь за то, что тот - "какой-то не такой".
Он может зарезать спящего, задушить, влить яду в ухо...
Босой Али Джафар бесшумно прокрался по айвану к открытому окну той
комнаты, где Омар, скрестив ноги и погрузившись в размышления, сидел над
низким столиком с циркулем и линейкой поверх пестрых от вычислений бумажных
листов.
Нет, пожалуй, не следует ему мешать. Мысль - птица, спугнешь - не
вернешь. Пусть думает, пишет. Он делает доброе дело. Будет порядок в казне -
будет какой-то порядок в стране. И может, Али Джафар не останется до конца
дней своих нищим дворником. Ему бы жениться, обзавестись домом, детьми,
стать человеком. Он сам присмотрит за хитрым Юнусом.
Бегут за мигом миг и за весной весна;
Не проводи же их без песен и вина.
Ведь в царстве бытия нет блага выше жизни, -
Как проведешь ее, так и пройдет она,
...Омар расправил затекшие ноги, вытянул их под столом, упал спиной на
ковер, сомкнул руки под головой. О блаженство! Каждая жилка, получив иное
натяжение, затрепетала от удовольствия. Все тело ноет. Будто палками весь
избит. Трудно дышать. Все тело закостенело. И надсаженный мозг закостенел. И
будто трещина в нем, как в ушибленной кости. На среднем пальце правой руки,
на среднем суставе - мозоль от тростникового пера...
Которую ночь, который день тут сидит, Омар не мог бы сказать. В юности
он не верил поразительному рассказу о Фердоуси, двадцать пять тяжких лет
терпеливо трудившемуся над книгой. Но теперь-то он знал, что это не выдумка.
Хуже всякой хвори - писать! Своего рода запой. Наркомания. Начинал он,
правда, в первые дни, полегоньку, с утра на свежую голову и, едва ощутив
утомление, бросал перо, уходил бродить по городу. Ясность! Математика -
ясность.
Но чем дальше проникал Хайям в дебри таинственных фигур и чисел, тем
труднее ему становилось вернуться из этих дебрей. И, что странно, тем больше
нарастала ясность. Однако она грозила уже внезапным помутнением. Мозг,
постепенно, освобождаясь от посторонних впечатлений, весь наполнился
уравнениями и, отрешенный от всего на свете, кроме них, как бы подавился ими
- и даже глубокой ночью, во сне, не мог успокоиться, переваривая формулы,
как удав проглоченную живность.
Ел и пил Омар, не замечая, что ест и пьет, что подсунет Юнус - курицу,
черствый ли хлеб, горькую редьку. Едва возьмется Омар за кусок - в голове
ярко вспыхнет новая иль отчеканится, обретет законченность, точно ком
растрепанной шерсти в клубке пряжи, старая мысль; Омар, забыв о еде, спешит
к рабочему столу, хватает перо. Грань между явью и сном незаметно стерлась.
Омар провел ладонью по лицу. Настолько засалилось, что ладонь густо
покрылась жиром. На щеках, подбородке, на верхней губе - что-то мохнатое.
Взъерошил волосы - жесткие, грязные.
Нет, хватит. Так нельзя! Вино, например, полезно, но вред его больше
пользы, поэтому пить надо в меру. Работать - тоже. Надорвешься - уже ничего
не напишешь. Пора встряхнуться, передохнуть.
Он услыхал где-то в саду, за хозяйственными строениями, тяжелый
прерывистый стук. Будто по темени бьют! Омар и раньше, с утра, ловил его,
но, увлеченный расчетами, пропускал мимо сознания. Теперь же, когда он
прекратил работу, стук, редкий и частый, то звонкий, то глухой,
сопровождаемый тупым непонятным скрежетом, будто доходя сквозь треснувшую
деревянную трубу, грубо заквакал прямо у него в ушах. Черт! Было же сказано;
следить за тишиною.
Раздраженно покинув комнату, Омар через двор вышел в сад. И чуть
поостыл. Холодновато в саду. Смотри-ка, уже осень! Уже листва с деревьев
опадает. Будто цыганскими платками увешаны деревья, каких тут нет красок:
ярко-желтая, желтая с прозеленью, красная, ржаво-бурая, серо-голубая. Но
сочнее, красочнее всех цвет листвы абрикосов: темно-вишневый, черно-лиловый,
чисто багровый и яично-желтый. Особенно сейчас, когда, тронутая сыростью,
растворенной в студеном воздухе, она тихо светится под остывающим солнцем.
Ураган, что ли, пронесся по саду? Он поредел, оголился, лежал весь в
огромных пнях.
- Будем весною сад обновлять, - сказал, улыбаясь, Али Джафар. - Больные
старые орешины все посохли. Надо убрать. Вот с рассвета вожусь. - Он пнул
громоздкий пень, в котором торчал толстый железный клин. - Ох, устал.
Корчую, раскалываю на дрова. Но разве я один справлюсь с этакой уймой
работы? До зимы не успею.
- Дай-ка. - Омар взял у него большой молот.
- Что ты? Это занятие не для твоих тонких ручек.
- Отойди. - Омар замахнулся и нанес по клину такой удар, что железо
разом ушло вглубь, пень с треском лопнул пополам.
- Ого! - воскликнул Али Джафар. - Сухопарый, а сильный.
- От нишапурской репы, - усмехнулся Омар. - Знаменитая репа! - вспомнил
он несносного попутчика. - Воз стоит всего три фельса... - Разве мало он
перетаскал тюков с тяжелой тканью в отцовской мастерской? И тюков, и туго
набитых мешков с зерном и мукой с возов к амбару. Окрепнешь.
Али Джафар:
- Я-то их всю жизнь корчую и колю. Житель я сельский. Здесь - по воле
недоброй судьбы. Наше селение попало в благословенный вакуф бродячих
монахов. Ну, ты знаешь этих святых. Даже податей с них не берут, но им все
давай. Совсем разорили общину. Пришлось мне искать работу в городе.
Вакуф? Омар потемнел. Икта, вакуф... Мало того, что "правая вера"
калечит человеку мозг и душу, - она калечит ему жизнь, отнимая хлеб.
Устроившись в Самарканде, Омар отправил с оказией письмо родным в Нишапур.
Как они там, несчастные? Ответа еще нет. Долог путь караванный.
- Везде все то же, - сказал он мрачно. - Разве что где-нибудь в стране
Рус человеку чуть легче жить.
- Бог весть. Где она, страна Рус! Сказано: хорошо, где нас нет. Я знаю
одно - богатому повсюду хорошо, бедному повсюду плохо.
- Да, пожалуй. - Работа на свежем воздухе разогнала Омару застоявшуюся
кровь. Дыша полной грудью, он разрумянился, повеселел. Но все-таки голова
закружилась от непривычного усилия, на глазах выступили слезы.
- Знаешь что, брось ты пень ворочать, - сказал Али Джафар.
- Нет, мне это дело пришлось по душе. Ых! - Омар грохнул молотом по
клину.
- Для тебя это отдых, забава, - проворчал недовольный Али Джафар. - А
для меня? Не управлюсь я до зимы со всем этим хозяйством, - обвел он злым
взглядом гору пней и поваленных серых стволов. - Хочешь сделать доброе дело
- скажи хозяину, пусть наймет двух-трех помощников. На время, пока все дрова
не расколем.
- Скажу.
- А ты, если хочешь очухаться от смертельных занятий наукой, -
посоветовал ему Али Джафар, - и вернуть себе человеческое обличье, сходи
лучше в баню. Пусть банщик разотрет тебе кожу, разомнет суставы и мышцы -
сразу оживешь.
Омар - с радостью:
- Верно! Спасибо. Самому бы и в голову не пришло. Я сейчас какой-то
бестолковый. Ничего не соображаю.
- Еще бы...
Омар в просторной раздевальной. Обернул простыней голые бедра, накинул
на плечи особый банный халат. И зашлепал босыми ногами по мокрому каменному
полу. Зал для холодных омовений. Далее - горячее помещение: ряд
звездообразно расположенных комнат со сводчатым потолком. Пар над каменным
чаном с теплой водой.
Уложив посетителя на скамейку, банщик с такой яростью накинулся на
беднягу, что, казалось, хочет содрать с него кожу, выломать руки и ноги,
выдернуть все сухожилия. Он крепко растер и звонко отшлепал Омара, больно
прощупал мышцы от пяток до плеч и затылка, гулко простукал кулаками спину и
грудь, - словом, бил его, мял и колотил, как гончар большой ком глины.
Затем Омар ополоснулся в горячей и холодной воде. Затем он попал к
цирюльнику.
- Побрить? Будешь похож на девицу. По виду ты слишком нежен для
мужчины. Оставим бородку? Или только усы?
Омар - сухо:
- Оставь бородку и не болтай! И без того трещит голова. - Разве он
базарный щеголь, бездельник, усами людей удивлять? Он ученый. Ему к лицу
бородка.
Закончив дело, лукавый цирюльник умыл его розовой водой и, отерев
полою, поднес серебряное зеркало:
- Ну, как?
- Сойдет, - буркнул Омар, тем не менее очень довольный своей
внешностью.
- Голова трещит, говоришь? Потрудись пройти сюда. - Брадобрей завел его
в светлую сухую комнату с низким столиком, кошмой, где можно было прилечь,
отдохнуть, поставил на столик поднос.
- Вот изюм, фисташки, урюк. Шербету? Но лучше всего, конечно, выпить
сейчас чашу вина.
- Вина? - удивился Омар. - А грех?
- Грех упиваться допьяна. Выпить во здравие чашу - вовсе не грех. Все
на свете создано богом. Вино - тоже.
- Да, но пророк...
- Эх, родной! Ты, я вижу, человек ученый. И должен знать, сколько их
было, разных пророков. Будда. Христос. Мани. Мухамед. И тьма других. Один
объявляет запретным вино, другой - мясо, третий - женщину. Лишь бы в
чем-нибудь и как-нибудь ущемить беднягу человека. К черту всех! Впрочем, о
Христе. Помнишь первое чудо, которое он совершил? В Кане Галилейской (читал
Евангелие?) он превратил воду в отменное вино. О чем это говорит? О том, что
даже иной пророк предпочитает вино воде.
- Э, да ты безбожник?
- Почему? В бога я верую. В творца. Но не в бредни самозванных
пророков. Человек, - уже потому, что он человек, - имеет право на радость,
на любовь.
Брадобрей открыл в углу низкий ларь, вынул узкогорлый кувшин:
- Ну, допустим, вино осталось нам от старых темных времен, оно наследие
проклятого язычества. А хлеб, одежда, постель? Их тоже не Мухамед придумал.
Не запретить ли их тоже? Запретить, конечно, можно. Только... Знаешь, один
чудак решил приучить своего осла ничего не есть. Долго приучал. "Ну как, -
спросили соседи, - привык твой осел ничего не есть?" - "Совсем уже было
привык, - вздохнул чудак, - да вдруг отчего-то умер". Налить? Одну чашу.
Одна не повредит. Пойдет на пользу.
"Толкуй, толкуй, - усмехнулся Омар. - Ты хвалишь вино потому, что тебе
его надо продать и деньги получить. Даже богословы, не будь у них иных
доходов, тоже на всех перекрестках стали б кричать о пользе вина".
Носатый брадобрей выжидательно глядит на Омара длинными хитрыми
глазами.
- Что ж, налей, - усмехнулся Омар.
Выйдя из дому, столько всего узнаешь, что ни в каком медресе не
услышишь. Человек - бунтарь. И дело не в самом вине. Неверно думать: если
нынче разрешат пить вино, то завтра все в мусульманской стране будут
валяться пьяными. Кто хочет пить - пьет и сейчас, хоть вешай. Кто не хочет -
палкой не заставишь. Дело в запрете. Запрет - оскорбление. Оно обидно даже
рабу. Устает человек от бесчисленных запретов. Не спросясь его, его
производят наш свет - и пускают ковылять по дороге, сплошь уставленной
рогатками сотен строгих запретов. И это - жизнь?
- Налей!
В этом мире на каждом шагу - западня.
Я по собственной воле не прожил и дня!
Без меня наверху принимают решенья,
А потом бунтарем называют меня.
- Верно! Сейчас. Но какого? - задумался цирюльник. - Горького мутного?
Нет. Оно вредно тому, у кого пылкий нрав, а у тебя, похоже, именно такой.
Базиликового? Тоже нет, - оно причиняет головную боль. Старого? Не годится
для сухопарых. А! Я налью тебе вина из мавиза, крупного черного винограда.
Оно подходит человеку с пылким нравом. Пей не спеша, смакуй. Эх! - произнес
озабоченно мастер, уже без ужимок и усмешек, доставая другой кувшин. - Уж
лучше, чем огульно запрещать вино, спросили бы у нас, мугов-виноторговцев, и
объяснили людям, кому какое вредно, какое полезно. Какое возбуждает, какое
успокаивает. И не было бы пьяных и хворых. Вино - не забава, а лекарство, и
обращаться с ним следует как с лекарством. Разве не говорил великий медик
ибн Сина:
Вино для умных - рай.
Вино для глупых - ад;
Ты пей, но меру знай,
Вино сверх меры - яд...
"Толкуй, толкуй..."
Омар выпил, внутри загорелось. Давно, с времен приятельских пирушек в
медресе, он не прикасался к вину.
Крик на базаре:
- Ведарийская ткань! Мечта эмиров и визирей. Наступает зима. Кому
ведарийскую ткань?
У Омара, как селезенка у бегущей лошади, екнуло сердце. Эмирам,
степенным визирям легко исполнить эту и любую другую свою мечту. А молодому
бедному ученому?
Зннаменитая ткань! Ее, великолепную, выделывают в селе Ведар, что в
двух фарсахах от Самарканда. Чудо ткань. Красивая, с желтоватым отливом,
мягкая и вместе с тем - плотная, она не зря называется в иных краях
хорасанской парчой. Но, жаль, слишком дорога для него. За платье из
ведарийской хлопчатобумажной ткани надо отдать от двух до десяти золотых
динаров.
Ладно. Что тут поделаешь? Успеется. Будет у нас со временем одежда из
ведарийской ткани. И даже получше. А пока, в эту зиму и в ту, и в третью,
обойдемся халатом из грубого дешевого сукна.
- Гости из Хорезма, - сказал запыхавшись кто-то пробегая мимо. - В
правом углу базара - гости из Хорезма.
Что ж, надо поглядеть. Осенью, перед холодами, самый желанный гость в
Согде и Хорасане - хорезмийский торговец. Он доставляет дешевую рыбу с
низовьев реки Окуз. Но его основное богатство - меха: соболь и горностай,
ласка, хорек, лисица, куница. Везет он также свечи и стрелы, рыбий клей,
рыбий зуб, амбру, березовую кору, выделанную кожу, мед, славянских рабынь.
Это все - из Булгара, куда неутомимые хорезмийцы часто ходят с большими
караванами.
Омар, покрутившись в толпе знатных покупателей, решил отправиться
домой. Ни бобровой шапки ему не купить, ни белокожей славянской невольницы.
Успеется, пусть. Губы дрожали от обиды. Лучше всего - не ходить на базар,
чтобы душу не травить. Ну их всех, с их мехами!
- Не спеши, дорогой, - услыхал он за плечами.
Омара остановил большой человек в мохнатой бараньей шапке, - ученый
только что видел его средь хорезмийцев. Но говорит большой человек на
тюркском языке. И лицо - смугло-румяное, с крепкими скулами, тюркское.
Борода и брови черные. Но глаза! Омар никогда не встречал таких ярких
чисто-синих глаз! Кроме как у Занге-Сахро.
На Востоке, даже у светлоглазых людей, не бывает очей чисто-серых,
чисто-зеленых, синих, голубых. Они всегда с легкой карей примесью. По
существу, это те же карие глаза с ясной прозеленью, просинью, с голубизной.
Вот такие глаза неопределенно каре-зеленого цвета - у Омара Хайяма. Что при
иссиней черноте вьющихся, длинных до плеч, густых волос свидетельствует, по
мнению знающих людей, о жгучих страстях, невероятных возможностях.
По ним-то, видно, и заключил цирюльник, что у него пылкая кровь.
На то же, по слову ученых, намекает всякое несоответствие между цветом
глаз и волос: темные волосы при светлых глазах или, наоборот, темные глаза
при светлых волосах. Соответствие же между ними есть явление обычное и
говорит об уравновешенности.
- Не скажешь, где тут можно глотнуть? - спросил приезжий. - Давеча
пахнуло от тебя, ты близко стоял, - ну, думаю, он должен знать.
- В бане, - с улыбкой ответил Омар. Стоит выпить чашу вина, всякий
встречный пьянчуга уже считает тебя своим дружком. - Ты откуда такой
синеглазый?
- Я булгарин, - хмуро сказал человек в бараньей шапке.
- Слыхал о булгарах. Известный народ. Но почему ты один, как сюда
попал?
- В наемной охране при хорезмийских купцах. Хочешь выпить? Пойдем.
Пьянчуга и есть.
- Нет. Я уже выпил чашу. Хватит.
- Верно, хватит. - Нет, видать, не совсем пьянчуга. - Ты еще молодой.
- Скоро назад?
- Не знаю.
Местный житель, - если, конечно, не считать огнепоклонника-цирюльника,
- тот бы сказал: "Бог весть". Человек не имеет права знать и даже - не
знать. Им распоряжается аллах. А приезжий говорит: "Не знаю". Слишком смело!
Я. Человек. Не знаю. Еще один бунтарь.
Трудно сразу распознать человека. Если, конечно, он с ходу не кинется
на тебя с ножом. Этот синеглазый булгарин с виду резок и груб, опасен, а на
самом-то деле, похоже, неглуп и даже добродушен.
Так и с другими народами, племенами.
- Чтобы вникнуть в чужую мысль, - говорил шейх Назир, - мало перевести
ее с одного языка на другой. Надо знать историю народа, быт и круг
представлений. Стараться его понять. Нелегко, но надо понять, если хочешь
жить с ним в мире.
"О чем должен думать человек, возвращаясь из бани домой? Не запылить бы
только что вымытых ног. Скорей бы дойти, поесть. Прилечь, отдохнуть.
Нет, пожалуй, дело не в вине. Тому, кто не может и не хочет думать,
влей хоть бочку - ничто не мелькнет, не блеснет в башке. Наоборот, даже то
убогое подобие мыслей, каким он пользуется ежечасно, заглохнет.
Всему виной - мой беспокойный разум. Не будь его - жил бы я себе
припеваючи в родном Нишапуре, учил детей бессмысленным молитвам, читал и
толковал коран - и получал плату в виде бараньих туш и мешков с зерном.
Совсем ни к чему человеку ум и одаренность. Он лишь навлекает ими на
себя всеобщую неприязнь. Как, скажем, трехголовый верблюд, урод. Зайду-ка я
в здешнее медресе, поговорю с учеными, - может, найдется Место на случай,
когда Абу-Тахир сменит милость на гнев".
Это кто, нелепый, нескладный, мечется у входа в медресе? Ужели
дворецкий Юнус? Очень похож. Но зачем он здесь? С ним еще какой-то человек.
Тот неподвижен, спокоен. Завидев Омара, дворецкий Юнус юркнул за столп
огромного портала.
Омар насторожился: "Нет, не стану я заходить туда, где снует негодный
Юнус".
- Здравствуйте, уважаемый товарищ по ремеслу! - с грустной усмешкой
поклонился Омару румяный сдобный человек.
"Товарищ?" Омар с недоумением взглянул на его одежду - яркую, пеструю,
какую носят преуспевающие торговцы. Но все же он доволен, что встретился с
одним из местных ученых.
- Я счастлив видеть вас, дорогой собрат, - проникновенно и тихо
продолжал самаркандец, упитанный, гладкий, точно рабыня для утех. - Меня
зовут Зубейр. Я тоже занимаюсь математикой. Вернее, занимался. Теперь, с
вашим приездом, видно, придется бросить ее. Говорят, вы пишете трактат по
алгебре?
Он заметно пьян. В уголках губ запеклась какая-то бурая дрянь. Под
глазами мешки, но в глазах - внимательность, осторожность и приветливость.
- Пишу, - ответил коротко Омар.
- Но разве в книге Хорезми мы находим не все, что касается алгебры?
- Не все.
- О! - воскликнул Зубейр, удивленный его смелостью. - Абу-Камиль?..
- Абу-Камиль, на мой взгляд, превзошел Хорезми. У него более развито
алгебраическое исчисление, приведено обширное собрание примеров. Но, к
сожалению, они ограничены лишь линейными и квадратными уравнениями.
- Аль-Махани?
- Да. Он включил в круг своих занятий кубические уравнения. Но и
Аль-Махани не сумел решить задачу Архимеда о делении данного шара плоскостью
на сегменты с данным отношением объемов.
- Ибн Аль-Хайсам?
- Он...
- Аль-Кухи?
- Это...
- Абуль-Джуд?
- Все далеки от полноты.
Потрясенный Зубейр начал трезветь. Втянув голову в плечи, потер виски
ладонями и, не отрывая их от висков, как бы выражая этим ужас, уставился
снизу вверх на Хайяма:
- Не слишком ли дерзко... я бы сказал - самонадеянно, даже хвастливо,
звучит подобное заявление в устах молодого, еще никому не известного
ученого? Вы покушаетесь...
- Но ведь наука не может стоять на месте, - смущенно сказал Омар. -
Кто-то должен продолжать начатое другими и открывать новое. А? Известность
же мне не нужна. Я хочу знать истину, и только.
Зубейр уронил ладони:
- Истину? (Зачем она тебе, сопляк ты этакий?) Аристотель, Эвклид,
Аполлоний...
Омар поскучнел, махнул рукой. О чем и зачем говорить с такими? Ишь,
ловкач! Запомнил несколько громких имен и, совершенно не зная, что за ними,
пытается пустить пыль в глаза. Не на того напал. Морочь других. Он никогда
не зайдет в их медресе. Неужели нет в Самарканде настоящих ученых? Ну,
положим, старых истребили, разогнали, - должна же быть пытливая молодежь,
где-то здесь живут математики, непохожие на преуспевающих торговцев?
Они, конечно, есть. И он их найдет.
- Прощайте. Некогда. Надо работать.
- Нет, что вы! Зайдемте. Отведайте нашего хлеба.
- Спасибо. В другой раз...
- Хм! От кого тут пахнет вином? - принюхался Зубейр.
Это было сделано так неожиданно и так неумело, грубо-неуклюже, что Омар
чуть не прыснул. Но, сообразив, зачем, с какой целью это сделано, он сразу
утратил охоту смеяться.
- От меня, - смиренно ответил Хайям, зеленый от злобы. - Что поделаешь?
От одних пахнет вином, от других... - он произнес в рифму известное слово.
Вот так, собрат, товарищ по ремеслу.
Общаясь с дураком, не оберешься срама,
Поэтому совет ты выслушай Хайяма:
Яд, мудрецом предложенный, прими, -
Из рук же дурака не принимай бальзама.
Бедный Омар Хайям еще не знает, что есть негодяи похуже Зубейра. Но,
даст бог, со временем узнает...
- Ну, как? - взволнованно спросил Юнус, когда Омар удалился, -
дворецкий прятался во дворе медресе.
- Как, растак, разэтак! - накинулся Зубейр. - Гнус ты несчастный!
Почему убежал? - И сдержавшись: - Плохо наше дело, брат. Умен, проклятый.
Эх! Раз уж он выпил, как ты говоришь, у муга чашу вина, значит, этим не
брезгует. Затащить бы в келью, упоить - и натравить мухтасиба. Срам! Судья
наутро же выгнал бы его на улицу.
- Мы-то сами... не ахти какие трезвые.
- Зато - доносчики. Давно известно: вера доносчику. А нетрезвые... что
из того? Выпей ты хоть целый хум вина, хоть захлебнись, в него свалившись, -
кому от этого хорошо иль худо? Ты нуль. Омар же Хайям - единица. Вот ты,
например: даже сомлел от удовольствия, когда узнал, что выпил с устатку
Хайям. И тебе, конечно, и в голову не приходит, что сам - сплошь ошибка,
неудача природы. Скажи, чем досадил Омар Хайям ничтожному дворецкому Юнусу?
Ничем. Ты просто завидуешь ему. Его уму, его красоте.
- Ну, ну!
- А, ты возмущен? Видишь. Ты, олух, не способен даже понять, отчего
недоброжелателен к нему.
- Себя бичуешь! - прошипел Юнус. - Разумеешь?
- Разумею, - буркнул Зубейр. - Омар Хайям, Омар Хайям! Что нам делать с
тобою?
Юнус:
- Ума не приложу! Я подкинул жабу в жилье, чтоб напугать, - и только
доставил ему удовольствие. Наблюдает, смеется, собачий сын.
- Природовед.
- Надо было кобру подкинуть.
- Он бы заставил ее ловить мышей. Слушай, ты сам - не лучше кобры. Ты
носишь еду - можешь его отравить.
- Что ты, господь с тобою! У меня - жена, дети. Я жить хочу.
- Жить? Стой! - Зубейра затрясло, как в лихорадке. Дурак-то дурак, но
не совсем он дурак. - Пусть пишет свой трактат. Ты ему пока не мешай.
Напишет - украдешь и мне отдашь. Я тебе хорошо заплачу.
- Триста... Триста пятьдесят золотых динаров.
- Будут.
Алгебра, алгебра, алгебра!
Альмукабала.
Пиши, любезный. Пиши свой трактат...
Но Омару не хотелось писать. В голове пусто. Он перелистал рукопись и
бросил ее. "Перенести вычитаемые члены уравнения в другую его часть, где они
становятся прибавляемыми"... "Взаимно уничтожить равные члены в обеих частях
уравнения"... "Коэффициент при старшем члене уравнения приводится к
единице"... Чепуха! Детский лепет. Пока что ничего примечательного. Все это
есть у его предшественников. Но и без них, этих простых задач, трактат будет
неполным, поскольку он должен служить повседневным руководством в спорных
делах.
Самое сложное - впереди. Он вплотную подступил к третьему разделу
трактата. В голове четко обозначилась цель: построение корней нормальных
форм уравнений третьей степени.
Но ему не хватало живых примеров, - как человеку, засидевшемуся в
наглухо закрытой комнате; не хватает свежего воздуха.
Омар сказал об этом судье.
- Понимаю, - кивнул Абу-Тахир. - Что ж. Поедешь завтра со мною за
город. Побываешь в садах, в полях. Наберешь, - усмехнулся он с горечью, -
столько живых примеров, что хватит на десять трактатов.
- Хорошо. И еще: Али Джафар просит нанять ему в помощь двух-трех
работников. Ему одному не управиться к зиме с дровами.
Абу-Тахир внимательно пригляделся к нему:
- А мог бы. Ну, ладно. Скажу дворецкому, наймет.
Вернувшись к себе, Омар обнаружил девушку с открытым лицом. Служанке
это не возбраняется. Она занималась уборкой. Ясное личико, простое и чем-то
родное. Чем-то очень отдаленно напоминающее лицо Ферузэ. Он и внимание
обратил на нее потому, что заметил какое-то сходство с Ферузэ. Ах, Ферузэ!
Неужели она будет преследовать его всю жизнь? Наверно, Ферузэ в юности была
такой же незатейливо-хорошенькой, милой. Была. Он помнит. Но Ферузэ -
крупнее, дороднее, а эта - совсем уж крохотна. И рост маленький, и рот, и
носик; ручки, ножки - вовсе детские. Только глаза - большие,
золотисто-карие, с каким-то особенным разрезом. И взгляд - взрослый,
серьезный. Даже какой-то больной. Будто она сейчас закричит. Поэтому трудно
понять, сколько ей лет: может, двенадцать, а может, и все восемнадцать.
Все женщины, которых знал Омар, были старше его. Видно, потому он так
рано повзрослел.
- Как тебя зовут?
- Рейхан.
...Отбивалась она не слишком упорно. Похоже, он тоже пришелся ей по
душе. И вдруг оттолкнула его, произнесла лихорадочным шепотом:
- Дашь золотой - приду к тебе ночью...
- Золотой? - Он выпустил ее из рук. - Зачем тебе золотой? - спросил он
удивленно.
- Как зачем? - удивилась она в свою очередь. - Всегда пригодится.
Жалко? Или денег нет?
- Деньги есть. Не жалко, - смущенно сказал Омар. - Но... - Одета,
обута, сыта, есть крыша над головой. Зачем, ей деньги? Чтоб утолить
природную жадность? И как, во сколько оценить вихрь чувств, забурливших в
нем? Их на динары не переложить. - Видишь ли, я до сих пор... платил за
любовь любовью. Не знал, что ее можно купить за деньги. Теперь буду знать.
Рейхан уставилась ему в глаза своими яркими, необыкновенными глазами.
"Златоглазое чудовище, - подумал Омар, вновь загораясь. - Нет, я тебя не
упущу. Золотой? Получишь".
- Я... хочу собрать на выкуп. - Она расплакалась. - Выйти из рабства...
вернуться домой, в Ходжент.
Вот оно что! Омар потемнел, сгорбился, устало опустился на тахту. Да.
Ведь есть еще и эта сторона жизни. Хорошо, он обменял в бане, чтоб легче
было хранить, часть своих дирхемов на динары. Тридцать пять серебряных монет
за золотую. Омар подозревал, конечно, что веселый муг его обжулил. Ну, бог с
ним. Обойдемся. Не пропадем.
- Я дам тебе пять золотых, - сказал он угрюмо. - А ночью... можешь не
приходить.
Но Рейхан явилась.
После долгой мучительной ночи он все же встал бодрый, жизнерадостный,
довольный. Рейхан уже нет. На видном месте, на столике с расчетами, Омар
нашел свои пять монет, которые вручил ей в темноте.
- Приболел? - сказал Абу-Тахир, взглянув на его вспухшие губы.
- Лихорадит, - покраснел Омар.
- Бывает, - усмехнулся судья понимающе. - Надо беречь здоровье.
Говорят, от лихорадки помогает пахучий базилик - рейхан. Может, не поедешь?
- Поеду! Непременно поеду.
- Что ж, в добрый час. - Лицо у судьи суровое, строгое, а в глазах -
затаенный смех...
- Это Мухтар, мой письмоводитель, - познакомил судья Омара с высоким
худым бледным юношей. - Он из крестьян. Неплохой математик. Хорошо знает
сельскую жизнь, - расскажет тебе о здешних делах.
Осень. В малых оросительных канавах воды уже нет, в крупных она
неподвижна, прозрачна, ее стеклянная поверхность осыпана палой листвой. И
небо стеклянное. И ветер - стеклянный. В пустых садах - тихий шум. Облетают
последние листья. В их легком шорохе, в оголенных ветвях, в стылом воздухе -
печаль, задумчивость. В эту пору в садах всегда почему-то грустно.
И, видно, от этой грусти землемер, ехавший на ослике, достал из
переметной сумы флейту, взглянул на Омаровы губы и сунул ее Мухтару.
Певучий пронзительный звук далеко разнесся по густому холодному
воздуху. Казалось, это вскричала забытая людьми дорога, возопили, страшась
близких морозов, тонкие ветви плодовых деревьев, обратился в плач нежный
смех детей, бегавших в саду еще недавно, летом. Нет, невмоготу. Флейта
захлебнулась низким судорожным стоном. Мухтар, вздохнув, вернул ее
землемеру. Омар кивнул ему благодарно.
Слезть бы с лошади, бросить ее и побрести, шурша сухой листвой, в
заманчивую, таинственную глубь огромных безлюдных садов. Хорошо бы в самом
укромном месте, вдали от дорог, соорудить шалаш и жить в нем. Одному. Нет, с
Рейхан. Яблоки есть. Спать. Никого не видеть.
Устала голова.
Яблоки? Омар усмехнулся своей наивной мечте. Их нет. Снят урожай.
Вывезли его. Он окинул деревья зорким взглядом и заметил высоко на ветке
одно забытое крупное бледно-зеленое яблоко. Одно-единственное на весь сад.
Вот удача!
Он спрыгнул с лошади, подобрал с земли корявую жердь, - одну из тех,
которыми в конце лета подпирают ветви, усеянные тяжелыми плодами, - и
попытался достать заветное яблоко. Но жердь оказалась короткой. Бросил ее,
взял ком сухой земли, кинул - мимо! Второй - Мимо! Мухтар не утерпел,
присоединился к нему.
Но зловредное яблоко никак не хотело падать. Шуму было, смеху! Причем
Омар смеялся, забавно выпятив больные губы: гю-гю-гю! - и уже одно это
вызывало неудержимый смех у других. Страж, сопровождавший вместе с
землемерами судью судей, сжалился над молодежью, привстал на стременах и
сбил упрямое яблоко острием копья.
Веселые, румяные, вновь взобрались на лошадей.
- Грызи, - не глядя, сунул Омар злополучный плод Мухтару.
- Сам?
- Я мало охоч до яблок.
- Я тоже. Сестренке отдам. Спасибо. - Мухтар спрятал счастливое яблоко
за пазуху.
Омар вспомнил о своей сестре. Ему захотелось плакать. Вестей от родных
все нету.
"Совсем еще дети, - подумал тронутый Абу-Тахир. - И не поверишь, что
эти юнцы - лучшие математики в Самарканде. Велик аллах! Он знает, в чью
голову вложить свет высокого разума".
Поехали дальше.
- Завидно, - кивнул Омар на крестьянина, сгребавшего под деревьями
сучья, сухую листву. - Полезный труд. Всегда на свежем воздухе.
Тот угрюмо взглянул на них, нехотя бросил грабли и туго, как
деревянный, согнулся в поклоне. Считалось, что он выражает важным проезжим
почтение, но походил-то он скорей на драчуна, который сейчас разбежится и
головой разобьет тебе лицо.
- Нечему завидовать, - хмуро сказал Мухтар. - От труда ему никакой
пользы. К свежему воздуху нужен еще хлеб. Хоть черствый, если не свежий.
Видишь, как он изможден?
- Ну, имея такой сад...
- В том-то и дело, что сад чужой. Он принадлежит ханаке. И сад, и поле
вокруг. Знаешь, что такое джуфти-гау?
- Земля, которую пахарь может обработать в сезон парой быков? - сказал
Омар неуверенно.
- Да. О аллах! Какими единицами мы пользуемся? Воду мерим, сколько
хватит на мельницу, груз - сколько поднимет осел, расстояние - криком,
шагами, длину - локтями, пядью. Удивительно, что мы еще что-то создаем!
Спасибо простому народу, ремесленному люду, скромным умельцам. Их ясной
голове, их зоркости, точному глазомеру, чутким рукам. А то бы мы
понастроили... Кто может сказать, чему равен джуфти-гау?
- Тюркскому кошлугу, - припомнил Омар.
- А кошлуг?
- Не знаю.
- Никто не знает. Неразбериха! Будь я ученым, подобным тебе, прежде
всего уточнил бы раз навсегда все меры: веса, емкости, поверхности,
расстояния. Чтоб не оставалось лазеек для злоупотреблений...
В окрестностях Самарканда, рассказал Мухтар, пятнадцать - двадцать
тысяч джуфти-гау земли. Из них крестьянским общинам и городскому
торгово-ремесленному люду принадлежит:
по каналу Искандергам - 1486,
по каналу Мазахин - 2750,
по Санграсану - 275 джуфти-гау.
Итого - 4511.
Все остальное - вакуф, собственность мечетей, медресе, монастырей. И
шейхов, имамов, ишанов, сеидов (потомков пророка), свободных от всяких
повинностей. Налоги за всех вносит в казну бедный мужик.
- Крестьянам не на что жить, - тихо сказал Мухтар. - Им приходится
волей-неволей занимать вакуфные земли. И святые отцы не прочь присоединить
их участки к своим владениям. Какой-нибудь шейх, располагающий тридцатью
джуфти-гау, силой захватывает столько же чужой земли - и потом уверяет, что
все вместе и есть тридцать джуфти-гау, на которые он имеет право. Отсюда
раздоры. Дело доходит до буйства. Абу-Тахир же человек миролюбивый. Главное
для него - спокойствие в округе.
Джуфти-гау, как я уже сказал, мера спорная. Она определяется на глазок.
Ведь пахарь пахарю рознь. Как и бык - быку. И земля - земле. Нам надлежит,
опросив население, выявить давно и хорошо проверенный участок, который можно
взять за образец, поговорить с пахарем, посмотреть быков, с которыми он
работал, - и уточнить, наконец, чему же равен джуфти-гау. Будем мерить
танапами, потому что танап - более или менее точная мера. В одном танапе -
сорок кари, в кари - шесть ладоней, ладонь равна четырем пальцам, палец -
шести ячменным зернам. Прости, ты без меня хорошо знаешь, что чему равно,
однако, может быть, у вас, в Нишапуре, другие меры. В каждой округе свой
курух, свой дирхем, свой танап. Говорю, неразбериха. Будь я ученым...
- Ты будешь им, - заметил Омар.
- Если ты будешь меня наставлять.
- Ох! Кто бы меня наставлял, - вздохнул Омар.
- К весне надо перемерить все участки, чтобы прочно закрепить за каждым
владельцем свое. И тем самым устранить споры-раздоры. Задача трудная. Без
твоих уравнений ее не решить. Можно, я как-нибудь загляну к тебе? Почитать
твой трактат.
- Приходи. И почаще.
...За целый день, в хлопотах на свежем воздухе, перекусывая лишь
всухомятку, основательно проголодались. Уже темнело, когда заехали в ханаку
подкрепиться горячей пищей.
Ханака представляла собою чуть ли не военную крепость. Волосатые,
грязные, но отнюдь не тощие, дервиши, накурившись хашишу и наевшись плову
или гороховой похлебки, расползлись по своим вонючим норам. Из темных
смрадных келий доносились вскрики, стоны, всхлипывания. Дармоеды проклятые.
Самый вредный, самый никчемный род людей. Вши в человеческом образе. И ведь
считается, что они - святые...
Омар не притронулся к еде.
- Справедливо ли это, - обратился он к Абу-Тахиру, когда они
отправились по темной дороге домой, - чтобы столько земли, лучшей в округе,
принадлежало тем, кто никогда не держал в руках мотыгу? Отдать бы ее
крестьянам - какое изобилие плодов, сколько хлеба получило бы государство!
Абу-Тахир долго не отвечал. Омар мог едва различить во мраке его угрюмо
склоненную голову.
- Монахи - наши заступники перед аллахом, - хрипло сказал, наконец,
Алак. - Их надлежит чтить. - И помолчав еще немного: - Не нами сей порядок
заведен, и не нам его менять. И мой тебе совет: таких вопросов больше никому
не задавай. Особенно - судье...
Омару не работалось. Надорвался, что ли, от непосильных трудов недавних
дней? Или чаша вина сбила его с толку? Или Рейхан? Нет, не вино. И даже не
Рейхан. Его отравила ханака. До сих пор он не может забыть тягостный смрад
притона святых наркоманов. Если вместе с молитвами монахи возносят к
престолу аллаха всю свою вонь, способен ли вникнуть аллах в суть их молитв?
Или вонь - это и есть их суть?
Бедный старик Мохамед, - сколько, верно, таких и в Самарканде! - бьется
где-то в горах на жалком клочке каменистой земли, чтоб взрастить горсть
ячменных зерен... А тут здоровенные ражие мужчины, на которых бы землю
пахать, как на быках, по три джуфти-гау в день, ведут совершенно
бессмысленную, праздную жизнь, и за это им - все блага на земле. И еще
вечное блаженство в загробном мире.
Если землю, и воду, и пышный дворец
Получает в награду дурак и подлец,
А достойный идет в кабалу из-за хлеба, -
Мне плевать на твою справедливость, творец.
Невмоготу! Его охватила жуть, внезапная тревога. Будто потолок в
тяжелых балках вот-вот обрушится на голову... Омар взглянул, как на змею, на
свернутый под столиком землемерный шнур-танап, который он взял для расчетов,
полистал книжицу для записей, швырнул ее в угол и выскочил в сад, повидать
Али Джафара.
...Их было четверо. Прежде, чем приступить к делу, они забавлялись
мутным дешевым вином, закусывая его ломтиками редьки, посыпанными солью.
Увидев чужого, новички, нанятые в помощь Джафару, испуганно прикрыли кувшин
одеждой.
- Не бойтесь, - успокоил их Али Джафар. - Он - наш, хоть и ученый.
Прошу любить и жаловать: Омар Хайям.
- Аман.
- Усман.
- Хасан.
Омар удивился, увидев средь них синеглазого булгарина:
- И ты здесь?
- Хочу заработать несколько монет. С караванщиками я не поладил. Отстал
от них. Надумал жить в Самарканде.
- Ну, на этих пнях-корягах не очень-то много заработаешь.
- Оно так. Вот ты человек ученый. Не купишь ли, друг, у меня книгу?
Старинная книга. Румийская.
Он достал с расщепленного пня потертую сумку, порылся в ней, вынул
тугой пергаментный свиток. Развязал, отвернул конец широкой полосы и
огорошил Хайяма:
- "Атараксия". Изложение Эпикурова учения.
Омар даже вздрогнул! Давно хотелось ему ознакомиться ближе с
прогремевшим этим учением. Но булгарин взглянув на Омара, тут же остудил его
порыв:
- Нет, пожалуй, такому юнцу оно ни к чему. К Эпикуру прибегает человек
усталый, битый, хмурый, который ищет отдохновения от мира с его бесконечными
дрязгами. У тебя же все впереди. Успеешь.
Омар - с горечью:
- Похоже, мне, при моих повадках, очень скоро придется прибегнуть к
нему.
Руки тряслись у Хайяма, когда он взял у булгарина тяжелый свиток.
Ровные четкие строки. Какая жалость! Греко-румийского языка он почти не
знал, - запомнил лишь то, чему учил его, между делом, шейх Назир. Но ведь
то, чего не знаешь, можно узнать!
- Не читаешь по-румийски? - догадался булгарин по досаде в глазах
молодого перса. - Буду учить, если будешь, хотя бы помалу, давать на хлеб и
вино.
- Смог бы. Когда закончу свой трактат. Но ты... ты-то откуда знаешь
румийский? И вообще, откуда у тебя эта книга? Средь караванных охранителей
грамотных вроде быть не должно.
- Как знать, - усмехнулся приезжий. - А книга... она издалека. Ладно. Я
вижу, тут все - свой народ. Так уж быть, расскажу о себе. Я, братья, никакой
не булгарин. Я - рус.
- Неверный? - ахнул Аман.
- Да, христианин, - подтвердил гость. - Ты не бойся. Я не кусаюсь. Не
шарахайся от меня. Вместе ели, вместе пили, - чего уж теперь. Имя мое -
наше, славянское - Светозар. А христианское - Феодул.
- Эк откуда тебя занесло! Пейдул? - переспросил Омар. - Светозар,
Пейдул... Не знаю, как по смыслу, на слух Светозар звучит гораздо лучше.
- И по смыслу - гораздо лучше, - ответил Светозар. - Феодул значит "раб
божий".
- У нас тоже старые, иранские, имена лучше звучали: Вартазар, Тигран,
Ануширван. И тюркские: Алгу, Бейбарс, Тарагай. А нынче... - Он потешно
закатил глаза: - Абу Амр Ухайха ибн аль-Джулах, - чуть не задохнувшись, он
сглотнул слюну, - ибн Абд аль-Ваххаб ас-Сафа! Кто, не зная арабского языка,
может запомнить - и сказать, что это значит? Светозар-Пейдул...
Рассмеялись. И возникла между ними всеми сразу та особая близость людей
добрых и честных, когда у них всех - одно сознание: они друг другу свои, и
никто никому ничего плохого не сделает. Доверие. Четверо мусульман: ученый
математик, дворник и безземельные селяне, совсем забыв о том, что Светозар -
чужой по вере, слушали его повесть как индийскую сказку.
Родившись где-то в селе на Днепре, Светозар трех лет попал в
печенежский полон. Десять лет пропадал в неволе. Потому-то он так хорошо
знает степную речь. Средь волжских булгар может сойти за булгарина, средь
тюрок туранских - за тюрка. Однажды русское войско, побив печенегов,
освободило пленных. Человек одинокий, безродный, Светозар был определен
послушником в Киево-Печерский монастырь.
- Вроде нашей ханаки? - заметил Али Джафар.
- Вроде.
Здесь он заново приобщился к русской речи, научился письму и чтению, и
румийский язык одолел, и еврейский. Грамота в почете на Руси. Но зато бит и
обижен "многажды и без правды". Всего же обидней было ему за смердов, - ведь
он сам из них: монастырь захватил всю землю в округе, и мужики через то
впали в нищету. От печенегов - терпи. От князей своих - терпи. И еще - от
бездельных монахов, ненасытных слуг божьих. Иль оно бесконечно, людское
терпенье?
- Все как у нас, - вздохнул Омар.
- Большое зло накопилось в народе! - продолжал суровый Светозар. -
Знаешь, в засуху: оброни в траву хоть искру малую, сразу вспыхнет вся степь.
Так и тут - подвернулся случай. В позапрошлом году налетело с диких полей
новое племя враждебное, кипчаки хана Шарукана, - на Руси их прозвали
половчанами. На реке Альте пришельцы расколотили Князей Ярославичей, такого
страху нагнали на них, что Святослав утек в Чернигов, Изяслав и Всеволод
укрылись в Киеве. Бедный люд сбежался на сходку - вече, запросил у Изяслава
коней, оружие, дабы отбиться от скопищ половецких. Изяслав отказал. То ли не
захотел, боясь свой же народ, то ли негде было взять.
И сотворился бунт. Хотели убить Коснячка-воеводу, злодея, он убежал. На
княжеском дворе устроили погром. Стефана, епископа Новгородского, гостившего
в Киеве, удавили его же холопы.
- Епископ - вроде нашего муфтия? - определил Омар.
- Вроде.
- Удавить святого муфтия? - изумился Аман.
- А что? Поделом ему.
Толпа мятежных людей, поведал далее Светозар, напала на Киево-Печерский
монастырь, чтоб захватить "в полатех церковных... имение их сокровена".
Он признался:
- Я вел тех людей. Ибо проведал путь в ризницу, хранилище богатств
монастырских...
- Ограбить святую ханаку? - поразился Усман.
- Зачем ограбить? Вернуть свое. И дотла разорить гнездо проклятых
истинных грабителей. Житья от них не стало.
- Как у нас, - отметил Али Джафар.
- Ну, было больше крику, чем проку. Постигла нас неудача, - поник
головой Светозар. - Изяслав, бежав за рубеж, вернулся с войском Болеслава,
польского царя, и учинил над нами расправу жестокую. Иных ослепил, иных -
лишил живота. Мне удалось спастись. Попал я, после долгих мытарств, на
Волгу, в славный Булгар, нанялся в охрану караванную - и вот уже здесь.
- А дальше?
- Назад мне путь заказан. Видно, так и буду бродить с караванами.
Может, вернусь домой лет через десять-пятнадцать, когда забудется все.
Странно как-то стало у них на душе: будто земля широко раздвинулась и
наполнилась гневными голосами. Мы, занятые всегда лишь собою, не знаем, что
вот сейчас, сей миг, где-то далеко-далеко, в чужой стране, кипят те же
страсти, что здесь, и люди, такие же, как мы, бьются за такой же кус хлеба.
- Похоже, у вас - все как у нас, - подвел черту Омар. - Одного у нас не
может быть; князей гонять, монахов бить. Мы народ послушный, смирный,
богобоязненный.
Али Джафар - с хитрецой:
- Не всегда мы были смирными! Богачи забывчивы. Народ все помнит. Мой
дед - мир его праху - рассказывал: в Бухаре бедняки (давно это было)
взбунтовались против царя, и помог им пришлый тюрк Абруй. Крепко досталось
тогда ханам! Выкинули их вон из Согда. Но другой тюрк, степной правитель
Кара-Чурин, подавил восстание. И был еще Муканна, вождь "людей в белых
одеждах", который долго и храбро сражался против халифских войск. И не так
уж давно, в Табаристане...
- А в Рометане, где селяне напали на Исмаила Самани? - подал несмелый
голос Аман.
- У нас, в Самарканде, Исхак ибн Ахмед бунтовал, - тихо заметил Усман.
- И карматы возмущались, - напомнил Али Джафар. - Так что, как видишь,
смелости нам не занимать.
- Ну, это когда происходило? Все в далеком прошлом, - уныло махнул
рукою Омар.
- То, что хоть раз случилось в прошлом, говорил мой дед, - непременно
повторится в будущем. Выпадет случай, опять подымем восстание, - прошептал
Али Джафар, оглянувшись.
- Бунтуйте, бунтуйте, что толку? - пробормотал Омар, внезапно
задумавшись.
Бунтовать - дело Али Джафара и этих троих. Дело Омара - помочь бедному
люду своими знаниями.
Если всего час назад ему было тошно даже думать о работе, то сейчас у
него в груди заныло, руки затвердели от желания скорее взяться за перо и
бумагу. Ибо теперь работа приобрела смысл. Чем быстрее он закончит трактат,
тем скорее наступит мир на многострадальной земле. Не станет путаницы в
алгебре - не станет раздоров средь людей. Ясность - честность. За работу!
Сейчас же за работу...
- Вот что! Я тоже изгой. Я куплю твою книгу. Сколько дирхемов тебе дать
за нее?
- Считать дирхемами я не умею: у нас монеты не в ходу. Гривны у нас,
бруски серебра. От них отрубают сколько нужно.
- Зато мы с Али Джафаром умеем считать дирхемами, - наскреб охоты
пошутить Омар. - Мы с ним вместе книгу одну покупали. - (Али Джафар,
покраснев, хохотнул). - Что ж, книга твоя старинная, редкая - даю за нее
десять дирхемов. На, держи. Ты где ночуешь?
- В караван-сарае у Ходжентских ворот. Спросишь Хасана-Булгара.
- Хорошо. Я тебя найду. Будешь учить меня румийскому языку. Удобней бы
здесь, но здесь я сам чужой.
- Разумею. Верно, придешь?
- Когда закончу трактат.
Пиши, любезный. Пиши свой трактат. Из калитки, ведущей во двор, на них
глядел дворецкий Юнус.
С кумиром пей, Хайям, и не тужи о том,
Что завтра встретишь смерть ты на пути своем!
Считай, что ты вчера уже простился с жизнью,
И нынче насладись любовью и вином.
Молодой змей ненасытен.
Он стремителен в порывах ублаготворить свою законную прожорливость.
Весь мир человеческих знаний и весь мир человеческих ощущений хотел постичь
Омар ясным умом и чистым сердцем. Не потому ли такое важное место занимала в
его душе Ферузэ, а теперь захватила Рейхан? Отчего бы и нет?
Он не видел ничего зазорного в их отношениях. Как и в той чаше чистого
вина, что выпивал с устатку. Они ему на пользу. Он человек здоровый. Он до
сих пор не знает - и до конца своих дней не узнает, что такое боль в животе
и что такое зубная боль.
- Ты почему не взяла пять монет? - сказал Омар, наливая ей чашу
вкусного вина, когда Рейхан опять пришла к нему ночью, распространяя, в
оправдание своего имени, пряный запах душистого базилика.
- Пять монет? Э! - Рейхан беспечно махнула рукой. - Все равно их не
хватит на выкуп. И еще, ты меня... пристыдил. Я тоже хочу... платить за
любовь - любовью. А там... будь что будет.
- Ах ты, златоглазое чудовище! - Он с силой привлек ее к себе.
Напрасно Омар боялся, что она будет ему мешать. Наоборот! Рейхан
дополнила, уравновесила жизнь. Работал он теперь без срывов, без
сумасшедшего напряжения, перестал шарахаться от каторжного труда к тупому
скотскому безделью. Все встало на свои места. Есть Рейхан. Есть вечерний
кубок вина в награду за тяжелый труд. От них - спокойствие, уверенность,
невозмутимое терпение.
Часто, считай, через день, приходил Мухтар. Позабыв о еде, о питье, о
житье-бытье, они час, и другой, и третий колдовали с циркулем и линейкой над
широкой доской, посыпанной пылью. Иногда выезжали за город, мерить участки.
Но в ханаку, к дервишам, Омар не хотел больше заглядывать. Пусть Али Джафар
с друзьями, как время приспеет, шарит у них в "полатех", чтоб захватить
"имение их сокровена"...
Терпение терпением, но усталость все же берет свое. Железо и то устает,
ломается. Зима позади. Если б Омара спросили, какой она была: морозной,
снежной, влажной, сухой, он не сумел бы ответить. Он не заметил ее.
Проглядел и весну.
И вот однажды, уже в начале необыкновенно знойного лета, взлохмаченный,
бледный, Омар, потрясая линейкой и циркулем, накинулся на судью Алака и
Мухтара, зашедших его проведать:
- Уравнения третьей степени? Решать их с помощью вот этих безделушек?
Нет! Только с помощью надлежаще подобранных конических сечений. Конических
сечений! - Он совсем забывшись, схватил, как драчун, судью за грудь. -
Вернее, тех их частей, которые дают положительные корни. А?
- Согласен, родной, согласен! - Судья попятился в шутливо-притворном
испуге. - Кто возражает? Уж мы-то намучились с ними, с треклятыми
уравнениями!
- Вот. - Омар сунул Мухтару чертеж.
- С помощью конических сечений? - потрясенный Мухтар закусил губу, отер
мгновенно вспотевший лоб. - Верно. Иначе и быть не может. Поздравляю! Ты
первый сказал об этом. Первый в мире.
...Пройдет 566 лет, прежде чем Декарт в Европе придет к такому же
выводу, и еще 200 лет, пока это докажет Ванцель...
Омар опомнился, устыдился своей горячности.
...
