Фрэнсис Бэкон. Великое восстановление наук. Новый Органон
страница №7
...йся к цвету.XXXVI
На четырнадцатое место среди преимущественных примеров мы поставим
примеры креста, беря название от тех крестов, которые ставятся на
перекрестках, указывая разделение путей. Эти примеры мы также называем
решающими и судящими примерами и в некоторых случаях примерами оракула и
поручительства. Их смысл состоит в следующем. Если в исследовании какой-либо
природы разум колеблется и не уверен, какой из двух или даже иногда из
многих природ приписать причину исследуемой природы — вследствие частого и
обычного сосуществования этих природ, то примеры креста указывают, что
наличие одной из этих природ при исследуемой природе постоянно и неотделимо,
а другой — непостоянно и отделимо. Здесь заканчивается исследование, и эта
первая природа принимается за причину, а другая отвергается и отбрасывается.
Примеры этого рода наиболее ясны и как бы авторитетны, так что ход
истолкования иногда заканчивается в них и через них завершается. Иногда эти
примеры креста встречаются и открываются среди того, что уже известно, но
большей частью они новы и бывают отысканы, извлечены и применены лишь
благодаря обдуманному намерению и настойчивому и упорному старанию.
Например, пусть исследуется природа прилива и отлива моря, из которых
каждый дважды повторяется в течение дня и длится в нарастании и отступлении
шесть часов с некоторым отклонением, совпадающим с движением луны. Путевой
указатель в отношении этой природы состоит в следующем.
Необходимо предположить, что это движение совершается или вследствие
прихода и ухода воды, наподобие воды, движущейся в тазе, когда она, омывая
один край таза, оставляет другой; или вследствие вздымания воды из глубины и
ниспадания ее, наподобие вскипающей и снова падающей воды. Сомнение
возникает в том, к какой из этих двух причин должны быть отнесены прилив и
отлив. Если принять первое предположение, то отсюда неизбежно следует, что,
когда в одной части моря происходит прилив, где-нибудь в другой части
происходит отлив. К этому и сведется исследование. Но Акоста[113] и
некоторые другие, сделав тщательное исследование, заметили, что у побережья
Флориды и у противоположных ему побережий Испании и Африки прилив происходит
в одно и то же время и отлив — также в одно и то же время, а не так, чтобы
у побережья Флориды происходил прилив, когда у побережий Испании и Африки
происходит отлив. И все же, если рассмотреть более тщательно, это не
доказывает поднимающегося движения и не устраняет поступательного движения.
Ибо может случиться, что вода прибывает и все же одновременно заливает
противоположные берега одного и того же русла, когда эта вода выталкивается
из какого-нибудь другого места, как это бывает в реках, где прилив и отлив к
обоим берегам происходит в одно и то же время, хотя это движение есть явно
движение прибывания, а именно прибывание вод, входящих из моря в устье реки.
Подобным же образом может оказаться, что воды, идущие большой массой из
восточного Индийского океана, вталкиваются в Атлантический океан и таким
образом одновременно наводняют оба берега. Итак, должно исследовать, есть ли
другое русло, в котором вода могла бы в то же время уменьшаться и оттекать.
И таковое есть — это Южный океан[114], никоим образом не меньший,
чем Атлантический океан, скорее, более широкий и протяженный, который может
для этого оказаться достаточным.
Итак, мы, наконец, пришли к примеру креста в отношении этого предмета.
Он состоит в следующем. Если будет твердо установлено, что когда бывает
прилив к противоположным берегам Атлантического океана — как к Флориде, так
и к Испании, то одновременно бывает прилив у берегов Перу и на юге Китая --
в Южном море, тогда действительно этим решающим примером опровергается в
нашем исследовании утверждение о том, что прилив и отлив моря совершаются
посредством поступательного движения. Ибо не остается другого моря или
места, где могло бы в то же самое время происходить убывание воды или отлив.
Лучше всего это можно было бы узнать, если бы спросить жителей Панамы и Лимы
(где оба океана — Атлантический и Южный — разделяются незначительным
перешейком), происходит ли одновременно прилив и отлив на противоположных
сторонах перешейка или наоборот. Однако, это решение, или суждение, казалось
бы верным, если принять, что Земля неподвижна. Но если Земля вращается, то
может статься, что из-за неравного (в отношении быстроты или
стремительности) вращения Земли и морских вод следует бурный натиск воды
вверх, — и это есть прилив, — и их отход назад (после того как они не
выдержали дальнейшего собирания), — и это есть отлив. Но об этом должно
сделать особое исследование. Впрочем, и при этом предположении одинаково
твердо установленным сохраняется то, что где-нибудь неизбежно происходит
отлив моря в то самое время, когда совершается прилив в других частях.
Подобным же образом пусть — в том случае если при тщательном
рассмотрении будет отброшено первое движение, о котором мы говорили,
поступательное, — исследуется второе из предположенных нами движений:
вздымающееся и опускающееся движение моря; тогда в отношении этой природы
крест будет таков. Движение, вследствие которого воды во время приливов и
отливов поднимаются и снова опускаются без какого-либо прибавления
притекающих других вод, должно совершаться одним из следующих трех способов:
или потому, что это обилие воды исходит из недр земли и снова туда
возвращается; или потому, что, без какого бы то ни было возрастания массы
воды, те же самые воды (не увеличивая своего количества) расширяются или
разрежаются, так что то занимают большее место и пространство, то снова
сжимаются; или потому, что, хотя ни обилие, ни протяжение не увеличиваются,
эти же самые воды по количеству и плотности или разреженности поднимаются
какой-либо магнетической силой, притягивающей и влекущей их вверх, и затем
снова опускаются. Итак, сведем теперь (если угодно) исследование к этому
последнему виду движения (опустим два предыдущих). Пусть исследуется,
возможно ли такое поднятие через симпатию, или магнетическую силу. Прежде
всего очевидно, что все воды моря, находящиеся в его лоне, не могут
одновременно подняться, ибо чему было бы занять их место на дне. Так что
если бы даже и было в водах некое подобного рода стремление подняться, то
оно было бы сломлено и сдержано взаимной связью вещей, чтобы (как обычно
говорят) не появилась пустота. Значит, остается, что воды поднимаются в
одной части и по причине этого уменьшаются и отступают в другой. И далее,
отсюда с необходимостью следует, что указанная магнетическая сила сильнейшим
образом действует на середину, так как не может воздействовать на все, --
так что она поднимает воды в середине, и, следовательно, они покидают и
оставляют края.
Итак, мы наконец пришли к примеру креста в отношении этого предмета. Он
состоит в следующем. Если будет найдено, что во время отлива морских вод
поверхность моря будет более выпуклой и округленной, так как воды
поднимаются на середине и уходят по краям — к берегам, а во время прилива
та же поверхность будет более ровной и гладкой, так как воды вернулись к
своему прежнему положению, то тогда, действительно, можно благодаря этому
решающему примеру принять вспучивание посредством магнетической силы, в
противном же случае оно решительно должно быть отвергнуто. Это нетрудно
испытать в морях посредством лота, а именно установив, не будет ли море на
середине более высоко или глубоко во время отлива, чем во время прилива.
Следует, однако, заметить, что если дело обстоит так, то это означало бы
(обратно тому, как думают), что воды во время отливов поднимаются, а во
время приливов опускаются и таким путем покрывают и затопляют берега.
Пусть также исследуется природа самопроизвольного вращательного
движения, и в частности является ли суточное движение, вследствие которого
солнце и звезды восходят и заходят для нашего зрения, действительным
движением вращения небесных тел или движением, только по видимости
принадлежащим небесным телам, в действительности же принадлежащим Земле.
Пример креста в отношении этого предмета мог бы быть таков. Если откроется
какое-либо движение в океане с востока на запад, хотя бы очень медленное и
слабое; если это же самое движение окажется несколько более стремительным в
воздухе, в особенности у тропиков, где его легче заметить вследствие большей
величины кругов; если это самое движение, уже ставши живым и сильным,
откроется в более низких кометах; если это самое движение откроется в
планетах, и притом в такой постепенности, что, чем ближе оно к Земле, тем
медленнее, чем дальше от нее, тем быстрее, и наконец в звездном небе
становится быстрейшим, — то тогда следует считать суточное движение
действительным движением в небесах и отвергнуть движение Земли. Ибо тогда
будет очевидно, что движение с востока на запад есть вполне космическое и
совершается в силу согласного строя Вселенной, будучи в вершинах небес
наиболее быстрым, постепенно ослабевая и наконец превращаясь и затухая в
неподвижном, т. е. в Земле[115].
Пусть также исследуется природа того другого вращательного движения, о
котором так много говорят астрономы, которое обратно и противоположно
суточному движению, т. е. направлено с запада на восток; это движение
древние астрономы приписывают планетам, а также звездному небу. Коперник же
и его последователи — также и Земле. Пусть исследуется, есть ли в природе
вещей какое-либо такое движение, или же оно только выдумано для сокращения и
удобства вычислений и ради этого прекрасного представления, сводящего
движение небесных тел к совершенным кругам. Ибо никоим образом нельзя
доказать, что то движение в высотах действительно и реально, — ни неполным
возвращением планеты в суточном движении на прежнее место звездного неба, ни
различием между полюсами зодиака и полюсами мира, т. е. теми двумя
обстоятельствами, которые породили у нас представление об этом движении. Ибо
первое явление отлично объясняется посредством опережения и оставления
позади[116], второе — посредством спиральных линий, так что
неполнота возвращения и уклонение к тропикам могут быть, скорее, изменениями
этого единственного суточного движения, чем движением, противоположным
суточному или происходящим по отношению к другим полюсам. И несомненно, что
если бы мы на некоторое время стали рассуждать, как простые люди (оставив
выдумки астрономов и схоластов, у которых в обычае без основания подавлять
чувство и предпочитать темное), то это движение для чувства окажется таким,
как мы о нем говорили; и мы даже однажды представили его изображение
посредством железных нитей — наподобие машины.
По отношению к этому предмету пример креста мог бы быть следующим. Если
будет открыто в какой-нибудь достоверной истории, что была какая-нибудь
комета, более высокая или более низкая, которая не вращалась в очевидном
согласии с суточным движением (хотя бы не совсем правильно), но вместо того
вращалась в обратную сторону, то тогда, конечно, должно будет полагать, что
в природе возможно такое движение. Но без открытия такого рода это движение
надо почитать сомнительным и следует прибегнуть к другим примерам креста в
отношении этого предмета.
Пусть также исследуется природа веса или тяготения. Путевой указатель в
отношении этой природы состоит в следующем. Необходимо допустить, что
тяжелые и весомые тела или по своей природе устремляются к центру Земли в
силу их схематизма, или притягиваются и привлекаются телесной массой самой
Земли как собранием родственных по природе тел и движутся к ней в силу
симпатии. И если причиной является последнее, то отсюда следует, что, чем
ближе становится тяжелое тело к Земле, тем оно устремляется к ней сильнее и
с большим натиском; чем дальше оно отстоит от Земли, тем медленнее и слабее
стремится к ней (как это происходит в случае магнитного притяжения); и это
совершается лишь в пределах определенного пространства, так что, если это
тяжелое тело будет удалено на такое расстояние, что сила Земли не сможет на
него воздействовать, оно останется висящим, как сама Земля, и вовсе не
низвергнется.
Итак, в отношении этого пример креста может состоять в следующем. Нужно
взять часы из числа таких, которые приводятся в движение свинцовыми гирями,
и другие часы из числа тех, которые приводятся в движение сжатием железной
пружины, и тщательно испытать их, чтобы ни одни не шли быстрее или медленнее
других. Затем часы, движущиеся посредством гирь, надо поместить на вершину
какого-нибудь высочайшего храма, а другие часы оставить внизу и тщательно
заметить, не пойдут ли часы, расположенные на высоте, медленнее, чем раньше,
вследствие уменьшения силы тяготения. Этот же опыт нужно сделать и в глубоко
вырытых под землей шахтах: не пойдут ли часы этого рода быстрее, чем обычно,
вследствие увеличения силы тяготения. И если обнаружится, что сила тяготения
уменьшается на высоте и увеличивается под землей, то за причину тяготения
надо будет принять притяжение телесной массой Земли[117].
Пусть также исследуется полярность железной иглы, которой коснулся
магнит. В отношении этой природы путевой указатель будет состоять в
следующем. Необходимо допустить, что прикосновение магнита или из себя
придает железу склонение к северу или югу, или только возбуждает железо и
делает его чувствительным, движение же сообщается ему присутствием самой
Земли, как полагает и усердно стремится доказать Гильберт. Сюда относится
то, что он добыл тщательным исследованием. А именно: что железный гвоздь,
который долго был направлен с севера к югу, приобретает полярность без
прикосновения магнита, как будто сама Земля, которая вследствие дальности
расстояния действует слабо (ибо поверхность или самая внешняя корка Земли
лишена, как он утверждает, магнетической силы), все же благодаря
длительности воздействия заменила прикосновение магнита и возбудила железо,
а затем, когда оно было возбуждено, направляет и склоняет его. Далее, если
раскаленное добела железо будет во время охлаждения положено в направлении с
севера к югу, то оно приобретает полярность без касания магнитом, как будто
части железа, приведенные в движение раскаливанием, а затем возвращающиеся в
свое прежнее положение, в самый момент угасания более восприимчивы и
чувствительны к силе, исходящей от Земли, чем в другое время, и потому
подвергаются возбуждению. Однако, хотя это хорошее наблюдение, все же оно не
вполне доказывает то, что утверждает Гильберт[118].
Пример креста в отношении этого предмета мог бы состоять в следующем.
Надо взять глобус (terrella)[119], сделанный из магнита, и
обозначить его полюсы; расположить полюсы глобуса по направлению с востока
на запад, а не с севера на юг и так оставить. Затем надо положить на глобус
железную иглу, не касавшуюся магнита, и оставить в таком положении на шесть
или семь дней. Игла (в этом нет сомнения), находясь над магнитом, оставит
полюсы мира и отклонится к магнитным полюсам. Итак, пока это будет
продолжаться, она будет склоняться к востоку и к западу мира. И вот если
обнаружится, что эта игла, будучи удалена от магнита и положена на свою ось,
тотчас направится к северу и югу или хотя бы постепенно уклонится туда,
тогда за причину следует принять присутствие Земли. Если же она обратится
(как прежде) к востоку и западу или потеряет полярность, то следует эту
причину признать сомнительной и повести исследование дальше.
Пусть также исследуется телесная субстанция Луны — тонка ли она, т. е.
огненна или воздушна, как полагало большинство древних философов, или тверда
и плотна, как утверждает Гильберт[120] и многие новые философы
вместе с некоторыми из древних. Основания этого последнего мнения
заключаются больше всего в том, что луна отражает лучи солнца, а свет,
по-видимому, не отражается чем-либо иным, кроме плотного тела.
Примерами креста в отношении этого предмета (если они здесь вообще
возможны) могли бы быть такие, которые показывали бы отражение от тонкого
тела, каково, например, пламя, если оно достаточной толщины. Но несомненно,
одна из причин сумерек состоит в отражении солнечных лучей верхней частью
воздуха. Иногда также мы видим в ясный вечер, как лучи солнца, отраженные от
краев дождевых туч, сверкают не меньше, но, скорее, с большим блеском и
пышностью, чем те, которые отражаются от тела луны, а между тем нет
оснований полагать, что эти тучи сгустились в плотное тело воды. Мы видим
также, что ночью темный воздух за окнами отражает свет свечи не меньше, чем
плотное тело[121]. Следует также сделать опыт, направив лучи солнца
через отверстие на какое-либо темноватое синее пламя. Действительно,
открытые лучи солнца, падающие на темное пламя, как бы убивают его, так что
оно кажется скорее белым дымом, чем пламенем. Вот то, что я в настоящее
время могу привести как примеры креста в отношении этого предмета. Быть
может, возможно найти и лучшие. Но во всяком случае нужно заметить, что не
следует ожидать отражения от пламени, если оно не будет иметь известной
глубины, ибо иначе оно склоняется к прозрачности. Но можно считать за
достоверное, что однородное тело всегда или воспримет и пропустит дальше
свет или отразит его.
Пусть также исследуется природа движения брошенных тел, как, например,
движения копий, стрел, ядер в воздухе. Это движение схоластика по своему
обыкновению объясняет совершенно небрежно, полагая, что достаточно будет
назвать это движение насильственным движением в отличие от естественного
(как они его называют); и для того, чтобы объяснить этот первый удар, или
толчок, она удовлетворяется следующим положением: "Два тела не могут быть в
одном месте во избежание взаимопроникновения их измерений", а о
последовательном ходе этого движения совершенно не заботится. В отношении
этого свойства путевой указатель состоит в следующем. Или это движение
вызывается воздухом, несущим брошенное тело и собирающимся позади него,
наподобие реки, несущей лодку, или ветра, несущего солому; или тем, что
части самого тела не выдерживают сжатия и, чтобы ослабить его,
последовательно движутся. Первое из этих объяснений принимал
Фракасторий[122] и почти все, кто более внимательно исследовал это
движение. И нет сомнения в том, что здесь есть некоторое участие воздуха;
но, несомненно, истинно второе движение, как это явствует из бесчисленных
опытов. Среди примеров креста в отношении этого предмета можно указать
следующий: согнув и сжав между указательным и большим пальцами упругую
железную полоску, или нить, или даже тростинку, или перо, разделенное
продольно, заставим их отскочить. Очевидно, что это движение не может быть
приписано воздуху, собирающемуся позади тела, ибо источник движения --
посредине пластинки или пера, а не на краях.
Пусть также исследуется природа быстрого и могущественного движения
пороха, расширяющегося в огонь, когда опрокидываются такие массы,
исторгаются такие тяжести, как мы это видим на примере подкопов и мортир.
Путевой указатель в отношении этой природы состоит в следующем. Или это
движение возбуждается исключительно стремлением тела к расширению, после
того как оно воспламенено; или также присоединяющимся неудержимым
стремлением духа, который быстро убегает от огня и бурно вырывается из его
окружения, словно из темницы. Однако схоластика и обычное мнение учитывают
только то первое стремление. Ибо люди считают хорошей философией
утверждения, что элементарная форма пламени с необходимостью заставляет его
занимать более широкое пространство, чем занимало это же самое тело, когда
оно имело форму пороха, и отсюда следует это движение. Между тем они
совершенно не замечают, что хотя бы это и было верно для случая, когда пламя
порождается, однако такая масса, которая в состоянии подавить и заглушить
пламя, может воспрепятствовать его рождению, так что дело не сводится к той
неизбежности, о которой они говорят. Они правильно судят о том, что если
рождается пламя, то неизбежно происходит расширение и отсюда следует
выталкивание или отталкивание того тела, которое оказывает противодействие.
Но эта неизбежность совершенно устраняется, если эта твердая масса подавляет
пламя, прежде чем оно родилось. И мы видим, что пламя, особенно при первом
зарождении, мягко и спокойно и ищет прикрытия, за которым могло бы играть и
испытать свою силу. Поэтому такое неистовство нельзя приписать этому
предмету, взятому самому по себе. На самом же деле рождение такого
раздувающегося пламени, как бы огненного ветра, происходит из столкновения
двух тел и их природ, совершенно противоположных друг другу. Одно из них
весьма воспламеняемо. Это та природа, которая сильна в сере. Другое боится
пламени. Это есть простой дух, который пребывает в селитре. Так что
происходит удивительное столкновение. Сера воспламеняется, насколько может
(ибо третье тело, а именно ивовый уголь, почти ничего не производит, кроме
как сочетает и объединяет эти два тела), в то время как дух селитры рвется
прочь, насколько может, и вместе с тем расширяется (ибо так делают и воздух,
и все простые тела, и вода, расширяясь от тепла) и этим бегством и
извержением раздувает пламя серы во все стороны, как скрытые кузнечные мехи.
Примеры креста в отношении этого предмета могли бы быть двух родов.
Одни дают тела, наиболее воспламеняемые, как сера, камфора, нефть и т. п.,
вместе с их смесями. Они легче и скорее, чем порох, воспринимают пламя, если
только им в этом не препятствуют, из чего явствует, что стремление к
воспламенению само по себе еще не производит этого ошеломляющего действия.
Другие примеры дают те тела, которые отвращаются и убегают от пламени, --
таковы все соли. Ибо мы видим, что если их бросить в огонь, то водяной дух
вырывается с шумом прежде, чем пламя его охватит, — это также в слабой
степени происходит с более жесткими листьями, когда водяная часть вырывается
прежде, чем огонь охватывает маслянистую часть. Но больше всего это
замечается на ртути, которая неплохо именуется минеральной водой, ибо она
без воспламенения, а одним только извержением и расширением почти достигает
силы пороха. Говорят также, что, будучи примешана к пороху, она увеличивает
его силу.
Пусть также исследуется преходящая природа пламени и его мгновенное
затухание. Ибо мы не наблюдаем устойчивого пламени, но оно как бы на
отдельные мгновения рождается и тотчас гаснет. Ибо очевидно, что
длительность в том пламени, которое представляется устойчивым, не есть
длительность одного и того же отдельного пламени, но составляется из
последовательности новых вспышек, непрерывно порождаемых, так что пламя
совсем не остается численно тем же. Это легко усмотреть и из того, что пламя
тотчас же исчезает, если удалить пищу пламени, или горючее. Путевой
указатель в отношении этого предмета состоит в следующем. Эта природа
мгновенности происходит или от того, что устраняется причина, которая
сначала рождает пламя, как это происходит со светом, звуком или с теми
движениями, которые называют насильственными; или от того, что хотя пламя по
своей природе и могло бы длиться, но его угнетают и разрушают окружающие его
противодействующие природы.
Итак, в отношении этого предмета пример креста мог бы быть следующим.
Мы видим, как высоко поднимается пламя более сильных пожаров. Ибо, насколько
шире основание пламени, настолько выше подъем. Отсюда видно, что первое
загасание пламени происходит по сторонам, где воздух сжимает пламя и вредит
ему. Внутренняя же часть пламени, которой воздух не касается, но которая со
всех сторон окружена другим пламенем, остается численно той же и не гаснет,
пока постепенно не будет сдавлена воздухом, окружающим пламя с боков.
Поэтому каждое пламя имеет пирамидальную форму, будучи более широко в своем
основании, вблизи горючего, в вершине же (где воздух враждебен, а горючего
недостает) — острее. Дым же, более узкий в основании, поднимаясь,
расширяется и образует как бы обращенную пирамиду, очевидно, потому, что
воздух воспринимает дым, но подавляет пламя. Ибо никто но должен воображать,
что пламя есть зажженный воздух, так как это совершенно разнородные тела.
Для этого предмета можно было бы дать весьма подходящий пример креста,
достигнув наглядности посредством пламени двух цветов. Нужно взять маленькую
металлическую чашку и в ней укрепить зажженную маленькую восковую свечу;
поместить чашку в таз и кругом налить винный спирт в умеренном количестве,
чтобы он не достигал краев чашки; затем зажечь винный спирт. Этот винный
спирт даст более синее пламя, а свеча — более желтое. Теперь заметим,
остается ли пламя свечи пирамидальным (а это пламя легко отличить по цвету
от пламени винного спирта, ибо пламя с пламенем не смешивается тотчас, как
жидкости), или оно больше склоняется к шарообразной форме, когда нет ничего,
что бы его сжимало или разрушало[123]. Если произойдет последнее,
то следует считать достоверным, что пламя численно остается тем же, пока
заключено внутри другого пламени и не испытывает враждебной силы воздуха.
О примерах креста сказано достаточно. Мы дольше задержались на них с
той целью, чтобы люди постепенно научились и привыкли судить о природе на
основании примеров креста и светоносных опытов, а не только вероятных
соображений.
XXXVII
На пятнадцатое место среди преимущественных примеров мы поставим
примеры расхождения, указывающие разобщения таких природ, которые
обыкновенно встречаются вместе. Они, однако, отличаются от примеров,
относимых к примерам сопровождения, ибо те указывают отделенность какой-либо
природы от какой-либо конкретности, с которой она обычно связана, а эти
указывают разъединенность одной какой-либо природы от другой. Они отличаются
также от примеров креста, ибо они ничего не определяют, а только напоминают
об отделенности одной природы от другой. Их можно использовать для вскрытия
ложных форм и для того, чтобы рассеять легковесные заключения от тех вещей,
которые находятся под рукой, являясь для разума как бы свинцом или гирей.
Например, пусть исследуются те четыре природы, которые Телезий называет
"сожительствующими" и как бы существующими под одним кровом: теплое,
светлое, тонкое, подвижное или склонное к движению[124]. Среди них
все же встречается много примеров расхождения. Так, воздух тонок и легок в
движении, но не теплый и не светлый; луна светит, но без тепла; кипящая вода
тепла, но не светит; движение железной иглы на оси легко и быстро, и все же
совершается в холодном, плотном, темном теле; и так далее.
Пусть также исследуются телесная природа и естественное действие. Ибо
очевидно, что естественное действие не встречается кроме как существующим в
каком-либо теле. И все же могут быть в отношении этого некоторые примеры
расхождения. Таково магнетическое действие, в силу которого тело движется к
магниту, а тяжелые тела — к земному шару. Можно также указать некоторые
другие случаи действия на расстоянии, так как действие этого рода
совершается и во времени — не в один миг, а через некоторый промежуток, и в
пространстве — через ступени и расстояния, и, следовательно, есть какое-то
мгновение времени и какой-то промежуток пространства, когда эта сила или
действие пребывает в середине между теми двумя телами, которые производят
движение. Таким образом, рассуждение сводится к следующему: располагают ли и
изменяют ли тела, являющиеся пределами движения, посредствующие тела так,
что путем преемственности и действительного соприкосновения сила переходит
от предела к пределу, на время задерживаясь в посредствующем теле, или
ничего нет, кроме тел, силы и пространства. Возможно также, что в лучах
света, в звуке, тепле и некоторых других действиях на расстоянии
располагаются и изменяются посредствующие тела, тем более что посредник для
перенесения такого действия необходим. Магнетическая же, или сближающая,
сила допускает эти посредствующие тела как бы без различия и не встречает
препятствия ни в каком посредствующем теле. Но если эта сила или действие
никак не связаны с посредствующим телом, то отсюда следует, что на некоторое
время и в некотором месте есть сила или естественное действие, существующее
без тела, ибо она не присутствует ни в предельных телах, ни в
посредствующих. Поэтому магнетическое действие сможет быть примером
расхождения в отношении телесной природы и естественного действия. Отсюда
вытекает еще следующее добавление, которым не следует пренебрегать: согласно
философскому умозрению, можно предпринять доказательство того, что бывают
отделенные и бестелесные сущности и субстанции. Действительно, если
естественная сила или действие, исходящие от тела, могут существовать
совершенно без тела в некоторое время и в некотором месте, то к этому
приближается то, что они могут в своем происхождении проистекать от
бестелесной сущности. Ибо телесная природа представляется не менее
необходимой для поддержания передачи естественного действия, чем для его
возбуждения или рождения.
XXXVIII
Следующие пять родов примеров мы обозначаем одним общим названием --
примерами светильника, или первого осведомления. Это те примеры, которые
помогают чувству. Ибо если всякое истолкование природы начинается с чувства
и по прямой, постоянной, верной дороге идет от восприятий чувств к
восприятиям разума, каковыми являются истинные понятия и аксиомы, то
неизбежно: чем обильнее и точнее были представления самого чувства, тем
легче и удачнее будет достигнуто все остальное.
Из этих пяти примеров светильника первые примеры усиливают, пополняют и
исправляют непосредственное действие чувства; вторые приводят нечувственное
к чувственному; третьи указывают продолжительность процесса или
последовательность тех вещей и движений, которые большей частью незаметны,
кроме как в их завершении или периодах; четвертые заменяют чем-либо чувство
тогда, когда оно совершенно бессильно; пятые возбуждают внимание чувства и
его способность замечать, а также ограничивают тонкость вещей. Но о каждом
из этих примеров надо сказать в отдельности.
XXXIX
На шестнадцатое место среди преимущественных примеров мы ставим примеры
дверей, или ворот. Этим именем мы называем те примеры, которые помогают
непосредственным действиям чувства. Очевидно, что среди чувств первое место
в отношении осведомления занимает зрение, для которого поэтому особенно
важно изыскать помощь. Эта помощь может быть троякой: или чтобы зрение
воспринимало то, что было ему недоступно; или чтобы оно воспринимало на
большем расстоянии; или воспринимало бы точнее и яснее[125].
К первому роду относятся (если не принимать во внимание очки и прочее
такого рода, что служит только для исправления и облегчения слабости зрения
и потому не осведомляет полнее) те недавно изобретенные зрительные приборы,
которые, сильно увеличивая видимые размеры тел, показывают их неявные и
невидимые подробности и скрытые строения и движения. С помощью этого
открытия мы не без удивления различаем в блохе, мухе, червяке точные
очертания и линии тел, а также цвета и движения, не замечавшиеся прежде.
Более того, говорят, что прямая линия, проведенная пером или карандашом,
представляется через эти стекла очень неровной и извилистой, очевидно,
потому, что и движения руки (хотя бы и с помощью линейки), и нанесение
чернил или краски в действительности неравномерны, хотя их неравномерность
столь незначительна, что ее нельзя заметить без помощи подобных стекол. Люди
присоединили сюда даже некоторое суеверное наблюдение (как это бывает с
новыми и удивительными вещами), будто стекла этого рода украшают творения
природы и обезображивают творения искусства. Это, однако, объясняется только
тем, что ткани природных тел много тоньше, чем искусственные. Ведь эти
стекла пригодны только для мелких частиц. Если бы их увидел Демокрит, он бы
возликовал, думая, что открыт способ видеть атом, который, как он утверждал,
совершенно невидим. Однако неприменимость стекол этого рода ни к чему, кроме
мелких частиц (да и то, если они принадлежат не слишком большому телу),
ограничивает полезность этой вещи. Ибо, если бы можно было распространить
это изобретение на большие тела или на частицы больших тел, так чтобы
возможно было различать строение льняной ткани, как сети, и подобным же
образом различать скрытые частицы и неровности драгоценных камней,
жидкостей, мочи, крови, ран и многих других вещей, то, несомненно, можно
было бы извлечь из этого изобретения большую пользу.
Ко второму роду относятся те стекла, которые изобретены достопамятными
усилиями Галилея. Посредством них, как посредством лодок или кораблей,
открывается и осуществляется более близкая связь с небесными телами. Таким
путем было установлено, что Млечный Путь есть пучок или собрание мелких
звезд, вполне исчислимых и разделенных, о чем древние только догадывались.
Посредством этих стекол, по-видимому, можно установить, что так называемое
пространство планетных орбит вовсе не лишено других звезд, но что на небе
появляются звезды еще до видимого звездного неба, хотя и меньшие, чем те,
которые можно заметить без этих стекол. Благодаря указанному изобретению
можно также рассмотреть хороводы малых звезд вокруг планеты Юпитер, из чего
можно заключить, что в движениях звезд есть много центров. Таким же образом
можно яснее различить и разместить светлые и темные неровности луны, так что
может быть создана некая селенография. Тем же способом можно открыть пятна
на солнце и другие явления этого рода; все это, конечно, значительные
открытия, насколько можно полагаться на доказательства этого рода. Я в этом
сомневаюсь прежде всего потому, что опыт остается в пределах этих немногих
открытий и этим способом не открыто многое другое, равным образом достойное
исследования.
К третьему роду относятся шесты для измерения земли, астролябии и тому
подобные орудия, которые не расширяют чувства зрения, но исправляют и
направляют его. Если же есть другие примеры, помогающие остальным чувствам в
их непосредственных и обособленных действиях, то это примеры такого рода,
которые не прибавляют к осведомлению ничего сверх того, что уже имеется, и
потому не пригодны для нашей теперешней цели. Поэтому мы о них не
упоминаем[126].
XL
На семнадцатое место среди преимущественных примеров мы поставим
побуждающие примеры, взяв это название из гражданского права, ибо они
побуждают к появлению то, что прежде не появлялось. Мы зовем их также
призывающими примерами: они приводят нечувственное к чувственному.
Вещи ускользают от чувства или вследствие удаленности предмета; или
потому, что находящиеся в промежутке тела преграждают путь восприятию; или
потому, что предмет не способен создать впечатление для чувства; или потому,
что размер предмета недостаточен для того, чтобы подействовать на чувство;
или потому, что время не соразмерно для возбуждения чувства; или потому, что
чувство не переносит действия предмета; или потому, что другой предмет ранее
наполнил чувство и завладел им, так что для нового движения нет места. Все
это преимущественно относится к зрению, а затем к осязанию. Ибо эти два
чувства осведомляют широко и об общих предметах, тогда как остальные три
почти не осведомляют, кроме как непосредственно и о близких им предметах.
В первом роде приведение к чувственному возможно только в случае, когда
к той вещи, которую чувство не может различить из-за расстояния,
присоединяется или заменяет ее другая вещь, которая может издали больше
возбуждать и поражать чувство, как, например, при обозначении вещей
посредством огней, колоколов и тому подобного.
Во втором роде вещи, скрытые в глубине и загражденные другими телами, и
те, которые не могут быть легко вскрыты, приводятся к чувству посредством
того, что лежит на поверхности или вытекает изнутри, как, например,
распознается состояние человеческого тела по пульсу, моче и тому подобному.
В третьем и четвертом роде приведения охватывают весьма многое и должны
изыскиваться отовсюду для исследования вещей. Укажем такой пример. Ясно, что
нельзя ни различить, ни осязать ни воздух, ни дух, ни другие предметы этого
рода, тонкие в своем веществе. Поэтому в исследовании таких тел, конечно,
необходимы приведения.
Итак, пусть исследуется природа действия и движения духа, заключенного
в осязаемых телах. Ибо все осязаемое для нас содержит невидимый и
неосязаемый дух, который оно покрывает и как бы одевает. Отсюда и происходит
этот троякий, могущественный и удивительный источник движения в осязаемом
теле: дух, исторгаясь из осязаемого тела, сжимает и сушит его, а удерживаясь
в нем, размягчает и разжижает его; а если он не совсем исторгнут и не совсем
удержан, то он оформляет тело, расчленяет, упорядочивает, организует и тому
подобное. И все это приводится к чувственному посредством заметных действий.
Ибо в каждом осязаемом неодушевленном теле заключенный дух сначала
приумножается и как бы пожирает те осязаемые части, которые наиболее для
этого доступны и пригодны. Он их обрабатывает, преобразует и обращает в дух
и наконец улетает вместе с ними. Эта переработка и умножение духа приводят к
чувственному уменьшению веса. Ибо в каждом усыхании что-нибудь отходит от
количества, и не только из духа, существовавшего до того, но и из тела,
которое было прежде осязаемым и заново преобразовалось. Ведь дух невесом.
Выход, или исторжение, духа приводится к чувственному в ржавчине металлов и
в других гниениях этого рода, которые имеют место, прежде чем происходит
переход к началам жизни. Они относятся к третьему роду указанного движения.
Ибо в более твердых телах дух не находит отверстий и пор для того, чтобы
вылететь. Поэтому он вынужден проталкивать осязаемые части и гнать их перед
собой, чтобы они вместе с ним вышли из тела. Отсюда получается ржавчина и
тому подобное. Сжатие же осязаемых частей после того, как исторгнута часть
духа (почему и происходит это усыхание), приводится к чувству как через само
увеличение твердости вещи, так и в еще большей степени через происходящие
отсюда трещины, сморщивание, ссыхание тела. Так, части дерева отскакивают и
ссыхаются, кожа морщится. Более того (если дух исторгается внезапно
вследствие нагревания огнем), тела так спешат сжаться, что свиваются и
свертываются.
Напротив того, там, где дух задерживается и все же возбуждается и
расширяется действием тепла и подобного ему (как это бывает в телах более
твердых и крепких), — там тела размягчаются, как раскаленное добела железо,
текут, как металлы, превращаются в жидкость, как смолы, воск и тому
подобное. Поэтому легко сблизить эти противоположные действия тепла, которые
делают одни тела твердыми, а другие превращают в жидкость, ибо в первом
случае дух исторгается, а во втором приводится в движение и удерживается.
Последнее из этих действий есть действие самого тепла и духа, предыдущее же
есть действие осязаемых частей, только обусловленное исторжением духа.
Но там, где дух не совсем удержан и не совсем исторгнут, а лишь делает
попытки выйти из своего заключения и встречает осязаемые части, повинующиеся
ему и воспроизводящие каждое его движение, так что, куда ведет дух, туда и
они за ним следуют, — там происходит образование органического тела,
образование членов и остальные жизненные действия как в растительных телах,
так и в животных. Это лучше всего приводится к чувству тщательным
наблюдением первых начал или попыток к жизни в маленьких животных,
рождающихся из гниения, как, например, в яйцах муравья, червях, мухах,
лягушках после дождя и т. д. Однако для оживления требуется и мягкость
тепла, и податливость тела, чтобы дух не вырывался поспешно и не удерживался
вследствие твердости частей, но скорее мог бы сгибать и лепить их, наподобие
воска.
С другой стороны, многие из приводящих примеров как бы ставят у нас
перед глазами наиболее важное и имеющее наиболее широкое значение различение
отдельных разновидностей духа (дух или разделенный, или просто
разветвленный, или одновременно и разветвленный и разделенный на клетки;
первый вид есть дух всех неодушевленных тел, второй — растительных тел и
третий — животных тел).
Подобным же образом явствует, что более тонкие ткани и схематизмы (хотя
бы тело в целом было видимо и осязаемо) не различаются и не осязаются. И в
этом также осведомление идет посредством приведения. При этом наиболее
коренное и первичное различие схематизмов берется из обилия или скудости
материи, занимающей данное пространство или измерение. Ибо остальные
схематизмы (относящиеся к несходству частей, содержащихся в одном и том же
теле, и к их размещениям и местоположениям) имеют второстепенное значение в
сравнении с предыдущим.
Итак, пусть исследуется относительная распространенность или сжатость
материи в телах, т. е. сколько в каждом из них материя занимает
пространства. Ибо нет в природе ничего вернее этих двух предложений: "Из
ничего ничего не происходит" и "Нечто не обращается в ничто". Все количество
материи, или ее сумма, остается постоянной и не увеличивается и не
уменьшается. Не менее истинно и то, что "Количество материи, содержащееся в
одном и том же пространстве или измерении, бывает большим или меньшим для
различных тел". Так, в воде материи больше, а в воздухе --меньше. И если бы
кто-нибудь стал утверждать, что он может обратить какой-либо объем воды в
равный объем воздуха, то это было бы то же, как если бы он сказал, что может
нечто обратить в ничто. Наоборот, если бы кто-нибудь стал утверждать, что он
может обратить какой-либо объем воздуха в равный объем воды, то это было бы
то же, как если бы он сказал, что он может сделать нечто из ничего. И из
этого изобилия и скудости материи, собственно, и отвлекаются понятия
плотного и разреженного, которые употребляются во многих и различных
смыслах. Следует принять и третье утверждение, также достаточно достоверное:
что большее или меньшее количество материи, о котором мы говорим, в том или
другом теле можно привести (сделав сравнение) к расчету точным или
приблизительно точным соизмерением. Так, например, если кто-нибудь скажет: в
данном объеме золота такая плотность материи, что для винного спирта
потребуется пространство в двадцать один раз большее, чем занимаемое
золотом, для того чтобы сравниться с ним по количеству материи, — то он не
ошибется.
Плотность же материи и ее учет приводятся к чувственному посредством
веса. Ибо вес соответствует количеству материи в отношении частей осязаемого
тела; дух же и его количество, возникшее из материи, не могут быть измерены
посредством веса, ибо дух, скорее, облегчает вес, чем увеличивает его. Мы
составили весьма тщательную таблицу[127], в которую включили веса и
пространства отдельных металлов, важнейших камней, древесины, жидкостей,
масел и многих других тел, как естественных, так и искусственных. Это вещь
весьма полезная как для осведомления, так и для практики и открывает много
вещей сверх всякого ожидания. Не следует почитать незначительным и даваемое
ею указание, что все заключающееся в известных нам осязаемых телах
разнообразие (мы имеем в виду хорошо соединенные тела, а не губчатые и
пустые и в большой степени наполненные воздухом) не выходит за пределы
соотношения частей 21 к 1. Значит, настолько ограничена природа или по
крайней мере та часть ее, которой мы в наибольшей степени пользуемся.
Мы также сочли необходимым требованием, предъявляемым к нашему усердию,
испытать, могут ли быть рассчитаны отношения неосязаемых, или воздушных, тел
к осязаемым телам. К этому мы приступили следующим образом. Мы взяли
стеклянный фиал, вмещающий примерно одну унцию. Мы пользовались малым
сосудом для того, чтобы последующее испарение могло совершиться посредством
меньшего тепла. Этот фиал наполнили почти до горлышка винным спиртом. Мы
выбрали винный спирт, ибо из предыдущей таблицы видели, что среди осязаемых
тел (которые хорошо соединены между собой и непористы) он наиболее разрежен
и в своем объеме содержит самое малое количество материи. Затем мы точно
заметили вес жидкости вместе с этим фиалом. Потом взяли пузырь, содержащий в
себе приблизительно две пинты. Из этого пузыря мы выжали, насколько было
возможно, весь воздух, так что обе стороны пузыря сошлись. Предварительно же
мы обмазали пузырь маслом, слегка его растерев, чтобы лучше замкнуть пузырь,
заполнив маслом те поры, которые у него были. Горлышко фиала мы вставили
внутрь этого пузыря и пузырь крепко перевязали вокруг горлышка фиала, слегка
навощив для этого нить, чтобы она лучше примкнула и туже завязала. Затем,
наконец, мы поставили фиал над горящим в очаге углем. Спустя короткое время
пар, или испарение, винного спирта, расширившегося от тепла и обратившегося
в воздушное состояние, постепенно начал раздувать пузырь и растянул его во
все стороны, как парус. Как только это произошло, мы тотчас отодвинули
склянку от огня и поставили на ковер, чтобы она не лопнула от охлаждения.
Немедленно сделали в вершине пузыря отверстие, чтобы пар по прекращении
тепла не превратился снова в жидкость и не смешал бы расчеты. Затем сняли
самый пузырь и снова установили вес винного спирта, который оставался.
Отсюда мы вычислили, сколько спирта ушло в пар, или воздушное состояние, и
затем, сравнив, сколько места, или пространства, заполняло бы это тело,
оставаясь винным спиртом в фиале, а также, сколько пространства заполняло
оно после того, как стало воздушным в пузыре, подвели расчеты. И из них
вполне явствовало, что это тело, обращенное и измененное таким образом,
возросло в объеме более чем в сто раз.
Пусть также исследуется природа тепла или холода, притом в такой слабой
степени, в какой они не воспринимаются чувством. Здесь приведение к чувству
достигается посредством измерительного стекла, которое мы выше описали. Ибо
тепло и холод сами по себе не воспринимаются осязанием, но тепло расширяет
воздух, а холод сжимает. Это расширение и сжатие воздуха не воспринимаются
также зрением, но расширившийся воздух понижает воду, а сжатый — поднимает
ее. И только тогда совершается приведение к зрению — не раньше и не иначе.
Пусть также исследуется природа смешения тел, т. е. что они содержат от
воды, от масла, от спирта, от пепла и солей и т. д. Или (в частности) какое
количество содержится в молоке масла, казеина, сыворотки и т. д. Это
приводится к чувству посредством искусных и тщательных разделений, поскольку
речь идет об осязаемом. Но природа духа в них хотя и не замечается
непосредственно, однако через разнообразные движения и устремления осязаемых
тел открывается в самом действии и процессе выделения — через появление
остроты, разъеданий и различных цветов, запахов, вкусов тех же тел после
этого выделения. В этой области люди упорно работали посредством перегонок и
искусных разделений, но не с большей удачей, чем в других опытах, которые до
сих пор производятся. Ибо люди шли ощупью, вслепую, с помощью, скорее,
трудолюбия, чем разума, и (что хуже всего) без всякого подражания природе
или соревнования с ней, но разрушая (посредством чрезмерного нагревания и
воздействия слишком могущественных сил) всякие более тонкие схематизмы, в
которых главным образом содержатся скрытые свойства и согласия вещей. В
разделениях этого рода до разума или наблюдения людей обычно не доходит то,
о чем мы напоминали в другом месте[128], а именно: когда тело
обрабатывается огнем или другими средствами, то многие качества, которых
раньше не было, внедряются в эти тела самим огнем и теми телами, которые
применяются для разделения. Отсюда происходят поразительные ошибки. Так, не
весь пар, который огонь исторгает из воды, был ранее паром или воздухом в
теле воды, но в наибольшей части его создало расширение воды от огня.
Точно так же сюда надо отнести все исследованные испытания тел — как
естественных, так и искусственных, позволяющие отличить истинное от
поддельного, лучшее от худшего. Ибо они приводят невоспринимаемое чувством к
воспринимаемому чувством. Поэтому их нужно заботливо и старательно собирать
отовсюду.
Что касается сокрытости пятого рода, то очевидно, что действие чувства
происходит в движении, а движение во времени. Следовательно, если движение
какого-либо тела совершается столь медленно или столь быстро, что оно
несоразмерно времени, в течение которого совершается действие чувства, то мы
совершенно не замечаем предмета, как это бывает при движении стрелки часов
или при движении пули мушкета. Однако движение, которое не замечается по
причине его медленности, легко привести к чувству суммированием этих
движений; те же движения, которые не замечаются по причине их быстроты, до
сих пор еще достаточно не измерены. Однако исследование природы в некоторых
случаях требует сделать это.
В шестом же роде, где чувству препятствует слишком большая заметность
предмета, приведение достигается или отдалением предмета от чувства, или
ослаблением предмета путем расположения в такой среде, которая убавит силу
предмета, но не уничтожит ее, или посредством восприятия отражения предмета,
если прямое воздействие было бы чрезмерно сильным, как, например, отражения
солнца в бассейне с водой.
Седьмой же род сокрытости, где ч...
