Фрэнсис Бэкон. Великое восстановление наук. Новый Органон
страница №14
...т место в силу судьбы и (в общем итоге) вопределенные периоды, так что ныне существующий мир будет когда-нибудь
разрушен огнем, а затем снова воссоздан, и эта смена и последовательность
сгорания и возрождения непрерывны. Однако воспламенение и затухание должны,
согласно Гераклиту (если внимательно изучить скудный материал, дошедший до
нас об этом мыслителе и его взглядах), иметь место в различном порядке. Ибо
что касается процесса воспламенения, то Гераклит не отклоняется от общего
мнения, а именно что движение разрежения и уменьшения шло от земли к воде,
от воды к воздуху, от воздуха к огню, а назад иначе: порядок был круговой.
Так, он утверждал, что огонь, угасая, производит землю как свою золу и сажу,
что последние производят и собирают влагу, от скопления которой происходит
разлив воды, которая в свою очередь испускает и испаряет воздух; так что
переход от огня к земле является внезапным, а не постепенным.
Таковы, если не еще лучше, были мнения тех, которые принимали одно
начало вещей, занимаясь просто исследованием природы, а не спорами о ней. И
они заслуживают похвалы за то, что дали Купидону лишь одно платье (что
является ближайшей ступенью к совершенной наготе) и это платье, как мы уже
говорили, было чем-то вроде вуали, а не из более плотной ткани. Платьем же
Купидона мы будем называть некоторую форму, которая приписывается первой
материи и о которой можно сказать, что она субстанциально однородна с формой
какой-нибудь из вторичных сущностей. Однако утверждения этих мыслителей
относительно воды, воздуха и огня — утверждения, покоящиеся на шатких
основаниях, — нетрудно будет опровергнуть, и, по-моему, нет основания
оспаривать здесь каждое из них в отдельности, поэтому я коснусь их лишь в
общем.
Прежде всего заметим, что эти древние философы при исследовании начал
пользовались не вполне строгим критерием отбора. Они лишь выискивали среди
видимых и явных тел то, которое им казалось наиболее превосходным, и
провозглашали его началом всех вещей, провозглашали таковым как бы по праву
его превосходства, а не потому, что оно на самом деле и действительно
таково. Ибо они полагали, что такая природа является той единственной, о
которой можно сказать, что она есть то, чем она кажется; прочие же тела,
полагали они, имеют ту же природу, хотя это и не согласуется с их внешним
видом. Таким образом, они, по-видимому, или выражались иносказательно, или
говорили под влиянием ослепления; более сильное впечатление заслонило собой
все остальное. Однако правильно рассуждающий должен бы смотреть на все вещи
одинаково и принимать за начало вещей то, что согласуется в такой же мере с
мельчайшими, редчайшими и наиболее пренебрегаемыми вещами, как и с
величайшими, самыми многочисленными и наиболее сильными. Ибо хотя мы, люди,
больше поражаемся тем сущностям, которые сильнее действуют, однако объятия
природы открыты для всех. Если же указанные философы придерживаются своих
начал не в силу их превосходства, а просто так, тогда они, несомненно,
применили очень грубую фигуру речи, которая делает их высказывания
двусмысленными, ибо то, что они говорят, относится не к естественному огню,
воздуху или естественной воде, а к какому-то воображаемому и идеальному
огню, воздуху и т. д., которые, сохраняя эти имена, означают нечто совсем
другое. Очевидно, кроме того, что они наталкиваются на те же трудности, что
и сторонники абстрактной материи, ибо если последние вводят совершенно
потенциальную и фантастическую материю, то отчасти делают то же и первые.
Больше того, они делают материю оформленной и актуальной в отношении одной
вещи (именно в отношении своего начала), но потенциальной в отношении всего
другого. Ясно также, что такого рода единое начало не имеет никакого
преимущества перед абстрактной материей, за тем лишь исключением, что оно
все же способно что-то предложить человеческому разуму, на чем человеческие
мысли могут лучше сосредоточиться и благодаря чему понятие самого начала
становится несколько более содержательным, чем понятия других вещей, более
темных и трудных. Однако факт, что в это время еще не наступило царство
"категорий", где это абстрактное начало могло бы укрыться под
покровительством и защитой категорий субстанции, и поэтому никто не
осмелился придумать совершенно воображаемую материю, а за начало принималось
нечто, что может быть воспринято чувством, нечто реально существующее, и
лишь способ действия этого начала оставался воображаемым (ибо в этом
отношении они себе позволили большую вольность)[9]. Ведь они не
открыли — мало того, даже не думали о том, — какое побуждение или стимул,
какое основание и какая причина заставляют их начало отступать от своей
природы и снова обретать ее и каким путем это совершается. В самом деле, мы
наблюдаем в мире огромную массу противоположностей — плотного и редкого,
теплого и холодного, света и тьмы, одушевленного и неодушевленного --
противоположностей, которые взаимно сталкиваются и разрушают друг друга; и
если предположить, что эти противоположности проистекают как из своего
источника из одной материальной субстанции, и при этом не показать, каким
образом это может совершиться, то это будет проявлением путаной мысли и
отсутствием всякого исследования. Ибо, если такое предположение имело бы за
собой достоверность чувств, вы обязаны были бы принять его, если бы даже и
оставалось непонятным, каким образом это происходит; с другой стороны, если
бы можно было при помощи разума найти соответствующее и правдоподобное
объяснение того, как дело происходит, мы, может быть, должны были отказаться
от очевидности; но от нас ни в коем случае не могут требовать, чтобы мы
согласились с таким предположением, реальность которого не
засвидетельствована непосредственным чувством или вероятность которого не
доказана на основании разума. Кроме того, если бы имелось лишь одно начало
вещей, его отличительный признак должен был бы усматриваться во всех вещах
наравне с их наиболее важными частями и преобладающими признаками и не
должно было бы существовать ни одной значительной вещи, которая была бы
диаметрально противоположна этому началу. Точно так же это начало должно
было бы занимать промежуточное положение, чтобы быть наиболее пригодным для
перехода во всякую вещь и к всесторонней деятельности. Но ни одного из этих
свойств мы не находим в началах указанных философов. Ибо земля, которой не
досталась честь быть началом, очевидно, обладает свойствами,
противоположными свойствам указанных трех начал, так как подвижности огня и
свету, исходящему от него, она противопоставляет покой и тьму; разреженности
и мягкости воздуха она точно так же противопоставляет плотность и твердость,
а влажности и податливости воды она противопоставляет сухость, тугость и
шероховатость. Земля сама, кроме того, занимает центральное место, оттесняя
от центра остальные элементы. И даже если бы имелось лишь одно начало вещей,
то оно должно было бы иметь природу, безразлично склонную как к рождению
вещей, так и к их разрушению, ибо условием начала является в одинаковой мере
как то, что вещи в него возвращаются, так и то, что они из него порождаются.
Но и этого нет, ибо из указанных тел воздух и огонь, очевидно, не способны
доставлять материю для порождения вещей, хотя готовы принимать их
разрушение; вода же, напротив, способствует рождению, но, скорее, чужда и
враждебна разрушению или восстановлению, как в этом легко было бы убедиться,
если бы на некоторое время совершенно прекратились дожди. Мало того, само
гниение ни в коем случае не превращает вещи в простую и чистую воду. Но
величайшей ошибкой упомянутых нами философов является то, что они принимают
за начало нечто тленное и смертное, и именно эту ошибку они совершают, вводя
такое начало, которое покидает и отбрасывает свою природу, когда оно
переходит в производные явления.
Ведь, коль из граней своих что-нибудь, изменяясь, выходит,
Это тем самым есть смерть для того, чем оно было раньше[10].
Но нам придется более подробно развить этот аргумент при ближайшем
рассмотрении третьего направления, к которому наше изложение сейчас
подходит, а именно к тому, которое принимало несколько начал вещей. Это
направление на первый взгляд может показаться более солидным и
основательным, на деле же оно основывается на большом числе предрассудков.
Вот почему я намерен подвергнуть разбору представителей этого направления не
совокупно, а каждого в отдельности.
Из всех мыслителей, утверждавших, что имеется много начал, я оставляю в
стороне тех, которые считали число начал бесконечным, так как пункт о
бесконечности относится к мифу о Небе. Но среди древних философов Парменид
принимал два начала вещей — огонь и землю или небо и землю. Ибо он
утверждал, что солнце и звезды представляют собой истинный огонь, чистый и
светлый, а не выродившийся, как наш земной огонь, который подобен Вулкану,
сброшенному с неба и получившему увечье при падении. Все эти взгляды
Парменида в наше время возродил Телезио — человек способный и хорошо
знакомый с воззрениями перипатетиков (если они имеют какую-либо ценность),
которые он также обратил против них; но в своих собственных построениях он
путался и был сильнее в разрушении, чем в созидании. О взглядах самого
Парменида до нас дошли скудные и смутные сведения. Но основы сходной
концепции, кажется, правильно изложены в книге, написанной Плутархом и
посвященной первичному холоду. Источником для этой книги, по-видимому,
послужил какой-то древний трактат, существовавший в то время и до нас не
дошедший. Ибо книга Плутарха содержит немало мыслей, более остроумных и
более дельных, чем обычные высказывания этого автора. Эти взгляды, вероятно,
оказали свое влияние на Телезио, так что он их твердо усвоил и строго
придерживается их в своих комментариях к книге "О природе вещей". Взгляды
этого направления сводятся к следующему.
Первыми формами, первыми активными сущностями и поэтому и первыми
субстанциями являются тепло и холод. Но эти сущности, однако, бестелесны.
Они лишь имеют своей основой пассивную и потенциальную материю, которая
снабжает их телесной массой и одинаково восприимчива к обеим этим формам, но
сама совершенно неспособна к действию. Свет есть продукт тепла, но
рассеянного тепла, которое, увеличиваясь от скопления, становится сильным и
чувствительным. Темнота подобным же образом есть отсутствие и уничтожение
лучистой природы благодаря холоду. Разреженность и плотность как бы сотканы
теплом и холодом, которые являются их производителями и действующими
агентами, причем холод сгущает и уплотняет, а тепло разрежает и утончает. От
характера этой ткани зависит то или иное отношение тела к движению, а именно
его склонность или нерасположенность к движению: готовность и склонность у
тонких тел, косность и нерасположенность у плотных. Поэтому тепло путем
разрежения возбуждает и создает движение, холод же путем сгущения тормозит и
останавливает движение. В силу этого имеется четыре одинаково существенных и
связанных одна с другой природы, причем двух видов соответственно указанному
мной порядку (ибо источником являются тепло и холод, все же остальное --
следствия), так что все они неизменно сопровождают друг друга и неразделимы.
Эти природы суть тепло, свет, разреженность, подвижность, а, с другой
стороны, их четыре противоположности — холод, темнота, плотность,
неподвижность. Первая группа имеет свое местопребывание и седалище на небе,
на звездах, и в частности на солнце, вторая группа — на земле. Ибо
благодаря своему чрезвычайному и полному жару и благодаря максимальному
растяжению материи небо является наиболее горячим, светлым, разреженным и
подвижным; земля же, напротив, благодаря своему исключительному и
непрерывному холоду, а также благодаря крайнему сжатию материи является
наиболее холодной, наиболее темной, плотной, совершенно неподвижной и
исключающей всякое движение. Небесные же выси сохраняют свою природу цельной
и нерушимой, и, хотя они допускают некоторые взаимные различия, своей
отдаленностью они ограждены от возможности противоположного воздействия или
столкновения. Такое же постоянство существует в глубине или во внутренних
частях земли. И лишь на краях неба и земли близко подходят друг к другу и
сталкиваются противоположные тела, что ведет к взаимной борьбе между ними и
к взаимным воздействиям. Небо поэтому во всей своей массе и субстанции
горячо и совершенно свободно от противоположной природы, но это тепло
неравномерно распределено по всем частям неба, и некоторые части более,
другие менее горячи. Ибо в телах звезд жар более силен, в межзвездных
пространствах — менее. Мало того, среди самих звезд некоторые являются
более горячими, чем остальные, и обладают более ярким и более светлым огнем;
но ни противоположная природа холода, ни какая-либо степень ее сюда не могут
проникнуть, ибо небо допускает внутри себя лишь различия, но не
противоположности. Но вы не должны судить о цельном и самородном тепле или
огне небесных тел на основании обычного огня. Ибо наш огонь оторван от
родной почвы, неустойчив, окружен враждебными телами, беспомощен, нуждается
для своего сохранения в снабжении топливом и имеет преходящую природу, между
тем как на небе огонь находится на своем настоящем месте, огражденный от
возможности насилия со стороны какого-нибудь противоположного тела,
постоянен, сохраняется сам собой и при помощи однородных тел и совершает
свойственные ему действия свободно и без помехи. Небо также светло повсюду,
но разные его части не в одинаковой степени, ибо, ввиду того что среди
известных и исчисленных звезд имеются некоторые, видимые лишь при ясном
небе, и в Млечном Пути имеются скопления малых звезд, совокупность которых
образует нечто вроде белой цепочки, но которые в отдельности не различаются
как светлые тела, — ввиду этого нельзя сомневаться, что имеется много
невидимых для нас звезд. И в самом деле, универсум небес на всем своем
протяжении наделен светом, но этот свет не везде обладает таким сильным и
далеко отражающимся блеском и такими плотными и интенсивными лучами, чтобы
он мог пройти такое огромное расстояние и дойти до нашего зрения. Небо,
кроме того, состоит из тонкой и разреженной субстанции, в которой ничто не
нагромождено и не уплотнено насильственно, однако в некоторых частях материя
более растянута, в других — меньше. Мы находим, наконец, что небо имеет то
движение, которое подобает наиболее подвижным телам, именно кругообращение,
или вращательное движение. Ибо круговое движение не имеет предела и является
как бы самоцелью, между тем как движение по прямой линии имеет предел и
совершается для чего-то и как бы стремится к покою. Поэтому универсум небес
движется в круговом движении, и никакая его часть не свободна от этого
движения. Однако, подобно тому как существует неравенство между различными
частями неба в отношении тепла, света и разреженности, точно так же
наблюдается неравенство между ними и в отношении движения, причем это
неравенство является наиболее явным, ибо оно более всего привлекает
человеческое внимание, и более доступно наблюдению, и даже может быть
установлено путем вычислений. Движение обращения может различаться по
скорости и по направлению. В отношении скорости оно может быть быстрее и
медленнее; в отношении же направления оно происходит по совершенному кругу
или по спиралевидному, при котором движущееся тело не возвращается при
каждом обороте на прежнее место (так как спиральная линия состоит из прямой
линии и круга). Поэтому на небе имеют место как раз эти неравенства --
различие в быстроте и отклонения от точки отправления, или спиральность. Ибо
блуждающие звезды и планеты обладают неравной скоростью, а планеты явно
отклоняются от тропика к тропику; и, чем выше находятся небесные тела, тем
больше их скорость и тем более спирально направление их движения. В самом
деле, если мы возьмем явления просто и так, как мы их наблюдаем, и установим
одно естественное и простое суточное движение небесных тел, отвергнув при
этом тенденцию математики сводить движения к совершенным кругам и допуская
спиральную линию, если мы также сведем к одному те противоположные движения,
которые совершаются последовательно с востока на запад (каковое движение
называется движением перводвигателя) и с запада на восток (которое считают
специфическим движением планет), относя разницу во времени возвращения за
счет разности скорости, а разницу в положении по отношению к Зодиаку за счет
спиральных линий, — то ясно, что должно произойти то, что я сказал, а
именно что Луна, например, которая является наиболее низкой из всех планет,
должна двигаться медленнее всех и по наиболее редким и наиболее открытым
спиралям. Таковы, по-видимому, взгляды представителей этого направления
относительно природы той части неба, которая (по причине своей отдаленности
от противоположных тел) является прочной и постоянной. Но сохранил ли
Телезио прежние пределы и представлял ли он себе, что такова природа всего,
что находится над луной, как и самой луны, или он полагал, что враждебная
сила может подняться выше, — этого он ясно не говорит. Но о земле (которая
является сферой и седалищем противоположных тел) он точно так же утверждает,
что большая часть ее остается незатронутой и непоколебленной и огражденной
от проникновения небесных тел. Но какова природа этой части, об этом,
говорит он, нечего спрашивать. Достаточно представлять ее себе наделенной
четырьмя свойствами, а именно холодом, темнотой, плотностью и покоем, но
наделенной ими в абсолютной и никак не меньшей степени. Часть же земли,
лежащую у поверхности и представляющую как бы земную кору или оболочку,
Телезио предназначает для рождения вещей. Он предполагает, что все
сколько-нибудь известные нам предметы, даже наиболее тяжелые и твердые, и
те, которые лежат глубже всего в земле, как металлы, камни, море, — все это
состоит из земли, несколько измененной и обработанной жаром неба и уже
получившей некоторую теплоту, излучение, тонкость и подвижность, коротко
говоря, из земли, участвующей уже в промежуточной природе между Солнцем и
чистой землей. Отсюда поэтому следует, что сама чистая земля находится ниже
глубочайших глубин моря, ниже глубочайших руд и всех производных предметов и
что между этой чистой землей и Луной или еще выше должна быть расположена
какая-то промежуточная природа, образованная путем уравновешивания и
преломления неба и земли.
Таким образом, достаточно укрепив содержимое обоих царств, Телезио
переходит к набегу и войне, ибо он предполагает, что в областях,
расположенных между отдаленнейшими частями неба и глубочайшими частями
земли, происходят все мятежи, конфликты и пертурбации, подобно тому как мы
видим в государствах, что их пограничные области опустошаются нашествиями и
войнами, в то время как их внутренние провинции наслаждаются нерушимым
миром. Ведь указанные природы вместе с их конкретами имеют стремление и
обладают способностью к постоянному рождению, и размножению, и
распространению по всем направлениям, а также к овладению всей массой
материи, к взаимным нападениям и набегам, к взаимному вытеснению и изгнанию
друг друга с их собственных мест, с тем чтобы занять самим эти места; мало
того, они обладают способностью замечать и усваивать силу и действия другой
природы так же хорошо, как свои собственные, и благодаря этому усвоению
двигаться и приспособляться. И эта борьба производит все разнообразие
существующего, все действия и качества. Однако в некоторых местах он как
будто приписывает (хотя и нерешительно и мимоходом) материи некоторые
собственные качества: во-первых, что она не увеличивается и не уменьшается
от действия на нее форм и активных начал, сохраняя всегда свою общую сумму;
во-вторых, что ей свойственно движение тяжести или падения; и он что-то
также говорит о черноте материи. Но одно он говорит ясно, а именно что тепло
и холод при одинаковой интенсивности и одинаковом количестве действуют с
меньшей силой на разреженную и растянутую материю, чем на плотную и
компактную, ибо они заполняют объем материи, а не собственный объем. Но
Телезио идет дальше в своих предположениях и объяснениях насчет того, каким
образом эти распри и борьба могут привести к такому плодотворному рождению.
Он начинает с обеспечения безопасности Земли как низшего начала и показывает
причину, почему она не была давно разрушена и поглощена Солнцем и почему это
с ней никогда не может случиться. Как первое и главное основание он приводит
неизмеримое расстояние Земли от неподвижных звезд и весьма большое
расстояние от Солнца — расстояние, более или менее хорошо измеримое. Второе
основание — это отклонение лучей Солнца от перпендикуляра по отношению ко
многим частям Земли, иными словами, то обстоятельство, что над большей
частью Земли Солнце никогда не стоит вертикально, или что лучи его не падают
на эту часть перпендикулярно, так что оно никогда не действует на весь
земной шар с большой силой жара. Третьим основанием является склонение
Солнца по отношению к тем же частям земли при прохождении его через Зодиак,
тепло вследствие чего, какова бы ни была его сила, увеличивается не
непрерывно, а через большие промежутки. Четвертым основанием является
скорость Солнца в его суточном движении, когда оно проходит такой огромный
круг в столь короткое время, вследствие чего тепло нигде ни на минуту не
задерживается. Пятым основанием является наличие непрерывного ряда тел между
Солнцем и Землей, вследствие чего Солнце не через пустоты направляет
неистощаемый запас тепла, а через множество противодействующих ему тел,
борьба с которыми необычайно ослабляет его, и это тем сильнее сказывается
благодаря тому, что, чем дальше оно идет и чем слабее оно становится, тем
более упорными бывают те тела, с которыми оно сталкивается, а больше всего
оно ослабляется при приближении к поверхности Земли, где оно сталкивается не
только с сопротивлением, но и с прямым противодействием.
Процесс изменения рисуется Телезио в следующем виде. Между
противоположными природами происходит, как он полагает, непримиримая и
ожесточенная война. Указанные противоположные природы не сходятся ни в одном
пункте и не сосуществуют рядом ни в чем третьем, за исключением пассивной
материи. Каждая природа поэтому стремится и делает усилия к тому, чтобы
совершенно разрушить другую и наложить на материю свой собственный
отпечаток, и формировать ее по своему образу и подобию. Так что Солнце (как
Телезио это ясно и часто говорит) определенно стремится превратить Землю в
Солнце, а Земля в свою очередь стремится превратить Солнце в Землю. Это,
однако, не мешает тому, чтобы все вещи происходили в определенном порядке, в
определенное время и в надлежащей мере, а также тому, чтобы всякое действие
имело надлежащее течение — начало, развитие, расцвет, увядание и
прекращение. Но это обусловлено не какими-нибудь законами союза, или
согласия, а исключительно недостатком силы. Ибо всякое увеличение или
уменьшение в свойствах и действиях проистекает не от регулирования усилия
(которое стремится всецело овладеть своим объектом), а от противодействия и
сдерживающей силы противоположной природы. Разнообразие, множественность,
как и усложнение действия, должны всецело зависеть от одного из трех
факторов, именно от силы тепла, характера материи или от способа действия.
Эти три фактора тем не менее взаимно связаны между собой и обусловливают
друг друга.
Само тепло различается в отношении силы, изобилия, продолжительности,
среды и последовательности. Последовательность в свою очередь различна во
многих отношениях в зависимости от того, является ли она приближением или
удалением, иными словами, усилением или ослаблением, бывает ли приращение
внезапным или постепенным, происходит ли возвращение или повторение через
длительные или короткие промежутки времени и тому подобные случаи. Итак,
тепло бывает самым разнообразным в отношении силы и природы. Оно может быть
более и менее чистым относительно своего первоисточника, именно Солнца. Да и
не всякое тепло содействует другому теплу. Напротив того, когда две теплоты
различаются между собой на много градусов, то одна из них убивает и
разрушает другую точно так же, как это делает холод. Ибо каждая теплота
имеет свои собственные действия и оказывает сопротивление действиям других.
По отношению к более сильным теплотам более слабые теплоты являются, таким
образом, в изображении Телезио, предателями и перебежчиками, состоящими в
заговоре с холодом. Вот почему то слабое тепло, которое пребывает в воде,
совершенно разрушает тот живой жар, который пребывает и вибрирует в огне,
точно так же как неестественный жар гноя в человеческом организме тушит и
гасит его естественный жар. Факт различий в количествах тепла слишком
очевиден, чтобы он нуждался в доказательстве, ибо один или два горящих угля
не дают такого тепла, как целая куча. Ведь эффект увеличения количества
тепла наиболее замечательным образом обнаруживается в увеличении солнечного
жара через отражение солнечных лучей, ибо число лучей удваивается при
простом и умножается при разнообразном отражении. Но к умножению количества
тепла следует присоединить также и сочетание источников тепла, что также
лучше всего показывается на примере склонения и прямого падения лучей, а
именно: чем ближе сходятся прямые и отраженные лучи и чем острее угол,
который они образуют между собой, тем значительнее сила выделяемого ими
тепла. Мало того, само Солнце испускает большее тепло, когда оно находится
среди более мощных и сильных огней неподвижных звезд — созвездий Льва, Пса
и Девы. Но особенно очевидно огромное значение продолжительности жара, ибо
все естественные силы требуют времени: некоторое время им требуется, чтобы
вступить в действие, а еще более продолжительное — для полного развития
своей силы. Поэтому продолжительность тепла превращает равное тепло в
прогрессирующее и неравное, так как предыдущее и последующее тепло
объединяются. И это особенно ясно сказывается в том факте, что осенняя жара
бывает сильнее, чем летняя, и что летний зной после полудня бывает сильнее
полуденного. Точно так же слабость тепла в более холодных странах иногда
возмещается более длинными и продолжительными летними днями. Однако самой
изумительной является сила среды в проведении тепла, ибо благодаря ей
необычайно варьирует температура времен года, и с несказанной изменчивостью
она иногда бывает холодной летом и теплой зимой, между тем как солнце
неизменно и регулярно держится одного и того же направления и сохраняет то
же расстояние от земли. Зерновые посевы и виноград точно так же зреют
быстрее при южном ветре и облачном небе. И всякое расположение и проявление
неба в соответствии со сменами времен года, иногда пагубное и вредное,
иногда полезное и благоприятное, имеют в этом свою причину и свое начало, а
именно в разнообразии состава воздушной среды, которая накапливает различные
предрасположения из самой смены и изменчивости погоды, быть может, в
результате длительного времени. Но последовательность видов тепла и порядок,
в котором теплота следует за теплотой, обусловлены разнообразными причинами
и имеют огромное значение. Ибо Солнце не могло бы вызвать столь
многочисленное и столь плодотворное размножение, если бы его положению во
время движения по отношению к Земле и ее частям не были свойственны великое
разнообразие и изменчивость. Ибо Солнце движется по кругу и быстро и под
наклонным углом по отношению к Земле, и оно само меняется, так что оно то
отсутствует, то присутствует, то бывает ближе, то дальше, то более
перпендикулярно, то под более острым углом, то возвращаясь медленно, то
быстро, и никогда ни на один момент тепло не выделяется из Солнца
непрерывно, и нигде (разве только в тропиках) это тепло не восстанавливается
через короткий промежуток, так что такая изменчивость производителя
прекрасно гармонирует с таким разнообразием произведенных вещей. К этому
надо прибавить крайнее разнообразие природы среды, или проводника тепла. Все
остальное, что было сказано о неравенство и степенях одного вида тепла,
может быть применено к изменениям последовательности в различных видах
тепла. Поэтому Аристотель не без основания приписывал рождение и разрушение
вещей блуждающему пути Солнца как их действующей причине. Однако он погубил
эту правильную концепцию своей страстью устанавливать законы и действовать
как судья над природой и вообще различать и связывать вещи по своему
произволу. Ибо должно было бы приписывать рождение и уничтожение (которое
никогда не бывает простым лишением, а всегда имеет своим следствием рождение
чего-то другого) неравенству жара Солнца в целом, т. е. его продвижению и
отступлению, вместе взятым, а не раздельно, именно рождение — продвижению,
а уничтожение — отступлению, как это нелепо делает Аристотель, почти не
возвышаясь в данном случае над мнением толпы. И если кому-нибудь покажется
странным, что рождение вещей приписывается нами действию Солнца, после того
как мы выставили положение и высказали предположение, что Солнце есть огонь,
между тем как огонь ничего не производит, то это легко опровергнуть. Ибо
представление о различии между теплом, исходящим от Солнца, и огнем есть
простая фантазия. В самом деле, имеется бесконечный ряд явлений, в которых
действие Солнца сходно с действием огня, так, например, при созревании
плодов, при сохранении в холодных климатах нежных растений, растущих обычно
под теплым небом, при высиживании яиц, при очищении урина (ибо я объединяю в
одно жар солнца и животную теплоту), при оживлении мелких животных,
закоченевших от холода, при выделении росы и пара и тому подобных явлениях.
Тем не менее наш огонь плохо играет свою роль и не может идти ни в какое
сравнение с действием Солнца, ибо тепло Солнца обладает тремя свойствами,
которые едва ли может проявить обычный огонь. Прежде всего в силу
отдаленности Солнца его тепло и слабее, и приятнее. Но это, однако, является
свойством, которое может быть воспроизведено искусственно, ибо степень тепла
Солнца скорее неизвестна, чем невоспроизводима. Во-вторых, проходя и
двигаясь через столь многие и столь различные среды, оно заимствует и
приобретает некоторую разнообразную и творческую силу. Но важнее всего та
регулярность, с которой солнечное тепло возрастает и уменьшается,
продвигается и отступает, никогда не протекая порывисто или стремительно.
Последние два свойства никогда не могут быть воспроизведены огнем, хотя
разумные и хорошо рассчитанные усилия могут в этом отношении многое сделать.
Таковы взгляды Телезио относительно разнообразия тепла.
Между тем о холоде, т. е. о противоположном начале, и о его
распределении он едва упоминает, быть может думая, что своим рассуждением о
характере материи (к которому мы теперь переходим как ко второму вопросу) он
достаточно осветил этот вопрос. Но ему не следовало бы так поступать, ибо мы
видим, что холод для него ни в какой мере не есть отсутствие тепла, а вполне
активное начало, как бы соперник и конкурент тепла. А то, что он говорит о
характере материи, имеет целью показать, как материя подвергается действию
тепла, как она обрабатывается им и претерпевает через него преобразования,
но о холоде он при этом не упомянул и не подумал. Однако он мог бы сказать о
холоде что-нибудь вроде следующего (ибо мы хотели бы обращаться с открытиями
других с полным доверием и благожелательностью). Неподвижное и неизменное
положение холода вполне соответствует подвижной и изменчивой структуре
тепла, как наковальня соответствует молоту. Ибо, если бы оба начала были
подвержены разнообразию и изменениям, они, несомненно, производили бы лишь
скоропреходящие предметы и явления. Огромные пространства тепла (именно
небеса), кроме того, несколько уравновешиваются компактной природой Земли и
ее окружения, так как дело не в пространстве, а в количестве материи в
пространстве. Однако что касается холода и его свойств и пропорций, то лучше
всего обойти это молчанием или коснуться лишь в нескольких словах, так как
на основании опыта нельзя об этом сказать ничего достоверного и хорошо
обоснованного. Ведь для выяснения природы тепла мы имеем обычный огонь как
бы в качестве заместителя Солнца. А для холода Земли нет заместителя,
который находился бы в распоряжении человека и с которым можно было бы
экспериментировать. Ибо те ужасные, суровые холода, которые в зимнее время и
в наиболее холодных странах выдыхают в воздух земной шар и его окружение,
являются лишь теплыми воздушными течениями и теплыми ваннами по сравнению с
природой первоначального холода, запертого в недрах Земли. Дело обстоит так,
что тот холод, о котором люди имеют представление и которым они могут
управлять, представляет собой на одном полюсе нечто подобное тому, что было
бы на противоположном полюсе, если бы люди не знали другого тепла, кроме
тепла, выделяемого Солнцем в летнее время и в жарких странах; это тепло по
сравнению с огнем растопленной печи может считаться холодом.
Чтобы, однако, не задерживаться долее на предположениях и догадках,
послушаем сначала, что говорит Телезио о характере материи, на которую
действует тепло и которая обладает способностью продвигать, тормозить и
изменять это действие тепла. Сюда относятся четыре отличительных
особенности. Первое отличие зависит от того, имелось ли до этого тепло или
нет. Второе — от обилия или недостатка материи. Третье — от степени ее
подготовленности. Четвертое — от замкнутого или открытого положения того
тела, на которое оказывается действие.
Что касается первого отличия, Телезио предполагает, что во всех
известных реальных сущностях содержится некоторое скрытое тепло, которое,
правда, не ощущается при прикосновении, но которое соединяется с новым или
добавочным теплом. Мало того, это скрытое тепло возбуждается тем пришлым
теплом и получает от него импульс к совершению свойственных ему действий в
собственной сфере. Ясным доказательством этого, говорит он, служит тот
общеизвестный факт, что нет ни одного предмета, будь это металл, камень,
вода или воздух, который не становился бы теплым от прикосновения или даже
от приближения огня или горячего тела, — факт, который, может быть, не имел
бы места, если бы не было некоторого первоначального и скрытого тепла,
подготовившего почву для нового и явного тепла. Точно так же и большее или
меньшее в этом отношении, т. е. большая или меньшая готовность воспринять
тепло, наблюдаемая в реальных существах, соответствует мере первоначального
тепла. Ибо воздух нагревается от небольшого количества тепла, такого,
которое в воде даже не ощущалось бы. Вода точно так же нагревается быстрее
металла, камня или стекла. Ибо хотя и верно то, что некоторые из этих
предметов, как, например, металл и камень, нагреваются по видимости быстрее
воды, но это бывает лишь на поверхности, а не во внутренних частях тела. Ибо
в твердых телах существует менее свободное сообщение между частями, чем в
жидких телах. Поэтому внешняя часть металла нагревается быстрее внешней
части воды, но тело металла в целом нагревается медленнее тела воды.
Второе отличие — сконцентрированность и растянутость материи. Ибо если
материя сжата, то силы тепла более сконцентрированы и благодаря концентрации
увеличены и напряжены; если же материя, наоборот, свободна, то силы более
рассеяны и благодаря этому уменьшены и ослаблены. Вот почему жар
раскаленного металла сильнее жара кипятка и сильнее даже жара пламени, разве
только то, что пламя в тонкое тело легче входит. Ибо пламя горящих углей и
горящего дерева не очень страшно, если оно только не раздувается так, чтобы
движение помогло ему проникнуть в тело; мало того, некоторые виды огня
(вроде, например, пламени винного спирта, особенно если оно в небольшом
количестве и рассеяно) обладают таким умеренным теплом, что такой огонь
почти можно трогать руками.
Третье различие, связанное с подготовленностью материи, многообразно,
ибо Телезио приводит семь степеней подготовленности[11], из которых
первая есть гибкость, или то свойство материи, которое заставляет тело
несколько уступать большой силе и подвергаться сжатию и особенно растяжению,
— одним словом, то свойство, которое делает тело эластичным, или
податливым. Вторая степень есть мягкость, когда не требуется большой силы, а
достаточно маленького толчка или прикосновения, чтобы тело уступило без
всякого видимого сопротивления. Третья степень — клейкость, или липкость,
представляющая собой в некотором роде начальную стадию жидкости. Ибо клейкое
тело начинает течь и растягиваться от прикосновения или связи с другим телом
и не является строго ограниченным в себе самом, хотя оно не течет
самопроизвольно и по собственному побуждению; и между тем как жидкое тело
следует за самим собой, клейкое тело следует, скорее, за чем-то другим.
Четвертая степень есть само состояние жидкости, когда тело, как бы
причастное внутреннему духу, легко обращается в движение и движется
самопроизвольно, но с трудом ограничивается и останавливается. Пятая степень
есть пар, когда тело разрежено до неосязаемости, так что оно еще более легко
и подвижно — течет, волнуется и колеблется. Шестая степень есть газ,
представляющий собой род пара, более сгущенного и зрелого и готового принять
природу огня. Седьмая степень есть сам воздух, который, по уверению Телезио,
наделен собственным природным теплом, притом значительным и сильным, ибо
даже в самых холодных местах воздух никогда не замерзает. Другим явным
доказательством того, что воздух обладает собственным теплом, является тот
факт, что всякий запертый воздух, отделенный от мирового воздуха и
предоставленный самому себе, явно выделяет теплоту, как мы наблюдаем это на
шерсти и волокнистых материях. Мы задыхаемся также в тесных и замкнутых
помещениях, что происходит от тепла. Причина всех указанных явлений
заключается в том, что, когда воздух заперт, он начинает выявлять свою
природу, между тем как в открытом помещении он через дверь охлаждается тем
холодом, который непрерывно выделяет земной шар. Мало того, наш обычный
воздух обладает в малой мере некоторыми качествами небесных тел, так как он
содержит в себе некоторый свет, о чем свидетельствует зрение животных,
обладающих способностью видеть ночью и в темных местах. Таков, по Телезио,
порядок свойств материи, и именно в промежуточных телах, ибо крайние тела,
именно твердые и негибкие, — на одной стороне, самый огонь — на другой
стороне, как крайние пределы того, что лежит между ними, не принимаются им
во внимание.
Но кроме этих простых градаций Телезио находит огромное разнообразие в
характере материи в зависимости от однородности и неоднородности тела. Ибо
различные части материи, соединенные в одно тело, могут или одинаково
относиться к какой-нибудь из упомянутых выше градаций, или к различным
градациям по-разному. Отсюда возникает величайшее разнообразие в действиях
тепла. Поэтому четвертое различие необходимо зависит от природы, а также от
положения тела, подвергающегося действию тепла, а именно от того, замкнуто
ли оно, пористо или открыто. Ибо, когда тепло действует на открытое тело,
оно действует в последовательном порядке на каждую часть, ослабляя и
одновременно вытягивая и отделяя ее. Когда же оно действует на замкнутую и
компактную природу, оно действует на целое и на массу, причем тепло при этом
условии нисколько не теряется; напротив, старое тепло соединяется с новым
для совместного действия. Следствием этого являются более сильные, более
глубокие и более совершенные изменения и преобразования. Однако об этом мы
скажем подробнее вскоре, когда будем говорить о способе действия.
Пока же Телезио, неизменно запутываясь, силится объяснить нам, как
произошел разрыв между его первоначально неотделимыми друг от друга
качествами, а именно между теплом, светом, разреженностью и подвижностью, а
также между четырьмя противоположными качествами, — разрыв, который
фактически имеет место в телах. Ибо мы наблюдаем, что некоторые тела бывают
горячими или чрезвычайно приспособленными для тепла и одновременно
чрезвычайно плотными, неподвижными и темными, другие же бывают разреженными,
подвижными, светлыми или белыми, однако холодными. То же самое повторяется с
другими качествами, а именно что какое-нибудь одно из них пребывает в теле,
между тем как остальные качества этого тела с ним не согласуются; с другой
стороны, иные участвуют в двух из этих природ без других двух. В результате
мы имеем огромное разнообразие сочетаний и комбинаций. В этой части Телезио
не очень удачно выпутывается из своих затруднений и ведет себя так, как
ведут себя его противники, которые, составив себе мнение до ознакомления с
вопросом, при переходе к частностям насилуют свой собственный ум и реальную
природу, и безжалостно искажают и извращают и то и другое, и тем не менее
шествуют уверенно и (если им верить) победоносно и тем или другим путем
ухитряются еще привести многое в свое оправдание. В конце своего рассуждения
Телезио, однако, в отчаянии отказывается от своей попытки объяснения и
ограничивается пожеланиями, говоря, что, хотя можно грубо и суммарно
установить и определить силу и количество тепла, и предрасположенность
материи, тем не менее установление их точных отношений, а также детальное
выяснение их способов действия превышают возможности человеческого познания.
Впрочем, дело, по его мнению, обстоит так, что (если можно говорить, что из
двух невозможностей одна меньше, чем другая) разнообразие свойств материи
может быть лучше определено, чем сила и степени тепла, и тем не менее именно
в этих последних (если бы нам дано было проникнуть в них) кроется предел и
кульминация человеческого знания и могущества. Однако, признавшись в своем
отчаянном положении, Телезио тем не менее не прекращает своих обетов и
молитв. Ибо он говорит: "Далее, нельзя спрашивать о том, какое тепло и
сколько, т. е. какая сила его и какое количество, может превратить какую
именно часть земли или какие реальные существа и во что, так как это, как
мне кажется, недоступно человеческому познанию. Ибо как можно, так сказать,
делить по степеням силу тепла или само тепло, или иметь ясное представление
о массе и количестве материи, в которую это тепло влито, или приурочить к
определенной силе и определенному количеству тепла определенное количество и
качество и определенные действия материи, или, наоборот, к определенному
количеству и определенным действиям материи определенное количество тепла?
Если бы люди, имеющие досуг и обладающие более ясным умом и всеми
средствами, необходимыми для спокойного исследования природы вещей, могли бы
найти решение всех этих вопросов, то такие люди не только оказались бы
всезнающими, но и почти всемогущими"[12]. Здесь Телезио поступает
несколько более честно, чем его противники, обычно объявляющие абсолютно
недоступным для всякого искусства все то, что им самим не удалось достигнуть
с помощью их искусства, ибо в этом случае они сами и вершат, и судят.
Нам еще остается рассмотреть третье положение Телезио, именно о способе
действия (subactio). Здесь Телезио устанавливает три положения. Первое --
то, которого я уже раньше мимоходом коснулся, а именно что нельзя установить
никаких признаков (как это делает учение перипатетиков), по которым вещи как
бы находились в согласии между собой и действовали бы сообща. Ибо всякое
рождение естественного тела, а следовательно, и всякое изменение в нем
совершаются путем победы и господства одного фактора над другим, а не путем
союза и соглашения между ними, и это положение не ново, ибо уже Аристотель
замечает относительно учения Эмпедокла[13], что хотя Эмпедокл
установил в качестве активных начал вещей раздор и дружбу, однако в своих
объяснениях причин он обычно использует раздор, как бы зачеркивая другое
начало. Второе положение заключается в том, что тепло своим собственным
действием непрерывно превращает сущее в жидкость и что ни сухость не связана
с теплом, ни влажность — с холодом. Ибо утончать означает то же, что
обращать в жидкость, и все, что является наиболее разреженным, является
одновременно и наиболее жидким, понимая под жидкостью то, что податливо, что
распадается на части и снова восстанавливается с наибольшей легкостью и с
большим трудом может быть ограничено и удержано в определенных пределах.
Всеми этими качествами обладает в большей степени огонь, чем воздух, который
перипатетики считали наиболее жидким. Поэтому тепло всегда притягивает,
пополняет, расширяет и рождает влагу; наоборот, благодаря холоду все
ссыхается, сращивается и твердеет. И тут же замечает, что Аристотель
обнаруживает недостаток наблюдательности и недостаток последовательности, а
также деспотизм и своеволие в отношении опыта, так как он связывает тепло с
сухостью. Ибо если тепло иногда и сушит предметы, то это случайное явление,
а именно: в теле, состоящем из разнородных частей, из которых некоторые
более грубы, а другие более тонки, тепло притягивает и заставляет истекать
более тонкую часть, в силу чего грубая часть больше уплотняется и
стягивается, и тем не менее если эту грубую часть подвергнуть действию более
сильного тепла, то она сама превратится в жидкость, что хорошо явствует из
примера кирпичей. Ибо в первую очередь умеренное тепло заставляет глину
благодаря испарению наиболее ее тонкой части превратиться в кирпич, но более
сильное тепло расплавляет эту кирпичную субстанцию в стекло. Эти два
положения могут быть рассматриваемы как опровержение заблуждений. Третье же
положение ясно утверждает, мало того, точно различает способы действия. Эти
способы бывают двоякого рода — отталкивание и превращение, причем каждый из
этих способов осуществляется в зависимости от силы тепла и
предрасположенности материи. И тут, по-видимому, могут быть установлены два
закона. Первый закон заключается в том, что когда тепло и холод сталкиваются
в больших количествах и как бы регулярными армиями, то происходит
отталкивание. Ибо предметы выбиваются тогда, точно армии, из их позиций и
изгоняются с их мест. Но если сталкиваются небольшие количества, тогда
происходит превращение[14], ибо сущности в этом случае разрушаются
и, скорее, меняют свою природу, чем свое место. Примечательный и яркий
пример этого мы наблюдаем в верхних областях воздуха, в которых холоднее,
чем на Земле, несмотря на то что они расположены ближе к Солнцу. Ибо в
местах, расположенных ближе к источнику тепла, это тепло, сосредоточив все
свои силы, отталкивает и сбрасывает всю силу поднявшегося с Земли холода,
препятствуя его приближению; и возможно, что по аналогичной же причине в
глубинах Земли теплота интенсивнее, чем на ее поверхности, ибо по мере
приближения к месту источника холода холод, собравшись с силами, с большой
стремительностью отбрасывает и прогоняет тепло, а частью обращает в свою
пользу. Второй закон заключается в том, что в открытом месте действует
отталкивание, в замкнутом — преобразование. Лучшим доказательством этого
является тот факт, что в закрытых сосудах, в которых разреженное тело
(которое мы обыкновенно называем спиртом) не находит выхода, совершаются
глубокие и радикальные преобразования и брожения в телах. Но то же самое
происходит в телах, которые в силу сжатости своих частей сами представляют
собой как бы закрытый сосуд. Таковы взгляды Телезио, а может быть, и
Парменида относительно начал вещей, за исключением того, что Телезио
прибавил кое-что свое относительно пассивной материи, будучи введен в этом
отношении в заблуждение мнениями перипатетиков.
То, что говорит Телезио, было бы естественно для человека, удаленного
от природы вместе со всеми механическими искусствами, которые пытают
(vexant) материю, и просто наблюдающего строение мира. Ибо его философия
представляется чем-то вроде пасторальной философия, наблюдающей мир спокойно
и благодушно. О системе мира он говорит достаточно хорошо, но о началах — в
высшей степени неудачно. Мало того, в самой его системе имеется большое
недоразумение, а именно: он конструирует такую систему, которая может
казаться вечной, не предполагая хаоса или каких-либо изменений в великом
схематизме. Ибо всякая философия — будь то философия Телезио, или
перипатетиков, или любая другая, которая строит в этом духе систему мира,
настолько уравновешенную и прочную, что может быть отброшена мысль о ее
возникновении из хаоса, — всякая такая философия кажется легковесной и
является плодом душевной ограниченности. В самом деле, тот, кто
философствует в соответствии с чувственным опытом, будет утверждать вечность
материи, но отрицать вечность мира (как мы его созерцаем); и таково было
воззрение как древней мудрости, так и того мыслителя, который наиболее
близко подошел к ней, именно Демокрита. О том же свидетельствует и Священное
писание, с той лишь разницей, что последние представляют и материю как
созданную Богом, первые же считают ее существующей изначально. Ибо в
отношении этого вопроса имеются, очевидно, три положения, о которых мы знаем
на основании веры. Во-первых, что материя создана из ничего. Во-вторых, что
образование системы мира произошло по слову Всемогущего, а не так, что будто
материя сама развилась из хаоса д...
