Терри Гудкайнд. Шестое правило волшебника, или Вера падших
страница №5
...аешь, Говард. Твои рабы делают это за тебя.— Рабы?! Да это лучшие мастера!
— Не сомневаюсь. Ты крадешь лучших мастеров по всей стране.
— Я плачу самые большие в стране деньги! Они хотят работать у меня!
— Они — несчастные жертвы твоих хитрых происков. Ты их
эксплуатируешь. У тебя самые высокие цены. У тебя связи по всей стране, и ты
повсюду заключаешь сделки, лишая работы других оружейников. Ты крадешь еду
изо рта трудящихся, чтобы набить собственный карман.
— Я продаю лучший товар! Люди его покупают, потому что хотят получить
лучшее. И я устанавливаю на свою продукцию честную цену.
— Ни у кого нет таких высоких цен, как у тебя, и это факт. Тебе вечно
нужно больше и больше. Золото — твоя единственная цель.
— Люди охотно покупают у меня, потому что у меня товар высочайшего
качества. Вот моя цель! Другие мастерские производят некачественный товар,
который себя не оправдывает. Моя сталь лучшей закалки. Моя продукция имеет
двойное клеймо качества. Я не стану продавать изделия более низкого
качества. Люди мне доверяют. Они знают, что я произвожу лучшие изделия.
— Производят рабочие. Ты просто загребаешь деньги.
— Прибыль идет на налоги и в дело. Я только что вложил целое состояние
в новый прокатный стан!
— Дело, дело, дело! Когда я прошу тебя отдать крошечный кусочек
обществу, нуждающимся, ты реагируешь так, будто я хочу глаза тебе
выцарапать! Неужели ты предпочитаешь видеть, как люди умирают, чем
пожертвовать крохи на их спасение? Неужели деньги действительно значат для
тебя больше, чем человеческая жизнь, Говард? Неужели ты настолько жестокий и
бесчувственный человек?
Отец на мгновение опустил голову, затем спокойно сказал, что пришлет
золото. Его тон снова стал ласковым. Он сказал, что не хочет, чтобы люди
умирали, и надеется, что деньги помогут. И предложил идти спать.
— Своими спорами ты вывел меня из себя, Говард. Ты не можешь
пожертвовать добровольно. Из тебя нужно все вытягивать, да еще и искать
подходящий момент. Ты сейчас согласился только из-за своей похоти. Нет, ты
действительно думаешь, что у меня нет никаких принципов?
Отец лишь повернулся и пошел прочь. Внезапно он заметил сидящую на полу
Никки и остановился. Выражение его лица напугало ее — не потому, что оно
было злым или жестоким. Что-то было в его глазах, очень много
невысказанного. Он не имел права проявить свои чувства — и это буквально
убивало его. Воспитание Никки было делом матери, и отец дал ей слово не
вмешиваться.
Отбросив со лба светлые волосы, он подобрал свой плащ и ровным тоном
сказал матери, что у него есть кое-какие дела на работе.
Когда отец ушел, мать наконец тоже заметила Никки, играющую на полу в
плетение кольчуги. Скрестив руки на груди, она некоторое время стояла над
дочерью.
— Знаешь, твой отец пошел к шлюхам. Уверена, что именно за этим он и
ушел. К шлюхам. Может, ты еще слишком мала, чтобы понять мои слова, но я
хочу, чтобы ты знала и никогда не доверяла ему. Он дурной человек. Я не
стану его шлюхой. А теперь оставь свое занятие и пошли со мной. Я иду к моим
друзьям. Пора тебе подключаться и начинать интересоваться нуждами других, а
не только собственными.
В доме, куда привела ее мать, сидели несколько мужчин и женщин и о
чем-то серьезно беседовали. Когда они вежливо спросили об отце, мать Никки
резко ответила: "Он ушел на работу или к шлюхам. Уж не знаю, чем именно он
занимается, но повлиять не могу ни на то, ни на другое". Несколько женщин
успокаивающе коснулись ее руки, говоря, что понимают, насколько тяжела ее
ноша.
В другом конце комнаты молча сидел мужчина, глядевший на Никки зловеще,
как сама смерть.
Мать быстро забыла об отце, целиком погрузившись в рассуждения о
тяжелом положении простых горожан. Люди страдали от голода, травм, болезней,
отсутствия специальности, безработицы. У многих была куча детей, которых
нужно прокормить, старики, за которыми нужен уход... Нет одежды, крыши над
головой — и прочее, прочее, прочее. Все это так пугало!
Никки всегда беспокоилась, когда мать заявляла, что так больше
продолжаться не может и нужно что-то делать. Ей очень хотелось, чтобы
кто-нибудь поскорее что-то предпринял.
Девочка слушала, как друзья матери говорят о дурных нетерпимых людях,
которые питают ненависть к обездоленным, и боялась стать такой же дурной и
ужасной. Никки не хотела, чтобы Создатель наказал ее за то, что у нее
холодное сердце.
Мать с друзьями долго повествовали о своих глубоких переживаниях,
причем каждый высказавшийся исподволь поглядывал на мрачно восседающего у
стены человека, а тот следил за всеми темными настороженными глазами.
— Цены на товары просто удручающие, — сказал мужчина с тяжелыми
веками. Он сидел, скорчившись на стуле, как кучка грязной одежды. — Это
нечестно. Не следует позволять торговцам поднимать цену, когда захотят.
Герцог должен что-то предпринять. Король ведь к нему прислушивается.
— Герцог... — протянула мать и отпила глоток чая. — Да, я всегда
считала герцога человеком, симпатизирующим нашему делу. Полагаю, его можно
убедить ввести соответствующие законы.
Мать глянула поверх позолоченной каемки на сидящего у стены мужчину.
Одна женщина сказала, что уговорит мужа поддержать герцога. Другая
предложила написать письмо в поддержку этой идеи.
— Люди голодают, — произнесла морщинистая женщина, когда разговор
увял. Остальные согласно забормотали. — Н каждый день это вижу. Если бы
только мы могли чем-то помочь несчастным!
Еще одна женщина встрепенулась, как клуша, готовая снести яйцо.
— Просто ужасно, что никто не хочет брать их на работу, когда работы
кругом полно!
— Знаю, — кивнула мать, цокнув языком. — Я уговаривала Говарда до
посинения. Он нанимает только тех, кого хочет, а не тех, кто больше всего
нуждается в работе. Это позор!
Остальные ей посочувствовали.
— Это неправильно, что у немногих есть куда больше, чем им нужно, а у
большинства — почти ничего, — сказал мужчина с тяжелыми веками. — Это
аморально.
— Человек не имеет права жить ради себя самого, — поспешно вставила
мать, отщипывая кусочек пирожного и косясь на мрачного мужчину у стенки. --
Я постоянно твержу Говарду, что самопожертвование — высочайший моральный
долг человека и единственная причина его появления на этом свете. В этой
связи, — провозгласила мать, — я решила пожертвовать на наше дело пять
тысяч золотых крон.
Присутствующие восхищенно заахали, благодаря мать за ее щедрость. И
дружно решили, искоса поглядывая в другой конец комнаты, что Создатель
вознаградит ее в следующей жизни. Затем принялись обсуждать, как много они
теперь смогут сделать, чтобы помочь обездоленным.
Наконец мать повернулась к Никки, некоторое время смотрела на нее, а
потом сказала:
— Полагаю, моя дочь уже достаточно взрослая, чтобы учиться помогать
другим.
Никки сидела на краешке стула, счастливая от того, что ей наконец
предоставляется возможность тоже принять участие в благородном деле. Будто
сам Создатель указал ей к спасению.
— Я с удовольствием буду творить добро, матушка. Мать вопросительно
глянула на мужчину у стенки.
— Брат Нарев?
Мужчина растянул губы в странной улыбке. Глубокие складки пролегли
вдоль крыльев его носа к краешкам губ. В этой улыбке не было веселья, как и
в его темных глазах под густыми пегими бровями. На нем был грязный балахон и
скуфья цвета запекшейся крови. Над ушами из-под наполовину прикрывавшей лоб
скуфьи торчали вьющиеся волосы.
Потирая пальцем подбородок, он заговорил — и от звучания его голоса
задрожали чашки.
— Итак, дитя, ты хочешь стать маленьким солдатом?
— Ну... нет, сударь. — Никки не понимала, какое отношение имеет
солдатская служба к тому, чтобы творить добро. Мать всегда говорила, что
отец пособник мерзких людей, солдат. Она говорила, что солдаты хотят одного
— убивать. — Я хочу помогать нуждающимся.
— Именно это мы и пытаемся делать, дитя. — Жуткая улыбка будто
приклеилась к его лицу. — Все мы — солдаты братства. Братства Порядка, или
Ордена, как мы называем нашу маленькую группу. Солдаты, сражающиеся во имя
справедливости.
Казалось, все стесняются смотреть ему в лицо. Бросят быстрый взгляд --
и снова отводят глаза, а потом — снова быстрый взгляд. Будто его лицо --
лекарство, которое нельзя принимать сразу, а нужно попивать мелким глотками,
как горячую противную микстуру.
Страница
Страница 7
Взгляд матери заметался по сторонам. Глазки бегали, как тараканы от
веника.
— Ну конечно, брат Нарев. Единственный род солдат, достойный
существования, — солдаты милосердия. — Она заставила Никки встать и
выпихнула ее вперед. — Никки,
Брат Нарев — великий человек. Брат Нарев — верховный жрец Братства
Ордена, древней секты, творящей волю Создателя на этой земле. Брат Нарев --
колдун. — Она улыбнулась жрецу. — Брат Нарев, это моя дочь, Никки.
Мать подтолкнула Никки к "брату", будто вручала ее Создателю. В отличие
от всех остальных Никки не могла оторвать взгляда от его глаз. Никогда она
не видела таких глаз. В них ничего не было, кроме темной холодной пустоты.
— Рад с тобой познакомиться, Никки. — Он протянул руку.
— Сделай книксен и поцелуй руку, дорогая, — подсказала мать.
Никки опустилась на колено и поцеловала костяшки пальцев, старясь не
коснуться губами паутины синих вен, покрывавших тыльную сторону волосатой
ладони. Белые костяшки оказались холодными, но не ледяными, как она боялась.
— Добро пожаловать в наше сообщество, Никки, — произнес он глубоким
рокочущим басом. — Я знаю, что под чутким руководством твоей матери ты
исполнишь волю Создателя.
Никки подумала, что этот человек, наверное, похож на самого Создателя.
Больше всего из того, чем ее пугала мать, Никки боялась гнева
Создателя. Она уже была достаточно взрослой и понимала, что ей пора начинать
делать те добрые дела, о которых постоянно твердит мать, чтобы получить шанс
на спасение. Все вокруг твердили, что ее мать — очень чуткий,
высокоморальный человек. Никки тоже хотела быть хорошим человеком.
Но добрые дела казались тяжелым и суровым занятием — совсем не таким,
как работа отца, где люди улыбались, смеялись и жестикулировали.
— Благодарю вас, брат Нарев, — проговорила Никки. — Я приложу все
усилия, чтобы творить добро.
— В один прекрасный день с помощью таких хороших людей, как ты, мы
изменим мир. Я не заблуждаюсь. В мире слишком много бессердечных людей, и
нам потребуется немало времени, чтобы завоевать истинных сторонников, но все
мы, сидящие в этой комнате, вместе с нашими единомышленниками по всей
стране, являемся опорой надежды.
— Значит, это тайное общество? — шепотом спросила Никки.
Все засмеялись. Брат Нарев смеяться не стал, только его губы снова
раздвинулись в улыбке.
— Нет, дитя. Совсем наоборот. Наше первостепенное желание и основной
долг — как можно шире разнести правду о низменности людской. Создатель
совершен. А мы, смертные, — лишь ничтожные черви. Мы должны сознавать нашу
гнусную сущность, если надеемся избежать его справедливого гнева и заслужить
освобождение в мире ином. Самопожертвование во имя всеобщего блага --
единственный путь к спасению. Наше братство открыто для всех, кто желает
посвятить себя благому делу и жить праведной жизнью. Большинство людей не
принимают нас всерьез. Когда-нибудь они станут относиться к нам иначе.
Сверкающие мышиные глазки смотрели, не моргая, а глубокий мощный голос
брата Нарева нарастал, как гневный глас Создателя.
— Наступит день, когда жаркое пламя перемен пронесется по этой земле,
сжигая все устаревшее, омертвевшее и ложное, дабы новый порядок расцвел на
почерневших останках зла. Когда мы очистим мир, не станет никаких
властителей, повсюду будет порядок, установленный простыми людьми для
простых людей. И лишь тогда не будет ни голодных, ни замерзающих, ни нищих,
ни оставленных без помощи. Всеобщее благо — вот что будет превыше всего,
превыше эгоистических желаний индивидуума.
Никки хотела творить добро. Действительно хотела. Но голос брата Нарева
звучал так, что ей показалось, будто за ней со скрежетом захлопнулась дверь
темницы.
Глаза всех присутствующих устремились на нее — настолько ли она
хороша, как ее мать?
— Это звучит просто чудесно, брат Нарев. Он кивнул.
— Так и будет, дитя. И ты поможешь приблизить тот день, И да ведут
тебя твои чувства. Ты станешь солдатом, марширующим к новому мировому
порядку. Это будет долгий и опасный путь. Но ты должна хранить веру. Все
остальные, кто присутствует сейчас в этой комнате, вряд ли доживут до этого
дня, но ты, возможно, еще увидишь в один прекрасный день тот дивный новый
порядок, который наступит в нашем мире.
Никки сглотнула.
— Я буду молиться об этом, брат Нарев.
ГЛАВА 11
На следующий день, нагруженная большой корзиной с хлебом, Никки
выскочила из экипажа вместе с несколькими взрослыми дамами из братства,
чтобы раздать хлеб нуждающимся. Ради такого случая мать нарядила ее в
красное гофрированное платьице и коротенькие белые носочки с красным
орнаментом. Гордая, что наконец-то творит добро, Никки шагала по загаженной
вонючей улице, неся корзинку хлеба и мечтая о том дне, когда повсюду
наступит новый порядок и все воспрянут из бездны отчаяния и нищеты.
Некоторые улыбались и благодарили ее за хлеб. Другие брали хлеб молча,
без улыбки. Большинство, впрочем, выражали недовольство тем, что хлеб
принесли слишком поздно и буханки слишком маленькие, и вообще не того сорта.
Но Никки это нисколько не обескураживало. Она повторяла беднякам слова
матери, объясняла, что во всем виноват булочник, который в первую очередь
печет хлеб ради собственной прибыли, а поскольку милосердие — не главное
его качество, то этот хлеб он выпекает в последнюю очередь. Ей очень жаль,
говорила Никки, что плохие люди относятся к беднякам, как к людям второго
сорта, но в один прекрасный день
Братство Порядка придет в эту страну и позаботится о том, чтобы ко всем
относились одинаково.
Так она шла по улице, раздавая хлеб — и вдруг какой-то мужчина схватил
ее за руку и поволок в узкую темную боковую аллею. Никки протянула ему
буханку. Мужчина выбил корзинку у нее из рук и заявил, что ему нужно серебро
или золото. Никки сказала, что у нее нет денег, и испуганно ахнула, когда он
притянул ее к себе. Грязные пальцы жадно шарили по ее телу, даже в самых
интимных местах, в поисках кошелька, но не нашли ничего. Он стянул с нее
туфельки и, ничего не обнаружив, отшвырнул прочь.
Здоровенный кулак дважды ударил Никки в живот. Девочка рухнула на
землю. Грязно выругавшись, мужчина растворился среди отбросов.
Никки приподнялась на трясущихся руках. Ее вырвало в грязный поток,
выливавшийся из-под мусорных куч. Проходившие мимо люди все видели, но
отводили глаза и спешили дальше по своим делам. Некоторые быстро заскакивали
в аллею, наклонялись, выхватывали буханки из раскрытой корзины и убегали.
Никки ловила ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. По щекам текли
слезы. Коленки кровоточили. Платье было все заляпано.
Когда она в слезах вернулась домой, мать при виде нее улыбнулась.
— У меня тоже часто слезы наворачиваются на глаза, когда я вижу, как
они живут.
Никки отчаянно затрясла головой и рассказала матери, что какой-то
мужчина схватил ее и ударил, требуя денег. Она с плачем кинулась в объятия
матери, крича, что это плохой, плохой, плохой человек.
Мать ударила ее по губам.
— Не смей осуждать людей! Ты всего лишь ребенок. Кто дал тебе право
судить других?
Ошеломленная ударом — не столько болезненным, сколько неожиданным, --
Никки окаменела. Во рту стоял привкус рвоты.
— Но, мама, он был жесток со мной... Трогал меня повсюду, а потом
ударил!
Мать снова шлепнула ее по губам, на этот раз сильнее.
— Я не позволю, чтобы ты бездушными речами унижала меня перед братом
Наревом и моими друзьями! Слышишь? Ты не знаешь, что заставило его так
поступить! Может, у него дома больные дети, и ему нужны деньги на лекарства.
А тут ему попадается богатенькая избалованная девчонка, и он не выдерживает,
зная, что его собственных детей всю жизнь обманывают такие, как ты, чтобы
покупать себе красивую одежду и всякие безделушки. Ты не знаешь, какие
жизненные тяготы приходится выносить этому человеку. И не смей осуждать
людей за их поступки только потому, что ты слишком бесчувственна и
эгоистична и не желаешь даже постараться понять их!
— Но я думаю...
Мать ударила ее в третий раз так, что Никки пошатнулась.
— Думаешь? Размышления — кислота, разъедающая веру! Твой долг --
верить, а не думать! Разум человека несопоставим с разумом Создателя! Твои
мысли — как и мысли всех прочих людей — совершенно бесполезны, как вообще
бесполезно все человечество. Ты должна верить, что Создатель вложил свою
доброту в эти заблудшие души. Ты должна руководствоваться чувствами, а не
разумом. И твой единственный путь — вера, а не мысли.
Никки проглотила слезы.
— И что мне тогда делать?
— Тебе должно быть стыдно, что мир так жесток к этим несчастным, и они
вынуждены в растерянности наносить удары. В будущем ты должна найти способ
помочь таким людям, ибо у тебя есть все, а у них — ничего. Это твой долг.
В тот вечер, когда отец вернулся домой и на цыпочках зашел к ней в
комнату, чтобы посмотреть, насколько сильно она пострадала, Никки взяла его
за большие пальцы и крепко прижала их к щеке. Хотя мать и говорила, что он
плохой человек, Никки почувствовала себя просто замечательно, когда отец
молча опустился на колени возле кровати и начал ласково гладить ее по
голове.
Продолжая работать на улицах, Никки в конце концов научилась понимать
нужды обитателей трущоб. Их беды казались непоправимы. Что бы она ни делала,
это ничего не меняло. Брат Нарев говорил, что это лишь признак того, что
Никки не до конца посвящает себя делу. Каждый раз, как у нее что-то не
получалось, Никки — по требованию брата Нарева и матери — удваивала
усилия.
Однажды, уже проработав в братстве несколько лет, она за ужином
сказала:
— Отец, есть один человек, которому я пытаюсь помочь. У него десять
детей и нет работы. Ты не мог бы взять его к себе на работу?
Отец поднял голову от тарелки с супом.
— Почему?
— Я же тебе сказала! У него десять детей.
— Но что он умеет делать? Почему я должен его нанять?
— Потому что ему нужна работа. Отец отложил ложку.
— Никки, солнышко, у меня работают квалифицированные рабочие. От того,
что у него десять детей, сталь ведь не станет выковываться, верно? Что этот
человек умеет делать? Какая у него профессия?
— Будь у него профессия, отец, он смог бы найти работу. Разве
справедливо, что его дети вынуждены голодать только потому, что их отцу не
предоставляют шанса?
Отец посмотрел на нее, будто изучал какой-то подозрительный новый
металл. Узкие губы матери растянулись в едва заметной улыбке, но она
молчала.
— Шанса? На что? У него нет профессии.
— Наверняка в таких больших мастерских, как твои, для него найдется
какая-нибудь работа.
Отец, внимательно изучая ее решительное личико, побарабанил пальцами по
столу. Затем, откашлявшись, произнес:
— Ну что ж, возможно, я смогу использовать его на погрузке фургонов.
— Он не может грузить фургоны. У него больная спина. Он годами не мог
работать именно потому, что у него болит спина.
Отец недоуменно нахмурился:
— Больная спина не помешала ему настрогать десяток детей.
Никки очень хотелось сделать доброе дело, и она ответила отцу
решительным взглядом.
— Почему ты такой нетерпимый, отец? У тебя есть рабочие места, а этому
человеку нужна работа. У него голодные дети, которых нужно кормить и
одевать. Неужели ты отказываешь ему в возможности заработать себе на жизнь
лишь потому, что ему не повезло? Или твое богатство застилает тебе глаза, и
ты не видишь нужд простых людей?
— Но мне нужны...
— Почему ты всегда исходишь из того, что нужно тебе, а не из того, что
нужно другим? Неужели все должно быть только для тебя?
— Это — дело...
— А в чем цель дела? Разве не в том, чтобы предоставлять работу тем,
кто в ней нуждается? Разве не лучше, если человек работает, а не унижается,
выпрашивая милостыню? Ты этого хочешь? Чтобы он просил милостыню, вместо
того чтобы работать? Разве не ты всегда так превозносил труд?
Никки выпускала вопросы, как стрелы, причем так быстро, что отец и
слова не успевал вставить. Мать улыбалась, слушая, как дочь выпаливает
слова, которые знает уже наизусть.
— Почему ты так жесток к самым обездоленным? Почему не можешь хоть раз
подумать о том, что ты в состоянии сделать для них, вместо того чтобы думать
о деньгах и только о деньгах? Неужели тебе повредит, если ты наймешь
нуждающегося в работе человека? Повредит, отец? Покончит с твоим делом?
Разорит тебя?
Ее исполненные благородства вопросы эхом звучали по обеденном залу, а
отец смотрел на нее так, словно видел впервые. Казалось, его поразили
настоящие стрелы. Его губы шевелились, но он не мог вымолвить ни слова.
Похоже, он не мог даже пошевелиться. Лишь молча смотрел на нее.
Мать сияла.
— Ну... — проговорил он наконец. — Полагаю... — Он взял ложку и
уставился в тарелку. — Присылай его, я дам ему работу.
Никки ощутила новое чувство гордости. И могущества. Она никогда не
думала, что так легко сможет заставить отца отступить. Она поколебала его
эгоистичную сущность одной лишь добротой.
Отец встал из-за стола.
— Я... Мне нужно возвращаться в мастерские. — Его взгляд шарил по
столу, на Никки и мать он не глядел. — Я только что вспомнил... Нужно
присмотреть за одним делом... Когда он ушел, мать сказала:
— Я рада, что ты избрала правильный путь, Никки, а не последовала его
ложной дорогой. Ты никогда не пожалеешь о том, что позволила любви к людям
направлять твои чувства. Создатель улыбнется тебе.
Никки знала, что поступила правильно и достойно, и все же не могла не
вспоминать тот вечер, когда отец молча гладил ей бровь, а она прижимала его
пальцы к щеке.
Тот человек начал работать в мастерских. Отец больше никогда о нем не
упоминал. Он все время был занят и пропадал на работе. У Никки тоже все
больше и больше времени занимала ее деятельность. Но ей недоставало того
выражения его глаз. И она думала, что, наверное, просто взрослеет.
Следующей весной, когда Никки уже исполнилось тринадцать, она как-то
раз вернулась домой после работы в братстве и обнаружила сидящую вместе
матерью в гостиной женщину. Что-то в облике этой женщины было такое, от чего
волосы Никки встали дыбом. Она положила на стол список нуждающихся, а обе
женщины встали.
— Никки, дорогая, это сестра Алессандра. Она приехала сюда из Дворца
Пророков в Танимуре.
Женщина была старше матери. Длинная каштановая коса уложена короной
вокруг головы и закреплена на затылке красивым гребнем, нос чуть-чуть
великоват; полноватая, но не уродливая. Ее глаза сверлили Никки с тревожащей
настойчивостью, а не бегали по сторонам, как тараканьи глазки матери.
— Ваше путешествие было долгим, сестра Алессандра? — вежливо спросила
Никки, сделав книксен. — Из Танимуры, я хочу сказать?
— Всего три дня, — ответила сестра Алессандра и улыбнулась, подняв
узенькое личико Никки за подбородок. — Так-так! Маленькая, а делает
взрослую работу. — Она указала на стул. — Не присядешь ли с нами, дорогая?
— Вы сестра из нашего братства? — спросила Никки, не очень хорошо
понимая, кто эта женщина.
— Вашего — чего?
— Никки, — ответила мать, — сестра Алессандра — сестра Света.
Никки изумленно опустилась на стул. Сестры Света обладали волшебным
даром, как они с матерью. Никки мало что знала о сестрах, кроме того, что
они служат Создателю. Но ей от этого лучше не стало. Присутствие такой
женщины в их доме вызывало смущение, совсем как тогда, когда Никки стояла
перед братом Наревом. Ее охватило необъяснимое ощущение обреченности.
К тому же Никки испытывала нетерпение, ведь ее ждали дела. Нужно еще
собрать пожертвования. В некоторые места ее сопровождали взрослые. В другие
отправляли ее одну, говоря, что молоденькая девочка там добьется лучших
результатов, пристыдив тех, кто имеет больше, чем заслуживает. Эти люди, все
владельцы предприятий, отлично знали, кто она такая. И всегда спрашивали,
как поживает отец. Как ее учили, Никки отвечала, что отец будет очень
доволен, когда узнает, что они проявляют заботу о нуждающихся. В конце
концов большинство вносили пожертвования.
Затем нужно было отнести лекарства женщинам с больными детьми. И одежда
детям тоже нужна. Никки старалась кого-то уговорить пожертвовать старую
одежду, кого-то — пошить новую. Некоторые люди были бездомными, другие всем
скопом ютились в жалких каморках. Никки пыталась уговорить кого-нибудь из
богатых пожертвовать дом. А еще на нее была возложена обязанность
раздобывать для женщин кувшины, чтобы ходить за водой. Надо нанести визит
горшечнику. Нескольких ребятишек постарше поймали на воровстве. Другие
дрались, кое-кто избивал в кровь детишек поменьше. Никки заступалась за них,
пытаясь объяснить, что они не виноваты, просто жизнь к ним несправедлива, и
такое поведение — естественная реакция на жестокие условия. Она надеялась
уговорить отца взять на работу хотя бы нескольких обездоленных.
Проблемы разрастались, как снежный ком, и конца им не предвиделось.
Создавалось впечатление, что чем большему количеству людей помогало
братство, тем больше становилось нуждающихся в помощи. Вначале Никки думала,
что решит мировые проблемы. А теперь начала чувствовать себя безнадежно
неспособной. Она знала, что сама виновата. Ей нужно трудиться еще больше.
— Ты умеешь читать и писать? — поинтересовалась сестра.
— Не очень хорошо, сестра. В основном имена. Мне так много нужно
делать для тех, кому повезло меньше, чем мне! Их нужды куда важнее моих
эгоистических желаний.
Мать, улыбнувшись, кивнула сама себе.
— Просто добрый дух во плоти, — расчувствовалась сестра Алессандра.
Глаза ее увлажились. — Наслышана о твоей деятельности.
— Правда? — На мгновение Никки испытала гордость, но тут же
вспомнила, что, как бы она ни старалась, лучше все равно не становится, и
ощущение того, что она неудачница, вернулось. К тому же мать все время
твердила, что гордыня — грех. — Не вижу ничего особенного в том, что я
делаю. Эти люди — особенные из-за тех страданий, что они переносят, живя в
жутких условиях. Они ободряют меня.
Мать довольно улыбалась. Сестра Алессандра, наклонившись поближе,
серьезно спросила:
— Ты училась пользоваться своим даром, дитя?
— Мать учит меня всякой мелочи вроде лечения несложных болячек, но я
знаю, что было бы несправедливо демонстрировать мой дар перед теми, кто
менее благословен, чем я, и потому всячески стараюсь не пользоваться им.
Сестра сложила руки на коленях.
— Мы с твоей матерью побеседовали, пока тебя ждали. Она хорошо
поработала, наставив тебя на путь истинный. Однако мы считаем, что ты
способна на большее, если бы служила более высокому призванию.
Никки вздохнула:
— Ну ладно. Может, я смогу вставать чуть раньше. Но у меня уже есть
обязанности в отношении нуждающихся, и мне придется как-то совмещать их с
новыми. Надеюсь, вы меня понимаете, сестра. Я не пытаюсь вызвать сочувствие,
правда-правда, но я надеюсь, что этот долг мне не придется выполнять быстро,
потому что я и так уже очень занята. Сестра Алессандра терпеливо пояснила:
— Ты не понимаешь, Никки. Нам бы хотелось, чтобы ты продолжила свою
деятельность с нами, во Дворце Пророков. Конечно, сначала ты будешь
послушницей, но в один прекрасный день станешь сестрой Света, и в этом
качестве продолжишь делать то, что так хорошо начала сейчас.
Никки охватила паника. Жизнь стольких людей держалась лишь на тех
ниточках, что протягивала она. В братстве у нее есть друзья, которых она
любит. Ей так много нужно сделать! Ей не хотелось покидать мать и даже отца.
Она знала, что отец плохой, но с ней-то он плохим не был. Она знала, что он
алчный эгоист, но он по-прежнему иногда относил ее в кровать и ласково
гладил по плечу. Никки была уверена, что когда-нибудь снова увидит проблеск
в его голубых глазах, требуется только время. Она не хотела уезжать от него.
По какой-то причине ей было отчаянно необходимо еще раз увидеть ту яркую
искорку в его глазах. Никки знала, что эти ее желания эгоистичны.
Она сморгнула слезы.
— Я забочусь о нуждающихся, сестра Алессандра. У меня перед ними
обязательства. Простите, но я не могу их бросить.
В этот момент в дверях появился отец. И застыл в неловкой позе, на
полушаге, уставясь на сестру.
— Что тут происходит? Мать встала:
— Говард, это сестра Алессандра. Она сестра Света и приехала...
— Нет! Я не допущу, слышишь?! Она наша дочь, и сестры не получат ее!
Сестра Алессандра поднялась, искоса глядя на мать.
— Пожалуйста, попросите вашего мужа удалиться. Это его не касается.
— Не касается?! Она моя дочь! Вы не получите ее! Он рванулся вперед,
чтобы схватить Никки за протянутую руку. Сестра подняла палец и, к изумлению
Никки, отца отбросило назад яркой вспышкой света. Он с грохотом врезался
спиной в стену и сполз на пол, хватаясь за грудь. Заливаясь слезами, Никки
бросилась к отцу, но сестра Алессандра схватила ее за руку и дернула назад.
— Говард, — прошипела сквозь зубы мать, — воспитание ребенка — мое
дело. Я несу дар Создателя. Когда договаривались о нашем с тобой браке, ты
дал слово, что если родится девочка и у нее будет дар, только я буду
обладать правом воспитывать ее так, как сочту нужным. Я считаю, что так
надо, такова воля Создателя. Во Дворце Пророков у нее будет время научиться
читать. Время научиться использовать свой дар во благо людям так, как это
умеют только сестры. Ты сдержишь слово. Я об этом позабочусь. Не сомневаюсь,
что у тебя есть дела, к которым ты должен немедленно вернуться.
Отец тер ладонью грудь. Потом опустил руки и, понурив голову, вышел. Но
прежде чем закрыть за собой дверь, он встретился взглядом с Никки. Сквозь
слезы она увидела в глазах отца ту самую искорку, будто он хочет ей что-то
сказать, но потом искорка исчезла, и отец закрыл за собой дверь.
Сестра Алессандра сказала, что будет лучше, если они уедут сразу же и
Никки сейчас не станет общаться с отцом. Она пообещала, что если Никки будет
соблюдать правила, то после того как освоится, научится читать и
пользоваться своим даром, она снова увидит отца.
Никки научилась читать, пользоваться своим даром и освоила все, что от
нее хотели. Она выполняла все требования, она делала все. Ее жизнь
послушницы была бесстрастно самоотверженной. Сестра Алессандра забыла о
своем обещании, а если Никки напоминала ей, тут же выражала недовольство и
находила очередную работу.
Через несколько лет после того, как Никки увезли во Дворец, она снова
встретила брата Нарева. Никки столкнулась с ним совершенно случайно. Он
работал на конюшне Дворца Пророков. Брат Нарев, пристально глядя на Никки,
медленно улыбнулся. Он сообщил ей, что пришел во Дворец по ее примеру.
Заявил, что хочет прожить долго и увидеть, как в мире наступает новый
порядок.
Никки тогда подумала, что работа на конюшне — странное занятие для
брата, но брат Нарев сказал, что считает работу на сестер более возвышенной,
чем на тех, кто загребает деньги. Заверил Никки, что ему все равно, скажет
она во Дворце кому-нибудь о нем и его деятельности в братстве или нет, но
попросил не говорить сестрам, что он обладает волшебных даром, потому что
тогда ему не разрешат остаться тут и работать на конюшне. А если они
раскроют его дар, он откажется им служить, поскольку, как он заявил, желает
служить Создателю по-своему.
Никки сохранила его тайну — не столько из верности, сколько потому,
что была слишком занята учебой и работой, чтобы думать о брате Нареве и его
братстве. Видела она его крайне редко, детские воспоминания покрывались
дымкой. Во Дворце имелась работа, которой она должна была посвятить себя,
согласно пожеланиям сестер. Только много лет спустя Никки поняла истинные
причины пребывания брата Нарева во Дворце Пророков.
Сестра Алессандра позаботилась о том, чтобы Никки была постоянно
занята, и отклоняла эгоистичные просьбы о поездке домой. Лишь двадцать семь
лет спустя, все еще будучи послушницей, Никки снова увидела отца. На его
похоронах.
Мать написала, чтобы Никки приехала повидать отца, потому что он тяжко
болен; Никки тут же помчалась домой в сопровождении сестры Алессандры, но к
ее приезду отец уже умер.
Мать сказала, что он несколько недель умолял ее послать за дочерью.
Вздохнув, она сообщила, что не обращала внимания на его слова, думала, что
он поправится. Кроме того, заявила мать, она не хотела отрывать Никки от
важных дел по столь ничтожному поводу. Она сказала, что отец хотел только
одного: увидеть Никки. Мать посчитала, что это глупо, поскольку ему всегда
было наплевать на других. С чего это вдруг ему понадобилось кого-то видеть?
Он умер в одиночестве, пока мать где-то ходила, помогая жертвам
бесчувственного мира.
К тому времени Никки уже исполнилось сорок лет, но мать по-прежнему
считала ее молоденькой девушкой — ведь благодаря древнему заклятию,
наложенному на Дворец Пророков, Никки выглядела лет на
пятнадцать-шестнадцать. Мать велела ей надеть яркое платье — в конце
концов, похороны не такой уж печальный повод.
Никки долго стола у тела отца. Возможность увидеть его голубые глаза
была утрачена навсегда. И впервые за многие годы боль заставила ее ощутить
что-то, сокрытое глубоко внутри. Так хорошо снова что-то чувствовать --
пусть даже боль!
Пока Никки стояла, глядя на восковое лицо отца, сестра Алессандра
говорила, что ей очень жаль, что она увезла Никки из дома, но за всю свою
жизнь она, сестра Алессандра; не встречала женщины с таким мощным даром, как
у Никки, и что такой дар Создателя не должен пропадать втуне.
Никки ответила, что все понимает. Поскольку у нее есть способности, то
вполне справедливо, что она должна использовать их во благо нуждающимся.
Во Дворце Пророков Никки называли самой бескорыстной и чуткой
послушницей и ставили в пример тем, что помоложе. Даже аббатиса ее
похвалила.
Все эти восхваления были для нее пустым звуком. Быть лучше других --
неправильно. Как Никки ни старалась, она НЕ могла избежать унаследованного
от отца преимущества. Это преимущество струилось по ее жилам, сочилось из
каждой поры, отравляя все, что она делала. Чем бескорыстнее она была, тем
сильнее это подчеркивало ее превосходство, а следовательно, ее греховность.
Никки знала: это означает одно — она грешница.
— Постарайся не запоминать его таким, — посоветовала сестра
Алессандра после долгого молчания, когда они стояли над телом. — Постарайся
помнить своего отца таким, каким он был при жизни.
— Не могу, — ответила Никки. — Я никогда не знала его, когда он был
жив.
Мать взяла управление мастерскими на себя. Она писала Никки радостные
письма, рассказывая, как много нуждающихся она теперь приняла на работу.
Учитывая все накопленные богатства, производство вполне в состоянии это
выдержать. Мать гордилась тем, что наконец-то богатство служит
высоконравственным целям. Она писала, что смерть отца — скрытое
благословение, ибо это позволило наконец-то помогать тем, кто всегда этого
заслуживал. Все это — часть промысла Создателя, писала она.
Матери пришлось повышать цены, чтобы платить деньги всем людям, которым
она предоставила работу. Многие старые работники ушли. Мать писала, что рада
этому, поскольку у них отсутствует чувство долга перед другими.
Заказов становилось все меньше. Поставщики начали требовать предоплату.
Мать больше не ставила клеймо мастерских на оружии — новые работники
жаловались, что нечестно требовать от них выдерживать такие высокие
стандарты. Они заявляли, что стараются изо всех сил, а остальное не имеет
значения. Мать пошла навстречу их требованиям.
Прокатный стан продали. Многие постоянные клиенты перестали заказывать
оружие и доспехи. Мать заявила, что обойдется без таких бесчувственных
покупателей. Она ждала от герцога новых законов, в соответствии с которыми
работа должна распределяться поровну, но законы что-то запаздывали. Немногие
оставшиеся покупатели не платили в срок по счетам, но обещали непременно
заплатить, а заказанный ими товар тем временем поставлялся, хоть и с
запозданием.
Через полгода после смерти отца предприятие разорилось. Огромное
состояние, заработанное им за всю жизнь, исчезло.
Высококвалифицированные рабочие, нанятые когда-то отцом, уехали,
надеясь найти работу в оружейных мастерских в других местах. А большинство
— те, что остались в городе — могли отыскать лишь низкооплачиваемую работу
и были рады и этому. Многие новые рабочие требовали от матери сделать
что-то. Мать и братство обратились с просьбой к другим владельцам
мастерских, чтобы те взяли их к себе. Кое-кто попытался помочь, но
большинство не имели возможности нанимать рабочих.
Оружейные мастерские отца были крупнейшими в их краях и обеспечивали
работой многие другие мастерские. Теперь люди, чье дело зависело от работы
оружейных мастерских — торговцы, мелкие поставщики, перевозчики, — тоже
разорились. Многие в городе, от пекарей до мясников, потеряли своих
покупателей и были вынуждены сократить число работников.
Мать попросила герцога поговорить с королем. Герцог ответил, что король
размышляет над этим вопросом.
После закрытия отцовских мастерских появилось много заброшенных домов,
жители которых уехали в поисках работы. По настоянию братства эти дома
самовольно заселили. Прежде спокойные кварталы превратились в трущобы, где
процветало воровство и насилие. Не имея возможности продать оставшееся на
складах оружие, мать раздала его нуждающимся, чтобы те могли защитить себя.
Вопреки ее усилиям, преступность лишь возросла.
За ее благотворительную деятельность и верную службу отца короне король
назначил матери пенсион, позволявший ей жить в собственном доме и даже
содержать штат прислуги, хоть и небольшой. Мать продолжала деятельность в
братстве, пытаясь исправить ту несправедливость, которая, по ее мнению,
привела к краху предприятия. Она надеялась в один прекрасный день снова
открыть мастерские и нанять людей на работу. За самоотверженный труд король
наградил ее серебряной медалью. Мать с гордостью писала Никки, что король
никогда не видел женщины, столь близкой к тому, чтобы стать добрым духом во
плоти. Никки регулярно получала сообщения о наградах, которые мать получала
за свой бескорыстный труд.
Восемнадцать лет спустя, когда мать умерла, Никки по-прежнему выглядела
как семнадцатилетняя девушка. Она хотела надеть на похороны красивое черное
платье. Лучшее из лучших. Однако во Дворце Пророков ей сказали, что
послушнице не подобает подавать столь эгоистичное прошение и что это не
обсуждается, Никки может получить только скромную простую одежду.
Приехав домой, Никки отправилась к королевскому портному и сказала, что
на похороны матери ей нужно самое лучшее черное платье, которое он
когда-либо шил. Тот назвал цену. Никки спокойно сказала, что денег у нее
нет, но платье ей нужно все равно.
Портной — мужчина с тремя подбородками, с растущей на ушах шерстью,
ненормально длинными желтыми ногтями и похотливой ухмылкой — ответил, что
ему тоже кое-что нужно. Он придвинулся, нежно держа ее гладкую руку
костлявыми пальцами, и прошептал, что если она позаботится о его нуждах, то
он позаботится о ее.
На похоронах матери Никки была в великолепном черном платье.
Мать всю свою жизнь посвятила нуждам других людей. Никки нисколько не
сожалела, что никогда больше не увидит тараканьи глазки матери, и не
чувствовала той боли, что заполнила внутри нее пустоту на похоронах отца. И
сознавала, что она отвратительный человек. И впервые поняла, что по какой-то
причине ей попросту все безразлично.
С этого дня Никки носила только черные платья. Сто двадцать три года
спустя, стоя у перил на галерее главного зала Дворца Пророков, Никки увидела
глаза, поразившие ее своим внутренним светом. Но то, что в глазах ее отца
было лишь неуловимым отблеском, в серых глазах Ричарда полыхало ярким
пламенем. И она по-прежнему не знала, что это.
Знала только, что именно в этом — различие между жизнью и смертью и
что она должна это уничтожить. И теперь наконец она знала, как, это сделать.
Если бы только кто-нибудь проявил много лет назад такое же милосердие к
ее отцу...
ГЛАВА 12
Сворачивая на дорогу к поместью, где, по словам сестер, Джегань устроил
себе резиденцию, Никки изучала взглядом раскинувшийся вокруг огромный лагерь
Имперского Ордена. Она искала одну группу палаток и знала, что эти палатки
должны стоять где-то здесь, недалеко от Джеганя. Насколько хватал глаз,
повсюду виднелись шатры, палатки, фургоны; бродили люди, как темный крап
усыпавшие окрестные поля и холмы. Казалось, и небо и земля затянуты хмурой
дымкой. На полях, как звезды на небе, сияли огни многочисленных костров.
День становился гнетуще-мрачным, и не только из-за приближения вечера
— на небе собирались свинцово-серые тучи. Натянутая ткань палаток хлопала
под порывами ветра, искры костров взметались в небо, струйки дыма метались
из стороны в сторону. Тяжелый запах испражнений заглушал ароматы готовящейся
еды. И чем дольше армия будет стоять на месте, тем гуще будет вонь.
Вверху, над мрачным пейзажем, возвышались элегантные строения поместья.
Джегань был там. Имея доступ к разуму сестер Рошели, Георгии и Обри, он уже
наверняка знал, что Никки вернулась. И ждал ее.
Ничего, подождет. Для начала ей нужно кое-что сделать.
Джегань не может овладеть ее разумом, и она вольна исполнить
задуманное.
Никки наконец обнаружила то, что искала. Сойдя с дороги, она пошла по
полю. Даже на расстоянии она различала те особые звуки, что доносились из
этих палаток. Слышала их за смехом и пением, треском костров, шипением
жарившегося мяса, скрежетом точильных камней, ударов молота по металлу и
скрипу пил.
Солдаты хватали ее за руки, пытались сорвать платье, но Никки ни на что
не обращала внимания. Проталкиваясь сквозь толпу, она просто отпихивала
солдат. Когда здоровенный детина схватил ее за запястье, она остановилась
лишь для того, чтобы ударом магии испепелить ему сердце прямо в груди. Тело
с глухим стуком рухнуло на землю, но никто не понял, что солдат мертв.
Впрочем, на Никки больше никто не покушался. Среди солдат позади нее
пробежал шепоток: "Госпожа Смерть".
Наконец Никки достигла намеченной цели. Вокруг палаток, где пленники
кричали от боли, солдаты играли в кости, ели бобы, храпели в спальных
мешках. Двое выволокли из большой палатки труп и зашвырнули в фургон.
Никки щелкнула пальцами, подзывая небритого вояку, который шествовал от
другой палатки.
Страница 7
— Покажите мне список, капитан.
Вояка грозно уставился на нее, но тут заметил черное платье, и на лице
его мелькнуло узнавание. Он передал Никки засаленную книгу, продавленную
посередине, будто на нее кто-то случайно сел. Выпавшие страницы, оборванные
и грязные, были небрежно засунуты обратно.
— Докладывать особо нечего, госпожа. Пожалуйста, передайте его
превосходительству, что мы призвали на помощь всех колдуний, но она молчит.
Никки раскрыла книгу и стала читать список новых почтении.
— Она? О ком это вы, капитан? — пробормотала она, отрываясь от
чтения.
— Как о ком? О Морд-Сит, конечно! Никки подняла на него взгляд.
— Морд-Сит. Конечно. Где она?
Капитан указал на палатку, стоявшую чуть в стороне.
— Я знаю, его превосходительство и не ожидал, что эта черная ведьма
поделится с нами сведениями о Магистре Рале, но все же надеялся его
порадовать. — Сунув пальцы за пояс, капитан раздраженно вздохнул: — Не
повезло.
Никки некоторое время смотрела на палатку. Криков не слышно. Она
никогда еще не видела ни одной Морд-Сит, но кое-что о них знала. Например,
что обращать против них магию — смертельная ошибка.
Она вернулась к чтению списка. Ничего интересного. Большинство --
местные жители, захваченные на всякий случай: вдруг что знают. Вряд ли они
знают то, что нужно ей.
Никки постучала по последней строчке списка, гласившей: "гонец".
— А этот где?
Капитан указал на палатку.
— Им занимается один из лучших моих людей. Когда я проверял в
последний раз, из него еще ничего не вытянули. Но это было рано утром.
С тех пор прошел уже почти день. Под пыткой день кажется вечностью.
Никки сунула книгу офицеру.
— Спасибо. На этом все.
— Значит, вы доложите его превосходительству? — Никки рассеянно
кивнула. — Скажете ему, что от этой партии мало проку?
Никто не осмеливался признаться Джеганю лично, что не справился с
заданием, Джегань оправдания не принимал. Никки кивнула и молча направилась
к палатке, где допрашивали гонца.
— Я скоро увижу его превосходительство. И передам ваш доклад, капитан.
Едва войдя в палатку, Никки поняла, что опоздала. На узком деревянном
столе лежали окровавленные останки.
Допрашивавший держал в руках сложенный лист бумаги.
— Что это?
Ухмыльнувшись, он протянул листок Никки.
— Кое-что, чему его превосходительство будет очень рад. Карта.
— Карта чего?
— Где этот малый был. Я нарисовал ее с его слов. — Он рассмеялся
своей шутке.
— Неужели? — Улыбка солдата заинтересовала ее. Такой человек
улыбается, только если заполучил что-то очень ценное — то, что позволит
выслужиться в глазах начальства. — И где же был этот человек?
— Навещал своего властителя. — Он помахал бумажкой так, словно в
руках у него была карта, указывающая, где спрятаны сокровища. Устав от игры,
Никки выхватила у солдата обрывок и развернула смятый листок. Это
действительно была карта с тщательно нарисованными реками, береговой линией
и горами. Даже проходы в горах указаны.
Никки определила, что карта подлинная. Когда она жила во Дворце
Пророков, Новый мир был местом далеким и таинственным, которое редко
посещали немногие сестры. И каждая отправившаяся туда сестра вела точные
записи, а по ним впоследствии подправляли карты, хранившиеся во Дворце. Во
время обучения послушницы запоминали эти карты. И хотя в те годы Никки и не
думала, что ей когда-либо доведется путешествовать по Новому миру,
отображенный на карте кусок местности был ей хорошо — знаком. Никки
внимательно изучала карту, отмечая все новое, чего она не знала.
Солдат ткнул в единственный на карте кровавый отпечаток пальца.
— Вот тут и скрывается Магистр Рал. Помечено точкой и горах.
Никки на миг перестала дышать. Она уставилась на картy, тщательно
откладывая в памяти каждый ручей, каждую речку, каждую гору, дорогу,
тропинку и перевал, каждый город, каждую деревню.
— Что этот человек еще рассказал перед смертью? — Она подняла глаза
на солдата. — Его превосходительство ждет моего доклада. Я как раз
направлялась к нему. — Она щелкнула пальцами. — Выкладывай все.
Солдат почесал бороду. Под ногтями у него была засохшая кровь.
— Ты ему расскажешь, да? Скажешь, что сержант Ветцель получил эти
сведения от гонца?
— Конечно, — заверила Никки. — Награду получишь ты. Мне она ни к
чему. — Она постучала по золотому кольцу в губе. — Император всегда --
каждое мгновение — находится в моих мыслях. Наверняка он именно сейчас
видит моими глазами, что именно ты добыл эти сведения. Так что же еще
поведал тот человек?
Сержант Ветцель снова почесал бороду, явно пытаясь решить, стоит ли
доверять Никки или лучше самому сообщить эти сведения Джеганю. В Имперском
Ордене никто никому не доверял. Сержант чесал бороду, оставляя в волосах
ошметки высохшей крови.
Никки смотрела в его красные глаза. От вояки несло перегаром.
— Если ты не расскажешь мне все, сержант, причем немедленно, то
окажешься следующим клиентом на этом столе, и я выслушаю твой доклад,
перемежающийся твоими воплями, а когда закончу, тебя зашвырнут в фургон с
покойниками.
Он поспешно кивнул, сдаваясь.
— Конечно. Я просто хотел убедиться, что его превосходительство узнает
о моем достижении. Мы постоянно отправляем отделения из шести человек на
разведку. Группа двигалась по кругу на север, в обход вражеской армии. С
ними была одна колдунья, чтобы прикрывать их. Они были где-то к
северо-западу от вражеских войск, когда чисто случайно напоролись на этого
малого. И приволокли мне его для допроса. Я выяснил, что он — из числа
постоянных гонцов, курсирующих туда-сюда с докладами Магистру Ралу. Никки
показала на карту.
— Но это вот выглядит как расположение вражеских войск. Ты хочешь
сказать, что Ри... Магистр Рал не со своей армией?
— Точно. Гонец не знал почему. Его единственная обязанность --
доставлять своему повелителю сведения о дислокации и состоянии войск. --
Сержант постучал по карте в руке Никки. — Вот тут и скрывается Магистр Рал
со своей женой.
У Никки отвисла челюсть.
— С женой...
Сержант Ветцель кивнул:
— Этот малый сказал, что Магистр Рал женился на какой-то бабе,
известной как Мать-Исповедница. Она ранена, и они прячутся там, в горах.
Никки вспомнила, какие чувства пит...
