Елена Хаецкая. Возвращение в Ахен
страница №12
...в дар Черной Богине? Еще недавно он стоял перед вамисвязанный, и я велел срезать его косы!
- Это было давно, - возразил Эоган, и все взгляды обратились на
кузнеца. Он слегка усмехнулся в светлую бороду. - Те дни давно миновали,
Фарзой. Зачем ты вспоминаешь прошлое? Или ты уже забыл, что ответил нам
"да"?
- Я сказал "да" Эохайду, порождению Темных Сил и Светлых Вод, а не
вору по имени Мела.
- Остановись, Фарзой, - вполголоса вмешалась Асантао. - В этой войне
нас победили. Сейчас не имеет значения, какое имя носит победитель.
Впереди зима. Ты должен принять руку своего врага, пока эта рука
протягивает тебе мир.
- Хорошо, - сказал Фарзой, выпрямляясь. Мгновение он стоял
неподвижно, а потом вдруг размахнулся и метнул нож в оборотня, который
принес ему этот позор.
Нож звонко ударил в медный котел, оставив на нем блестящую царапину,
отскочил и упал на землю к ногам безмолвной Фейнне.
В тот же миг рычащего, плачущего от злости Фарзоя схватили воины
Эохайда. Один из них намотал растрепавшиеся длинные волосы старика себе на
руку и оттянул его голову назад. Второй вытащил меч.
Но Мела стоял неподвижно и ничего не говорил. Взгляд, которым он
смотрел на Фарзоя, был пуст. Жизнь старика не нужна ему. Он добился
своего, он вернулся домой не нищим, не беглецом, а победителем. Он не
собирался пачкать рук кровью соплеменников.
В деревне было очень тихо. Нож так и остался лежать у ног Фейнне -
жена вождя не наклонилась поднять его.
Мела молчал.
Высоко вознесенный над беловолосыми головами маленьких болотных
людей, горел Золотой Лось, и его рога, казалось, хотели распороть низкие
осенние облака. Око Хорса внимательно следило за своими неразумными
детьми. Какими же крошечными они, должно быть, виделись ему с высоты,
какими ничтожными были их распри, их страдания, их радости, и как коротка
и хрупка была их жизнь...
- Отпустите его, - тихо сказал Мела.
Ему повиновались, хотя и не сразу. Спутанные пряди волос упали
старику на лицо, и он отвел их рукой, озираясь под пристальными, недобрыми
взглядами воинов Эохайда. Асантао прикусила губу.
Мела посмотрел в глаза человека, который второй раз хотел убить его,
и увидел в них страх и бессильную злобу.
Мела сказал:
- Вот Фарзой, сын Фарсана, который назвал меня вором и решил, что я
убью его за это. Он свободен и может идти, куда ему вздумается. Я не хочу,
чтобы кто-нибудь здесь боялся или ненавидел. Я хочу только одного: мира.
- Ты хорошо говоришь, Мела, - крикнул Инген, и воины с полосатыми
щитами повернулись в его сторону. - Извини, что не величаю тебя сыном
реки.
Мела нашел его взглядом и кивнул.
- Здравствуй, Инген. Называй меня, как хочешь.
- Спасибо, - сказал Инген, криво улыбаясь.
Они с Мелой были одногодками и в детстве часто дрались.
- Ты говоришь нам о примирении, ты решил принести на болота мир. Ты
считаешь, что возможен союз между исконными врагами.
И это хорошо согласуется с бесспорной истиной "Не вечно же драться, и
когти притупятся", неожиданно подумал Мела и еле заметно улыбнулся,
вспомнив бога в святыне скальных хэнов.
Инген оборвал эти воспоминания.
- А кто вернет погибших, Мела?
Мела перестал улыбаться.
- Погибших никто не вернет. И ты знаешь это не хуже меня.
- Кого ты привел в наш поселок? - упрямо сказал Инген. - Кого мы
должны назвать братьями? Наша кровь - на их руках...
- И их кровь - на ваших, - сказал Мела.
- А ты сам, Мела, разве не убивал их? - выкрикнула Фрат.
На миг их глаза встретились опять. Злое лицо Фрат слегка
раскраснелось, черные брови сдвинулись под белой челкой.
- Убивал, - сказал Мела. - И тебе это хорошо известно, тень Фратака.
- А потом стал убивать морастов? - спросила девушка, дернув углом
рта.
- Нет, - сказал Мела. - Клянусь тебе, Фрат.
Тихо запели бубенцы в волосах Асантао, когда колдунья тряхнула
головой и вмешалась в разговор:
- Обо всем позаботится время. Если мы начнем лечить эти раны сегодня,
то спустя несколько лет мир станет прочным. И многие из нас сумеют забыть
о ненависти.
- Я - нет, - сказала Фрат.
Асантао грустно посмотрела на девушку.
- Ты - нет, - согласилась она. - Но другие - возможно, да.
Оставленный всеми, Фарзой медленно отходил назад. Его провожали
глазами, но давали дорогу. Может быть, слишком поспешно.
Асантао запела, и Мела больше не думал ни о Фрат, ни о старике. Он не
отрывал взгляда от маленькой колдуньи.
Подняв руки к Золотому Лосю и раскачиваясь на носках, Асантао пела
под легкий перезвон бубенцов. Она склоняла голову то вправо, то влево,
встряхивая плечами после каждой законченной строфы гимна. Постепенно она
стала убыстрять танец, и, отвечая ее голосу, Золотой Лось начал
разгораться. Но не гневным алым светом, а праздничным золотом, точно
ясновидящая зажгла второе солнце под серыми облаками.
Она повернула руки ладонями вперед, и Мела увидел, что они выкрашены
охрой. Потом провела по лицу, оставляя на своих щеках красные полосы,
вытянулась, простирая руки к Лосю, и застыла. Несколько секунд царила
тишина. По телу Асантао прошла дрожь; она пронзительно закричала; бубенцы
затряслись на ее спине. На Око Хорса невозможно было поднять глаз - оно
ослепляло. Золотой свет начал медленно заливать Асантао, и вот уже не
тонкие косички, а солнечные лучи падают на ее плечи; сияние струится по
рукам, по лицу. Сам собой загудел за ее спиной медный колокол, и низкий
гул слился с нежным перезвоном бубенцов. И никого на свете не было
прекраснее Асантао.
Мела сделал шаг вперед и опустился перед ней на колени, склонив
голову. Две ладони, горящие охрой, протянулись ему навстречу, и певучий
голос проговорил:
- Отдай мне Темный Илгайрэх, Эохайд, сын Реки. Отдай мне меч,
созданный для побед, Мела, старший сын Арванда. Отдай мне оружие, не
ведающее покоя, мальчик, который стал вождем...
Мела вынул из ножен прекрасный длинный клинок и прикоснулся к нему
губами. Сталь была ледяной.
Охряная рука коснулась рукояти, и Мела разжал пальцы.
Асантао подняла меч над головой.
Он запылал.
По рукам Асантао пробежали искры. Ее глаза отражали багровое пламя.
Она заговорила:
- Слушайте! - сказала она. - Слушай, Элизабет, и народ, живущий на ее
берегах. Слушай Илгайрэх, Кующий Победы! Война уходит из нашего мира, как
уходит под землю темный огонь.
Ее взгляд упал на Мелу, который все еще стоял перед ней на коленях, и
он отозвался:
- Ты видишь, Асантао.
Асантао засмеялась, пошире расставила ноги и с силой вонзила меч
Гатала в землю. Золотой Лось стал темно-красным, точно его обагрило
кровью.
Рукоять меча начала расти.
Сначала Мела решил, что от яркого света у него слезятся глаза и ему
просто чудится. Но вот из клинка стал вырываться огонь. Языки пламени
взлетали все выше, свивались все теснее, как будто невидимый мастер плел
из них веревку. По рукам и лицу Асантао побежали багряные отблески.
Меч увеличивался на глазах. Красные глазки Хозяина на рукояти
зажглись, и смотреть в них стало жутко. Рот, едва намеченный, вдруг
растянулся в ухмылке. А огромное тело все поднималось и поднималось из
земли. Перепончатые лапы ожили и зашевелились на брюхе чудовища, и в
вышине зарокотал голос:
- Солнечная Дева, я знаю тебя. - Когтистая лапа потянулась к плечу
Асантао и тут же отдернулась.
- Я - Небесный Огонь, - бесстрастно сказала Асантао.
Она казалась совсем крошечной рядом с подземным богом. Запрокинув
голову, она смотрела в его угольные пылающие глаза, и бубенцы, вплетенные
в косы, касались ее колен.
- Зачем ты потревожила меня? - прошипел Хозяин.
- Разве этот меч - единственное твое обиталище?
- Я - везде, где есть часть меня. - Глазки Хозяина быстро отыскали
Эогана. - Эоган! - крикнул Хозяин, разбрызгивая пламя. - Ты здесь, кузнец?
- Где же мне быть, как не рядом с Темным Илгайрэхом? - отозвался
Эоган.
Пронзительный взор Хозяина устремился на Фейнне, и она метнулась к
своему брату в поисках защиты.
- Ух! - восхитился Хозяин. - Какая красавица!
- Это Фейнне, - сказал Эоган, поспешно прикрывая ее лицо ладонью. -
Будь добр к ней, Хозяин Подземного Огня.
- Подруга Воинов, - прогудел Хозяин задумчиво. - Мне не нужна. Пусть
воины будут добры к ней. Ведь ты нашел замену своему Гаталу?
- Да.
- Аха-ха... - Хозяин потянулся и стал еще выше ростом. Голос его
гремел. - В недобрый час ты попросил у меня искру подземного огня, чтобы
вложить ее в Илгайрэх. Любая вещь знает свой конец, а Сила бессмертна. Эта
женщина, которая называет себя Небесным Огнем, сейчас уничтожит творение
твоих рук, кузнец.
- Пусть, - глухо сказал Эоган. - Это оружие не ведает покоя. В дни
мира оно не будет желанным союзником.
- Ты это сказал, - проговорил Хозяин, и в его тоне послышалась
непонятная для Мелы угроза. - Не отпирайся же потом от своих слов, кузнец.
Эоган, казалось, хорошо понял значение этой угрозы, потому что,
побледнев, отозвался:
- Будь по-твоему, Хозяин.
И гулкий голос из-под серых облаков загромыхал:
- Солнечная Дева с бубенцами в волосах, я ухожу. Я ухожу из твоего
мира и уношу с собой то, что принадлежит мне по праву посвящения:
Илгайрэх, вместилище моей искры, и Эогана, который продал мне себя в обмен
на одну услугу.
- Пусть будет так, - звонко сказала Асантао.
Хозяин хмыкнул и протянул когтистую руку к Эогану.
И Мела увидел это.
Он не понял и половины из разговора кузнеца с подземным божеством. Он
не знал, насколько сильна власть Хозяина над братом Фейнне. Ему неведомо
было, в чем состоит Сила, о которой так много толковалось. Он просто
увидел перепончатую кисть и черные когти. Эоган покорно шагнул ей
навстречу.
Мела бросился к кузнецу и закрыл его собой.
- Так не будет, - сказал он, в упор глядя на Хозяина. - Не тяни лапы
к моему Эогану, Хозяин. Можешь забрать мой меч, если он тебе так нужен. Но
ты уйдешь отсюда без кузнеца.
- Ха-а!.. - выдохнул Хозяин, и жар плеснул Меле в лицо, так что он
отшатнулся. - Отойди, малыш. Никто, кроме меня, не имеет права говорить:
"Мой Эоган". Он - мой, потому что сам это выбрал.
- Нет, - повторил Мела.
- Кто ты, невоспитанное и упрямое дитя? - спросил Хозяин,
всматриваясь в него сквозь копоть. Лапа протянулась к Меле, и два
чешуйчатых пальца ухватили его за подбородок, обращая наверх его лицо.
Когти разорвали кожу; пальцы Хозяина прожигали до самых костей. Мела
скрипнул зубами; из глаз сами собой брызнули слезы.
- Отпусти, - с трудом выговорил Мела.
Хозяин расхохотался, и его брюхо заколыхалось.
- Ба! Приятный сюрприз! - Красные глазки заискрились. - Никак, Мела,
сын Арванда?
- Да, - сказал Мела.
- Ты жив, - рокотал Хозяин, - ты еще жив, о неблагодарный юноша,
вставший у меня на пути! Я испепелил бы тебя, как ты того заслуживаешь, но
жаль трудов - моих и Аэйта - благодаря которым ты еще и сегодня можешь
дышать и говорить дерзости...
- Я не забуду твоей доброты, Хозяин, - задыхаясь, сказал Мела.
Нависшая над ним физиономия ухмылялась. - Отпусти же меня.
- Тебе что, больно? - Громовой голос был полон веселья. - Тебе
больно, Мела?
- Да.
- Ну так визжи, кричи, извивайся! Покажи мне, что тебе и впрямь
больно!
Он стиснул пальцы еще сильнее, и Мела едва не потерял сознание. А
потом пальцы внезапно разжались. Мела пошатнулся, но устоял на ногах. С
подбородка на светлый волчий мех капнула кровь. Он зажмурился, стискивая
зубы, чтобы не зарыдать, и потому не видел, какими глазами смотрят на него
из толпы Эйте, Фрат, Инген, какие лица стали у воинов, что следовали за
Эохайдом, как дрожит Фейнне, как Эоган прижимает ее к себе трясущимися
руками.
Мела провел ладонью по мокрому лицу. С недоброй улыбкой Хозяин
уставился на него.
- А теперь отвечай мне, Мела, сын Арванда, столь гордый и упорный,
почему ты расстался с Аэйтом, сыном Арванда? Как ты посмел бросить его,
льстивого на язык и верного сердцем?
- Он меня предал, - хмуро сказал Мела и опустил ресницы.
Сердитым движением Хозяин тряхнул головой, и искры посыпались во все
стороны.
- Ты дурак, Мела, а гордость сделала тебя слепым. Аэйт не мог предать
тебя.
- Он бросил меня на берегу умирать.
- Зачем?
- Я стал обузой для него, Хозяин.
- Глупости! Почему же он не бросил тебя раньше?
- Когда мы вышли в путь, он был моей тенью, - сказал Мела. - Это ты
вбил ему в голову, будто он великий чародей.
Хозяин заметно разозлился.
- Я только сказал ему правду, - рявкнул он. - Это не могло изменить
его душу.
- Он оставил меня умирать, - повторил Мела.
- Оставил! - заревел Хозяин так оглушительно, что медный котел
тревожно загудел. - Оставил! Да, оставил, потому что его новый путь был
смертелен для тебя! Благодари кого хочешь, хоть Хорса, хоть Ран, хоть
самого кровавого Арея, что у него хватило ума понять это! Мальчик отдал
тебе самое дорогое из того, что имел: свой последний хлеб и свое
единственное оружие и ушел в чужие миры.
- Я не стану слушать тебя! - закричал Мела, теряя самообладание. - Ты
лжешь!
- Я уже раз говорил тебе, старший сын Арванда, что боги не лгут! -
загремел Хозяин.
И прежде чем Мела успел отпрянуть, взметнулась чудовищная лапа и
наотмашь ударила его по лицу. Огонь взлетел выше Золотого Лося.
Исполинская фигура Хозяина скрылась в столбе ревущего пламени.
Секунду спустя огонь погас.
Свет, окутавший Асантао, померк одновременно с исчезновением Хозяина.
Беспорядочно запрыгали бубенцы по плечам колдуньи, когда она бросилась к
Меле. Она так испугалась за него, что не сразу заметила своей победы над
Подземным Огнем.
На земле у ее ног остался лежать один только Мела - неподвижный, с
опаленными волосами, раной на подбородке и красным пятном ожога на щеке.
Меч Гатала бесследно исчез.
Мела открыл глаза, и вокруг была тьма. Сперва он решил, что ослеп, и
испугался. Но мгновение спустя различил рядом тень. Он протянул руку и
коснулся чьего-то теплого плеча.
- Кто здесь? - спросил он сипло.
- Я, - отозвался тихий голос.
- Госпожа Фейнне?
Она не ответила, и он услышал, что она плачет. Мела на ощупь нашел ее
щеку и вытер ее слезы.
- Почему так темно? - спросил он. - У меня что-то с глазами?
- Безлунная ночь, - был ответ. - Я принесу лампу.
Прошуршало платье, и Фейнне исчезла.
Мела с трудом сел. Болело все тело. Он потрогал ожог и простонал
сквозь зубы.
Совсем близко звякнуло оружие. Напрягая голос, Мела крикнул в
темноту:
- Кто здесь?
- Я, Эоган.
- Покажись, - велел Мела и закашлялся.
Кузнец вышел к нему. Мела вытянул руку и неожиданно почувствовал, как
грубые пальцы кузнеца стискивают ее, а потом подносят к губам.
Мела покраснел и выдернул руку.
- Ты что, с ума сошел?
Эоган молча сел рядом с ним на землю. Вдали мелькнул огонек. Кузнец
пошевелился, и Мела сказал:
- Это Фейнне с лампой.
Огонек то показывался между домами, то исчезал. Они смотрели, как он
приближается. Фейнне шла очень медленно, осторожно - боялась споткнуться и
разбить лампу. Наверное, взяла у Асантао, подумал Мела. Или у Эсфанд.
Внезапно Эоган насторожился. Прошло несколько секунд, и он вскочил,
держа меч наготове.
Мела даже головы не повернул. Он не отрываясь смотрел на огонек.
Из темноты донеслось хриплое дыхание, потом сдавленный голос:
"Отпусти..." - и к ногам Мелы швырнули Фарзоя.
Мела медленно перевел на него взгляд. Дрожа от унижения и ярости,
старый вождь поднимался с земли. У него прыгали губы, трясся подбородок.
- Скажи своему холую, Мела, пусть уберет руки, - проговорил Фарзой. -
Я безоружен.
- Что тебе нужно, Фарзой? - устало спросил Мела.
Угрюмый ответ удивил его.
- Я хочу знать, что ты сделаешь со мной, вот что мне нужно.
- Я ничего не собираюсь с тобой делать.
- Но я пытался убить тебя. Я не верю в твое великодушие. Скажи, что
ты задумал.
Мела тяжело вздохнул.
- Расскажи, как погиб мой отец.
- Вот ты о чем... - отозвался старик, на этот раз с пониманием. - Да,
ты прав, тебе стоит узнать об этом. Это было очень давно. Мы двое шли к
соляному озеру. Я послал Арванда вперед, и он первым вышел на их отряд. Их
было очень много. Отцы, братья тех, кого ты сегодня привел на родную
землю, Мела. Выслушай меня и навсегда запомни, как они убивали твоего
отца. Они набросились на него с дикими криками, как голодный на кусок
мяса. Они клевали его своими мечами, точно стая хищных птиц. Кровь текла
из десятка ран, заливала его глаза, которые так похожи на твои глаза,
Мела. И когда он упал, один из них стал бить его сапогами...
- А где был ты, Фарзой? - спросил Мела.
Фарзой оскалился.
- Я прятался в кустах, пока они не ушли, бросив изуродованное тело.
Сунься я тогда в драку, меня постигла бы та же участь. Их было бы слишком
много и для пятерых, а нас было всего двое. Я вышел из своего укрытия
только после того, как опасность миновала. Твой отец был еще жив, и он
успел простить меня.
- Ты предал его, а потом стал вымогать прощения, - сказал Мела
спокойно.
- Будь ты на месте Арванда, ты бы меня проклял, - так же спокойно
отозвался Фарзой.
- Нет, - сказал Мела. - Я бы тоже простил тебя.
- Почему?
- Потому что на самом деле это не имеет значения.
- А что имеет значение? Скажи мне, Мела!
- Ты сам, - в упор произнес Мела. - Только ты сам.
Фарзой помолчал, а потом заговорил совсем другим тоном:
- Я пришел проститься с тобой. Я ухожу.
- Помоги мне встать, - сказал Мела, и старик, нагнувшись, подхватил
его. Мела улыбнулся. - Прощай, Фарзой, - сказал он. - Ты учил меня держать
меч и лук. Я никогда не забуду, что стоял по правую руку от тебя. Не будь
слишком жесток к себе. Не карай себя так, как хотел покарать меня.
Элизабет велика.
Фарзой долго смотрел на него.
- Прощай, - вымолвил он наконец, резко повернулся и исчез в темноте.
Огонек неожиданно вынырнул из-за кустов в двух шагах от Мелы, и
неверный свет запрыгал по деревенской площади, по колодцу, по обнаженному
мечу Эогана. Мела повернулся на свет и встретился глазами с женщиной.
- Фейнне, - сказал Мела, вытирая кровь с подбородка.
Она улыбнулась ему. Впервые за всю его жизнь. А потом бросилась к
нему навстречу, споткнулась и все-таки выронила лампу. Огонек погас, и
звон разбитых черепков стих.
Они стояли во мраке безлунной ночи, и им казалось, что они слышат,
как на Элизабетинские болота входит молчаливая осень.
И вместе с осенью на эти земли пришел долгожданный мир.
Грубая шершавая ладонь провела по его лицу.
Аэйт застонал.
Кто-то подхватил его поудобнее, поднял на руки и удивленно пробасил
над самым ухом:
- Ты с кем это подрался, конопатый?
Как сквозь туман, Аэйт увидел уродливую рожу великана.
- А, - обрадовался Пузан, - и нечего прикидываться, что помираешь.
Живой, я же вижу.
Аэйт еле заметно дернул ртом и привалился растрепанными белыми
волосами к голой пузановой груди. Пузан посопел над ним, потоптался и
поволок прочь.
Великан обнаружил его по чистой случайности на болоте, недалеко от
того места, где некогда стоял замок Торфинна. Он собирался натаскать мха,
чтобы законопатить в хибаре дыры ввиду надвигающейся зимы. И даже мешок с
собой специально взял. Господин Синяка совсем захандрили и перестали
интересоваться ремонтом, но это вовсе не означало, что следует
наплевательски относиться к предстоящему наступлению холодов. Сами же
потом спасибо скажут, если не будет свистать во все щели.
Он споткнулся о серую болотную кочку, выругался и хотел было пройти
мимо - Пузан не любил эти места по вполне понятной причине - как вдруг
кочка слабо пошевелилась и оказалась мальчиком, лежащим среди жидкой грязи
и пучков желтой травы.
Сам того не зная, Аэйт проделал путь, которым за много лет до него,
задыхаясь и плача, бежала из Ахена Анна-Стина Вальхейм. Болото приняло
его, и он исчез из глаз своих преследователей. Прошло несколько часов,
прежде чем Бьярни отказался от намерения растерзать мальчишку и тем самым
избавить себя от смертельной опасности.
Аэйт лежал лицом вниз, длинные волосы пропитались грязью. Осторожно
взяв его за плечи, Пузан перевернул свою находку на спину, и на великана
уставились распухшие глаза, разбитые скулы, окровавленный рот. Пузан
пришел в ужас. Только этого ему и не хватало. Если парень умрет и господин
Синяка об этом проведают, хозяйская меланхолия достигнет крайних пределов,
что, в свою очередь, сделает пузанову жизнь, и без того трудную, и вовсе
невыносимой.
Пузан обхватил его поудобнее и, шлепая по лужам, потащился по болоту,
туда, где на горизонте поднималась сопка.
Через некоторое время Аэйт тихонько сказал:
- Пусти меня. Я могу сам.
Великан бережно поставил его на ноги. Пошатнувшись, Аэйт прислонился
к великаньему боку, постоял так немного потом осторожно вздохнул. В груди
болело.
Великан звучно шмыгнул носом.
- Дойдешь ли? - с сомнением спросил он. - До сопки еще вон сколько...
Не отвечая, Аэйт двинулся вперед. Шаг за шагом он поднимался по
склону, и ларсова хибара приближалась к нему, словно толчками.
Несмотря на то, что он никогда прежде здесь не бывал, его не
оставляло странное чувство, будто он, наконец, вернулся домой, будто
добрался до цели долгого пути. И каким-то образом он знал, что это
действительно так.
Он прошел по двору, мимо брошенных ведер, кострища и пятна разлитой
недавно краски, переступил порог, не пригибая головы под низкой
притолокой, и остановился, прислонившись к косяку спиной.
Он увидел окно.
Тесное помещение - и ослепительно синее, залитое солнцем маленькое
окно.
И тонкий силуэт человека, сидящего с ногами на подоконнике.
Тот медленно обернулся, и Аэйт сразу почувствовал на себе его
пристальный взгляд.
Синяка мерил его глазами так, словно видел впервые и никак не мог
определить, кто это появился вдруг перед ним.
Неожиданно он показался Аэйту незнакомым и чужим. Аэйт думал, что
хорошо знает это смуглое лицо, и эти глаза с пушистыми ресницами, и
застенчивую улыбку. Он любил этого человека и шел к нему в смутной надежде
избавиться от одиночества, от страха, от тоски по брату. Но в Синяке
произошли перемены, и Аэйт с размаху ударился об это открытие, как о
барьер, и замер в дверях. Он не сразу понял, что именно так его испугало.
Синяка сидел, поджав под себя одну ногу и свесив другую, и Аэйт
видел, что он босой. На нем была рваная стеганка без рукавов. За его
спиной легкий сквознячок шевелил выцветшие, но идеально чистые ситцевые
занавески.
Нет, человек, лениво развалившийся на подоконнике, вовсе не был той
страшной серебряной тенью, окруженной тусклым пламенем, которая когда-то
встала перед ним из травы. Он был все тем же оборванцем и казался все
таким же бездомным, несмотря на то, что теперь у него была хибара, и
великан бдительно следит, чтоб господин Синяка был надлежащим образом
накормлен и обогрет.
Он молчал, без улыбки разглядывая своего гостя, и не двигался с
места. Синие глаза казались усталыми, больными, очень старыми. Они словно
видели что-то, еще скрытое от Аэйта.
Из последних сил Аэйт шел к своему последнему другу, и неожиданно для
себя оказался лицом к лицу с великим магом, власть которого не была
ограничена ничем. Не играло никакой роли, как он выглядел, кем казался и
какими вещами себя окружил. Полуразвалившаяся хибара вместо дворца,
солдатские обноски вместо пурпурной мантии, уродливый тролль вместо
блестящей свиты - все это не имело значения.
Он не обременял себя всей той мишурой, которой любят забивать свои
жилища чародеи. Магические кристаллы, курильницы, черепа, древние
манускрипты - их не было и в помине. Для того, чтобы призвать темные силы,
ему не требовалось сыпать волшебные порошки в чашу, где сам собой горит
разноцветный огонь, потому что он был Силой сам по себе - и темной, и
светлой. Мир, заключенный в раму окна, был всего лишь спинкой его трона.
Аэйт задохнулся, словно его ударили в грудь. Вот теперь ему стало
по-настоящему страшно. Он хотел бы убежать, но уже не смел. Как обратиться
к нему, что сказать? Ингольв называл Торфинна "ваша милость"...
Синяка поднял руку, отбрасывая со лба прядь темных, вьющихся волос, и
перед глазами Аэйта мелькнуло выжженное чуть пониже локтя клеймо: сова на
колесе. И словно этот знак давнего рабства мог что-то значить теперь,
страх отпустил. Аэйт шагнул вперед и хрипло сказал:
- Синяка...
- Входи, Аэйт, - ровным, неживым голосом отозвался Синяка. - Входи,
не бойся. Я знаю, зачем ты пришел.
Аэйт жадно ел, нависая над глиняной плошкой длинными волосами.
Обжигая пальцы, он вытаскивал большие куски рыбы и грыз их прямо с
костями. Синяка задумчиво поглядывал на него сбоку. Во дворе Пузан
разводил костер, готовясь согреть воду в большом чане.
Аэйт обтер рот ладонью, повозил пальцы в траве и со вздохом
потянулся, подставляя теплому, влажному ветру лицо.
- Наелся? - спросил Синяка негромко.
- Спасибо, Синяка.
- Пузана благодари, - сказал Синяка и еле заметно улыбнулся. - Это он
у нас тут хозяйничает. Брат-кормилец третьей гильдии.
Пузан побагровел от смущения. Аэйт усмехнулся и тут же поморщился:
болели рассеченные камнем губы.
- Почему ты один? - спросил Синяка. - Где Мела?
Аэйт вздрогнул.
- Что мучаете парня? - вступился Пузан. - Он вон еле живой, в чем
только душа держится... Дали бы хоть дух перевести...
Синяка замолчал. Аэйт потрогал ссадину на левой щеке и тихонько
сказал:
- Я не знаю, где сейчас Мела, Синяк. Я его оставил на берегу реки,
потому что...
- Когда ты его оставлял, он был жив? - Вопрос прозвучал спокойно.
- Да...
Казалось, такой ответ полностью удовлетворил Синяку и, не
задерживаясь больше на этой теме, он без перерыва перешел к следующей:
- Где Вальхейм?
Аэйт заплакал. Слезы больно разъедали ранку на щеке, и он был даже
рад этому. Синяка сидел неподвижно и смотрел на него усталым взглядом.
Синяка хорошо понимал, что означают эти слезы, но не испытывал
ничего, кроме странного удовлетворения. Все правильно, думал он, слушая,
как тихо всхлипывает Аэйт, и не отвечая на взгляды расстроенного великана.
Он надеялся еще раз увидеть капитана, но в этом ему было отказано.
Неведомая сила, которая бросила его в эту мясорубку под названием "жизнь",
сейчас отнимала у него одну радость за другой.
"Он одинок, устал и скоро его не будет..."
"Как я умру, Асантао?"
"Я не могу увидеть твою смерть. Я просто вижу мир без тебя".
Аэйт плакал, и Синяка завидовал ему. Наконец он вздохнул и заставил
себя сказать:
- Не плачь, Аэйт. Это все уже не имеет значения.
И маленькое измученное существо прижалось к нему благодарно, и тогда
Синяка провел рукой по грязным белым волосам.
- Не плачь, - повторил он.
Пузан, ворча себе под нос, прикатил бочку, в которой собирался
заквасить на зиму капусту, и с плеском вылил в нее ведро горячей воды.
- Ингольв тосковал по Ахену... - сказал Аэйт. - Синяка, откуда он
тебя знает? Когда я назвал твое имя, он весь побелел. Кто он такой?
- Просто человек, - сказал Синяка. И нехотя пояснил: - Когда-то он
был моим командиром. Много лет назад. Когда Завоеватели подошли к городу,
доблестное командование послало на смерть пятьдесят человек. Мы защищали
форт, прикрывая отступление основных частей. Нас осталось тогда двое -
Вальхейм и я...
- Я видел форт, - сказал Аэйт. - А это было страшно?
Синяка посмотрел на него долгим взглядом, и Аэйту показалось, что на
него повеяло холодом, точно распахнулась дверь по ту сторону земного
бытия.
- Не помню, - сказал, наконец, Синяка.
Аэйт поежился. Синяка заметил это и улыбнулся. От его улыбки
проницательного Пузана мороз пробрал по коже. Он в сердцах плюхнул в бочку
еще одно ведро воды, стараясь произвести как можно больше шума.
Аэйт спросил:
- Как Ингольв оказался в Кочующем Замке?
- А... - Синяка снова улыбнулся. - Очень просто. Торфинн спас ему
жизнь. С причудами был старик...
- Да уж... - буркнул Пузан.
Синяка спросил:
- Как погиб Вальхейм?
- Его убил Косматый Бьярни, - ответил Аэйт.
Наступило долгое молчание. Потом Синяка проговорил, очень спокойно,
почти равнодушно:
- Значит, Бьярни все-таки добился своего...
И неожиданно для Аэйта усмехнулся.
- Ты чего? - прошептал Аэйт. Он снова испугался, и Синяка опять
погладил его по волосам.
- Не бойся, Аэйт.
- Ну вот что, - вмешался Пузан, - иди-ка сюда, конопатое чудище.
Раздевайся.
Хозяйской рукой он подхватил мальчика, стянул с него грязную,
окровавленную одежду и окинул тощее тело неодобрительным взором, как бы
оценивая, сколько же еды предстоит вложить в это несовершенное творение
Хорса, прежде чем на него можно будет смотреть без отвращения. Аэйт
переминался с ноги на ногу.
- Лезь в бочку, - распорядился Пузан. - Ей все равно разбухать. Вон
как рассохлась... Заодно грязь смоешь.
Бочка стояла в луже и курилась паром. Недолго думая, Пузан засунул
туда голого Аэйта, и мальчик зашипел от боли, когда горячая вода коснулась
ссадин и царапин. Пузан принялся энергично тереть его пучком травы.
Умытый, завернутый в одеяло, сытый, Аэйт заснул на солнце и не
заметил, как его перенесли в дом и уложили на сундук. Синяка снова
забрался с ногами на подоконник.
Прибирая одежду Аэйта и немытую посуду, Пузан ворчал:
- Поели бы, господин Синяка.
- Я не голоден.
- Так я и поверил! - взорвался Пузан и сердито грохнул мисками. - Еду
бережете, что ли? Что ее беречь-то? Еще осень вся впереди. Вон, от вас уже
одна тень осталась. Насквозь скоро будет видно.
- Спасибо, Пузан. Я просто не хочу.
- Будет вам изводиться, - сказал великан.
Синяка не ответил, и Пузан ушел к заливу - стирать и мыть посуду.
Синяка забыл о нем в ту же секунду, как захлопнулась дверь. Он смотрел на
спящего. Бледная детская физиономия Аэйта, распухшая от слез, в ссадинах,
царапинах, меньше всего была похожа на грозный лик судьбы.
Синяка знал, конечно, что вся эта безоблачная жизнь на Пузановой
сопке - только отсрочка перед тем, как принять то самое, единственное
решение. А в том, что однажды он столкнется со своей судьбой вот так,
напрямую, он не сомневался. Но никогда не думал, что она явится к нему в
облике голодного ребенка, который доверчиво придет к нему в дом и уснет,
ни о чем не подозревая.
"Будет слишком поздно, когда ты поймешь, что такое - спасти Ахен.
Такие, как ты, идут по своему пути до конца".
В хибаре было совсем тихо. Еле слышно посапывал на сундуке Аэйт, и за
окном плескали волны. И если прислушаться, то можно было уловить, как
Пузан яростно начищает песком котел.
"Даже обреченному дается последняя надежда".
Вранье, устало подумал Синяка и слез с подоконника.
Ветер свистел над Пузановой сопкой. В окне стояла ночь. Белые
ситцевые занавески, сдвинутые в сторону, налились синевой. Огонек
маленькой свечки, оплывавшей на подоконнике, вздрагивал и моргал. В углу,
на вытертой козьей шкуре, мирно спал Пузан.
Сидя на сундуке, напротив Синяки, Аэйт тихо, чтобы не потревожить
великаньего сна, рассказывал о скальном народце, о гибели Торфинна и
Кочующего Замка, о тролльше Имд и Косматом Бьярни.
Синяка слушал внимательно, не перебивая, и вертел при этом в пальцах
пустую катушку из-под ниток. Иногда он через силу улыбался - в тех местах
истории, которые, по мнению рассказчика, должны были показаться ему
смешными. Всякий раз от этой улыбки Аэйту становилось не по себе. В
поведении Синяки ему постоянно чудилась странная отрешенность, как будто
все случившееся уже не имело никакого значения.
Аэйт протянул руку к огоньку свечи, и его пальцы окрасились алым. На
мгновение он увлекся, а когда вновь повернулся к своему собеседнику и
открыл уже было рот, чтобы продолжать, наткнулся на неподвижный взгляд
ярко-синих, горящих в темноте глаз. Они казались больше, чем обычно,
потому что в них стояли слезы.
Аэйт запнулся на полуслове, и в хибарке наступила мертвая тишина.
Страшные глаза пылали во мраке, и Аэйт хотел бы убежать от них, но не мог
даже пошевелиться. И когда с ним заговорил спокойный, ровный голос, он
тоже показался пугающе чужим.
- Подойди ближе, - сказал Синяка.
Темное, стиснутое стенами жилище скрипело под порывами ночного ветра,
и Аэйту ничего так не хотелось, как бежать отсюда в приветливую ночь, к
лесам, подальше от этих широко раскрытых, светящихся синих глаз.
- Пожалуйста, подойди ко мне, - повторил Синяка. Он видел, что Аэйт
испуган.
Аэйт послушно подошел.
- Не уходи, Аэйт, - попросил тихий, очень мягкий голос. - Ведь ты
хочешь уйти?
- Да, - вырвалось у него. Он с надеждой посмотрел на Синяку и увидел,
что синий свет в глазах чародея медленно гаснет.
- Я боюсь оставаться один, - сказал Синяка. - Пожалуйста, останься.
Побудь со мной, Аэйт. Только одну ночь.
Аэйт молчал.
Синяка медленно пронес руку над пламенем свечи. Огонь прошел сквозь
нее, как сквозь воздух, даже не поколебавшись. Смуглые тонкие пальцы
засветились.
- Только одну ночь, - повторил Синяка. - Завтра утром все уже будет
иначе.
- Хорошо, - прошептал Аэйт, не в силах оторвать взгляд от этих
пылающих рук.
Синяка тоже неподвижно смотрел на огонь. В ночном мраке красноватым
пламенем была озарена только левая сторона его лица с острыми скулами и
вьющаяся прядь на виске.
- Хорошо, что это ты, Аэйт, - проговорил Синяка. Он встретился с
мальчиком глазами, и Аэйт заставил себя улыбнуться.
- Черный Торфинн говорил, что у меня не может быть друзей, - сказал
Синяка.
- Он ошибался, - откликнулся Аэйт. - Клянусь тебе Оком Хоса, Синяка,
старик ошибался.
(И далеко на бескрайних болотах, в деревушке, затерянной на реке
Элизабет, гневно вспыхнул алым Золотой Лось).
Синяка поднес руку к лицу. Сквозь растопыренные алые пальцы проглянул
пылающий синий глаз, потом все опять погасло, и в темноте синякин голос
тихо спросил:
- И ты больше не боишься меня?
Аэйт перевел дыхание.
- Нет, - сказал он. - Почему я должен тебя бояться?
- Сила сжигает меня, - отозвался голос. - Она гораздо больше, чем я
могу вынести... - Синяка поднял голову и совсем другим тоном сказал: -
Садись, Аэйт. Ты устал сегодня. Не обязательно стоять в моем присутствии.
Аэйт пристроился рядом, и Синяка почувствовал, что мальчик дрожит. Он
коснулся рукой белых волос, как дотронулся бы до головы испуганного
животного.
- Расскажи о себе, - сказал Аэйт. - Кто ты, Синяка?
- Разве ты этого не знаешь?
Аэйт немного подумал и помотал головой.
- Я знаю, что ты - тот, кто без имени, - сказал он, - но это все
равно, что не знать ничего. Как ты жил все эти годы? Почему Черный Торфинн
так боялся тебя?.. По-моему, это куда важнее.
В темноте Синяка улыбнулся. Аэйт слышал это по голосу, когда он
заговорил.
- Я последний в роду великих магов. Прежде чем исчезнуть, мои родные
вложили в меня все свои силы, знания, всю власть, накопленную за долгие
столетия.
- А куда они исчезли? - спросил Аэйт, не зная, что повторяет вопрос,
заданный самим Синякой много лет назад.
И Синяка, усмехнувшись, повторил тот ответ, который некогда услышал.
- Не знаю, - сказал он. - Просто исчезли.
Он замолчал, и стало слышно, как за окном волны с шумом проволокли по
берегу крупную гальку. Аэйт начал уже жалеть, что перебил Синяку. Но
молчание не затянулось.
- От всего, что мои родные сделали со мной, я и стал таким уродом, -
просто добавил Синяка.
Но он вовсе не был уродом, этот стройный, смуглый человек с грустными
глазами, и Аэйт хотел сказать ему об этом. Но Синяка не дал своему
собеседнику вставить ни слова.
- У них не было времени, - продолжал он. - Они очень торопились. Я
слишком поздно появился на свет. Мне было три года, когда я остался один.
- Откуда ты знаешь все это?
- А... - Синяка непонятно усмехнулся. - От нашего общего друга,
которого ты так решительно превратил в кучку ржавых хлопьев, маленький
Аэйт. Я встретил Торфинна из Кочующего Замка на этих болотах много лет
назад. Еще в те дни, когда был человеком. - Он выговорил это равнодушно,
словно о постороннем, и вздохнул. - Торфинн многое тогда рассказал мне. Я
рожден для того, чтобы спасти Ахен, - так он сказал. Но ни словом не
обмолвился, что я должен для этого сделать. - Вдруг Синяка горько
засмеялся. - Я воевал за Ахен и едва было не дал себя пристрелить в форте.
А когда зимой начался мятеж, Вальхейм ушел на улицы, и я пошел вместе с
ним. Он знал, что это бесполезно, и я тоже это знал, но думал: вдруг мое
присутствие им поможет? В результате нас опять чуть не убили. Теперь-то я
понимаю, чего ради Торфинн так обо мне заботился. Ну а тогда мне было
столько лет, сколько тебе сейчас, Аэйт, и я был глупее тебя ровно в два
раза. А может, и в три. Едва очухавшись после побоев, я тут же решил, что
все Зло в городе - от Косматого Бьярни. И я застрелил его, точно раздавил
нечистое насекомое. И Зло бродило по берегам Элизабет еще столетие...
Синие глаза опять ярко разгорелись в темноте.
- И я убежал от Ахена, потому что не знал, что должен делать. И еще
потому, что боялся...
- И теперь не знаешь?
Аэйт спросил это очень осторожно и вдруг вспомнил Ран в мутной воде
ахенского порта.
- А теперь знаю, - сказал Синяка. - Есть только одна возможность
спасти Ахен. Для этого я и был рожден.
- Какая?
- Другой вариант прошлого.
- Как это - другой вариант?
Синяка задумчиво покусал ноготь большого пальца.
- Как тебе объяснить, Аэйт?.. Будущее, как правило, существует в
бесчисленных вариантах. Никогда нельзя заранее определить, какой именно из
этих вариантов воплотится. Здесь все зависит от свободного выбора каждого
из нас. Но когда будущее уже воплотилось и стало прошлым, тут уже никто
ничего поделать не может. Прошлое ни от кого не зависит. Оно есть - и хоть
ты тут убейся.
Аэйт слушал и не понимал.
- Но какие же могут быть варианты, если это так?
- Это так, - сказал Синяка, - для всех, кроме меня. Не забывай, Аэйт,
кто я такой. Я МОГУ ВСЕ. Вот что самое чудовищное.
- Почему?
Синяка словно не слышал вопроса.
- Да, я могу все, - медленно повторил он. - Я могу вернуть время
назад и создать иной вариант прошлого. Люди, которые погибли на той войне,
останутся живы. Я могу повернуть вспять этот поток и заставить корабли
Завоевателей пройти мимо. Другого спасения для Ахена не существует.
- Что? - вскрикнул Аэйт.
- Завоевания не было, - сказал Синяка. - Корабли ушли в другие миры.
Ахен остался вольным городом, и чужие руки не разорили его...
- Так это же... Это прекрасно! - не выдержал Аэйт. Теперь он понимал,
почему Синяка сказал, что смерть Вальхейма не имеет значения. Теперь ничто
не имеет значения. Погибшие не погибнут, если прошлое станет другим.
Сгусток Зла не повиснет над городом, колокола не упадут с колоколен, и
стены будут стоять вечно.
Когда-нибудь Ахен встанет перед Аэйтом в синеватой дымке залива как
награда после долгого пути, и ему не будет душно среди белых башен и домов
с высокими черепичными крышами...
- Да, - согласился Синяка. - Это прекрасно. Вольный город - без
Завоевания, без войны, без разрушений. И без...
Он замолчал. От дурного предчувствия Аэйт сжался.
- Что? Что ты хотел сказать?
Синяка молчал. Огонек свечки затрещал и погас, но почему-то в хибарке
не стало темнее.
- Что ты хотел сказать, Синяка? - настойчиво переспросил Аэйт.
- Я хотел сказать, что в этом варианте прошлого не будет меня.
Аэйт застыл с раскрытым ртом. Прошло несколько секунд, прежде чем он
сумел выговорить:
- Но почему?
- Потому что отпадет надобность в моем появлении на свет.
Они замолчали. Потом Аэйт тихо спросил:
- Ты уверен?
- Да, - сказал Синяка. - У меня есть еще одно доказательство.
Аэйт похолодел. Он уже понял.
- Торфинн?..
Юноша скорее уловил, чем увидел утвердительный кивок.
- Мы оба должны исчезнуть из миров Элизабет. Торфинна уже нет...
- Значит, это правда...
- Да, Аэйт.
В отчаянии Аэйт поднес к глазам ладонь с черным крестом.
- Лучше бы ее отрубил Алаг...
Синяка провел по его щеке, вытирая слезы, и жесткие мозоли царапнули
по ссадинам на разбитом лице Аэйта.
- Не плачь, - мягко сказал он.
На небе над заливом засветилась тонкая фиолетовая полоска. Наступало
утро. Точеный профиль Синяки отчетливо вырисовывался теперь на фоне
посветлевшего окна. Аэйт увидел, что яркое синее пламя в глазах чародея
угасло, и они стали бесцветными.
"В конце концов, между "уже нет" и "никогда не было" разница
невелика..."
- Я тебя люблю, Синяка, - сказал Аэйт хрипло. - Свидетель Хорс, я
буду тебя помнить.
- Смотри, - сказал Синяка, показывая пальцем в окно.
Сперва Аэйт не понял, на что он показывает, и посмотрел на синякин
палец. Поначалу он даже не поверил своим глазам. Палец был белым, почти
прозрачным, красноватым на сгибах. Аэйт перевел взгляд на лицо своего
друга. Русые волосы, светлее, чем у Вальхейма, падали на бледный, как
полотно, лоб.
- Что с тобой? - шепнул Аэйт.
Синяка взглянул на свою руку, заметил белизну кожи и нетерпеливо
тряхнул головой.
- Не туда смотришь. Там, за окном...
Аэйт подошел к окну и выглянул.
Первый луч солнца озарил полосатые сине-красно-белые паруса, которые
только что показались на горизонте.
