Фрэнсис Бэкон. Великое восстановление наук. Новый Органон
страница №6
...помянули в первом сборе плодов для тепла. Мы ихназываем также проблесками или освобожденными и преобладающими примерами.
Это те примеры, которые показывают исследуемую природу обнаженной и
самостоятельной, а также в ее возвышении или высшей степени ее могущества,
т. е. ставшей независимой и освобожденной от препятствий или по крайней мере
господствующей над ними силой своих свойств и подавляющей и сдерживающей их.
Ибо если каждое тело принимает формы многих природ в конкретном сочетании,
то одна форма укрощает, подавляет, ослабляет и связывает другую. Поэтому
отдельные формы затемняются. Однако встречаются некоторые предметы, где
исследуемая природа преимущественно перед другими пребывает в своей силе --
или по причине отсутствия препятствий, или по причине преобладания ее
свойств. Примеры этого рода для формы более всего показательны. Однако и
этими примерами надо пользоваться с осторожностью, сдерживая стремительность
разума. Ибо все то, что выставляет форму на вид и как бы подталкивает ее
навстречу разуму, должно быть взято под подозрение и проверено строгим и
тщательным исключением.
Например, пусть исследуется природа тепла. Указующий пример
распространяющегося движения, которое (как сказано выше) представляет собой
преимущественную часть формы тепла, есть воздушное измерительное стекло. Ибо
пламя хотя и явно обнаруживает распространение, однако вследствие
мгновенного угасания не показывает увеличения в распространении. Кипящая же
вода не столь хорошо показывает распространение воды в своем теле по причине
легкого перехода воды в пар и воздух. Раскаленное железо и тому подобное не
только не показывает увеличения распространения, но, наоборот, само
распространение вследствие подавления и отражения испарений плотными и
грубыми частями тела (которые укрощают и обуздывают распространение)
становится совершенно незаметным для чувства. Измерительное же стекло ясно
указывает заметное, увеличивающееся, продолжительное и непреходящее
распространение воздуха.
Далее, пусть, например, исследуется природа тяжести. Указующий пример
тяжести есть ртуть, ибо она своим весом намного превосходит все, за
исключением золота, которое немного тяжелее ее[95]. Но ртуть
--более ценный пример для указания формы тяжести, чем золото, ибо золото
твердо и устойчиво, что, очевидно, связано с плотностью, а ртуть жидка и
переполнена духом и все же во много раз превосходит тяжестью алмаз и те
тела, которые считаются наиболее твердыми. Это указывает, что форма тяжелого
или весомого зависит только от количества материи, а не от плотности
соединения.
XXV
На четвертое место среди преимущественных примеров поставим скрытные
примеры, которые мы также называем сумеречными примерами. Они как бы
противоположны указующим примерам, ибо они выставляют исследуемую природу в
ее низшей силе, как бы в пеленках и зачатках и как бы совершающую первую
попытку, скрытую и подчиненную противной ей природой. Примеры этого рода
имеют большое значение для открытия форм, ибо, подобно тому как указующие
легко ведут к отличиям, скрытные превосходно ведут к родам, т. е. к тем
общим природам, по отношению к которым исследуемые природы суть не что иное,
как ограничения.
Например, пусть исследуется природа твердости, или природа того, что в
себе ограничено, противоположность чему есть жидкое, или текучее. Скрытные
примеры — это те, которые представляют некоторую слабую или низшую степень
твердости в текучем. Таков, например, водяной пузырь, который есть как бы
твердая и ограниченная пленка, сделанная из тела воды. Сходны с этим и
капли, которые, если есть запас воды, текут нитью настолько тонкой, чтобы
вода не разрывалась, но, если нет воды в количестве, достаточном для того,
чтобы она могла течь, вода падает круглыми каплями, которые наилучшим
образом предохраняют ее от утраты непрерывности. Но в тот самый миг, когда
прекращается нить воды и начинается ее падение каплями, вода сама делает
скачок вверх для избежания разрыва. Даже и у металлов, которые при плавке
жидки, но более вязки, разжиженные капли часто отодвигаются вверх и так
держатся. Нечто подобное наблюдается в примере зеркал, которые дети часто
устраивают из тростинки с помощью слюны, где также видна устойчивая пленка
воды. Но еще лучше это обнаруживается в другой детской игре, когда берут
воду и, сделав ее несколько более вязкой посредством мыла, дуют в нее через
пустую тростинку, пока из воды не образуется как бы целый замок пузырей.
Введенный воздух придает воде такую плотность, что она выдерживает некоторое
давление, не разрываясь. Но лучше всего это замечается в пене и в снеге,
которые приобретают такую плотность, что их почти можно резать, хотя они и
представляют собой тела, образованные из воздуха и воды, а то и другое --
текучие тела. Все это ясно указывает, что жидкое и твердое суть только
ходячие и опирающиеся на чувство понятия; на деле же всем телам присуще
стремление избежать разрыва. В однородных телах (каковыми являются жидкости)
оно слабо и шатко, а в сложных и разнородных телах оно более живо и сильно,
потому что прибавление разнородного связывает тело, а введение однородного
его распускает и ослабляет.
Пусть, например, подобным же образом исследуется притяжение, или
схождение, тел. Наиболее замечательный указующий пример для его формы есть
магнит. Противоположная же притяжению природа есть отсутствие притяжения,
хотя бы и между подобными. Так, железо не притягивает железо, подобно тому
как свинец не притягивает свинец, дерево — дерево, вода — воду. Скрытный
же пример есть магнит, оснащенный железом или, лучше сказать, железо,
оснащенное магнитом. Ибо в природе так обстоит, что оснащенный магнит
притягивает железо на расстоянии не сильнее, чем неоснащенный магнит. Но
если железо приближается настолько, что прикасается к железу неоснащенного
магнита, то оснащенный магнит выдерживает много больший груз железа, чем
магнит простой и неоснащенный, вследствие подобия вещества железа в
отношении к железу. Это действие было совершенно скрытым и потаенным в
железе, пока не был приложен магнит. Итак, очевидно, что форма схождения
есть нечто такое, что в магните жизненно и сильно, а в железе слабо и
скрыто. Замечено также, что небольшие деревянные стрелы без железного
наконечника, выброшенные из больших орудий, проникают глубже в деревянный
материал (как, например, борта кораблей и тому подобное), чем те же самые
стрелы, снабженные железным острием, — вследствие подобия вещества одного
дерева с другим, хотя это было ранее в дереве скрыто. Точно так же хотя в
цельных телах и не видно, чтобы воздух притягивал воздух, а вода --воду,
однако пузырь, приближенный к другому пузырю, разлагается легче, чем если бы
этот другой пузырь отсутствовал: происходит это вследствие стремления к
схождению воды с водой и воздуха с воздухом. Скрытые примеры этого рода
(которые, как сказано, имеют величайшее применение) более всего
обнаруживаются в малых и тонких частях тела, ибо большие массы вещей следуют
за более общими формами, как это будет показано в своем месте.
XXVI
На пятое место среди преимущественных примеров мы поставим
конститутивные примеры, которые мы также называем примерами
связки[96]. Это те примеры, которые составляют один вид исследуемой
природы, как бы ее меньшую форму. Ибо если законные формы (которые всегда
обращены к исследуемым природам) скрыты в глубине и нелегко открываются, то
дело и слабость человеческого разума требуют тщательно, без пренебрежения
рассмотреть частные формы, которые объединяют некоторые связанные примеры
(но отнюдь не все) в каком-либо общем понятии. Ибо что бы ни соединяло
природу, пусть и не совершенными способами, пробивает дорогу к нахождению
форм, так что примеры, пригодные для этого, не ничтожны своей силой, но
имеют известное преимущество.
Однако здесь нужно тщательно остерегаться того, чтобы человеческий
разум, открыв многие из этих частных форм и установив отсюда части и
разделения исследуемой природы, не успокоился на этом совершенно и не
замедлил бы приступить к подобающему открытию большой формы, чтобы он,
предполагая, что природа в самых корнях своих многообразна и раздельна, не
отверг дальнейшее объединение природы как вещь излишней тонкости и
склоняющуюся к чисто абстрактному.
Например, пусть исследуется память или то, что возбуждает память и
помогает ей. Конститутивные примеры здесь суть порядок или распределение,
которые явно помогают памяти, подобно местам в искусственной
памяти[97], которые могут быть или местами в собственном смысле,
как, например, дверь, угол, окно и тому подобное, или близкими и знакомыми
лицами, или чем угодно (лишь бы они были расположены в порядке), как,
например, животные, травы; так же и слова, буквы, исторические лица и
другое; некоторые из них, конечно, более пригодны и удобны, другие — менее.
Места этого рода значительно помогают памяти и возносят ее высоко над
естественными силами. Так же и стихи легче удерживаются и заучиваются на
память, чем проза. Из этой связки трех примеров, а именно: порядка, мест
искусственной памяти и стихов — строится один вид помощи для памяти. Этот
вид правильно было бы назвать отсечением бесконечности. Ибо, если кто
пытается что-либо вспомнить или вызвать в памяти, не имея предварительного
понятия или восприятия того, что он ищет, — он ищет, бегая туда и сюда, как
бы в бесконечности. А если кто имеет точное предварительное понятие, он
тотчас отсекает бесконечность, и память движется в более тесном кругу. В
трех примерах, которые упомянуты выше, предварительное понятие очевидно и
несомненно. А именно, в первом должно быть нечто согласующееся с порядком;
во втором должен быть образ, который имел бы известное соотношение или
сходство с теми определенными местами; в третьем должны быть слова, которые
складываются в стих; и так отсекается бесконечность. Но одни примеры
составят такой вид: все, что заставляет интеллектуальное воздействовать на
чувство (этот способ преимущественно и применяется в искусственной памяти),
помогает памяти. Другие же примеры дадут такой другой вид: то, что вызывает
впечатление посредством сильного волнения, т. е. возбуждая страх,
восхищение, стыд, веселье, помогает памяти. Другие составят такой вид: то,
что запечатлевается в чистом и менее занятом до того или после того уме,
как, например, то, что заучивается в детстве, или то, что обдумывается перед
сном, а также и вещи, которые случаются впервые, более удерживается в
памяти. Одни примеры дадут такой вид: многочисленность сопутствующих
обстоятельств или опор помогает памяти, как, например, писание по частям без
непрерывности, чтение или произнесение вслух. И наконец, другие примеры
составят такой вид: то, что ожидается и возбуждает внимание, лучше
удерживается, чем мимолетное. Поэтому если перечтешь какое-либо писание
двадцать раз, то не так легко выучить его на память, как если перечтешь
десять раз, пробуя при этом сказать наизусть и заглядывая в книгу, когда
памяти не хватает. Таким образом, имеется как бы шесть меньших форм того,
что помогает памяти, а именно: отсечение бесконечности; приведение
интеллектуального к чувственному; запечатление по время сильного волнения;
запечатление в чистом уме; многочисленность опор; предварительное ожидание.
Подобным же образом пусть, например, исследуется природа вкуса.
Конститутивные примеры здесь таковы: те, кто не имеет обоняния и по природе
лишен этого чувства, не воспринимают или не различают вкусом гнилой или
тухлой пищи, равно как и приправленной чесноком или розами и тому подобным.
Так же и те, у кого ноздри заложены приступом насморка, не различают гнилого
или тухлого или окропленного розовой водой. А если страдающие насморком в ту
же минуту, когда к ним в рот или к небу попадает что-либо гнилое или
пахучее, сильно высморкаются, то получат явное восприятие гнилого или
пахучего. Эти примеры дают и составляют следующий вид или, лучше сказать,
часть вкуса: чувство вкуса есть, в частности, не что иное, как внутреннее
обоняние, проходящее и спускающееся через верхние проходы ноздрей в рот и к
небу. Напротив того, соленое и сладкое, и острое и кислое, и терпкое и
горькое, и тому подобное — все это, повторяю, те, у кого обоняние
отсутствует или заглушено, чувствуют так же, как и всякий другой. Отсюда и
явствует, что вкус есть некое чувство, сложенное из внутреннего обоняния и
некоего утонченного осязания. Но об этом здесь не место говорить.
Подобным же образом пусть исследуется природа сообщения качества без
примешивания субстанции. Пример света даст или составит один вид сообщения,
тепло и магнит — другой. Ибо сообщение света как бы мимолетно и при
удалении первоначального света тотчас исчезает. Тепло же и магнетическая
сила, будучи переданы или, лучше сказать, вызваны в каком-либо теле,
удерживаются и остаются немалое время и после того, как будет удален первый
возбудитель.
В общем велики преимущества конститутивных примеров, ибо они дают очень
много и для определений (в особенности частных), и для разделений или
расчленений природ, о чем неплохо сказал Платон: "Должен быть почитаем, как
бог, тот, кто хорошо может определять и разделять"[98].
XXVII
На шестое место среди преимущественных примеров мы ставим примеры
соответствия, или соразмерности, которые мы также называем параллельными
примерами или физическими подобиями. Это те примеры, которые показывают
подобия и соединения вещей не в меньших формах (как это делают
конститутивные примеры), но в окончательной конкретности. Поэтому они
представляют как бы первые и низшие ступени к единству природы. Они не
составляют никаких аксиом сразу в самом начале, но только указывают и
отмечают некоторое согласие тел. И все же хотя они и немного способствуют
открытию форм, однако с большой пользой раскрывают устройство частей
Вселенной и совершают как бы некую анатомию ее членов. И потому они иногда
как бы за руку ведут нас к величественным и значительным аксиомам, в
особенности к тем, которые более относятся к строению мира, чем к простым
природам и формам.
Так, следующие примеры суть примеры соответствия: зеркало и глаз, а
также устройство уха и места, издающего эхо. Из этого соответствия помимо
самого наблюдения подобия, которое во многом полезно, легко, кроме того,
вывести и образовать ту аксиому, что сходную природу имеют органы чувств и
тела, которые рождают отражения для чувств. С другой стороны, наученный этим
разум без труда поднимается к более высокой и значительной аксиоме, которая
состоит в следующем: нет никакого различия между согласием или симпатией
тел, одаренных чувством, и неодушевленных тел без чувства, кроме того, что
первым придан животный дух, а во вторых он отсутствует. Отсюда следует, что,
сколько есть согласий у неодушевленных тел, столько же могло бы быть чувств
у животных, если бы в одушевленном теле были отверстия для вхождения
животного духа в член, как в подходящий орган, должным образом для этого
расположенный[99]. И обратно, сколько есть чувств у животных,
столько же, без сомнения, есть движений в неодушевленном теле, где животный
дух отсутствует; но, несомненно, в неодушевленных телах гораздо больше
движений, чем чувств в одушевленных телах, вследствие малочисленности
органов чувств. Для этого представляется вполне очевидным пример боли. Ибо
хотя у животных и много есть родов боли и столь разнообразных (так, одна
боль от ожога, иная — от сильного холода, иная — от укола, иная — от
сжатия, иная — от растяжения и тому подобное), однако несомненно, что все
это в форме движений существует в неодушевленных телах, как, например, в
дереве или камне, когда их обжигают, или охлаждают, или колют, или
разрывают, или сгибают, или ударяют и так далее, хотя чувства при этом нет в
силу отсутствия животного духа.
Примерами соответствия также являются (это может показаться
удивительным) корни и ветви деревьев. Ибо всякое растение разбухает и
выталкивает свои части в окружающее как вверх, так и вниз. Между корнями и
ветвями нет другого различия, как то, что корни заключены в земле, а ветви
выставляются на воздух и на солнце. Ведь если взять нежную и полную жизни
ветвь дерева и пригнуть ее к какой-нибудь частице земли, то, хотя бы она и
не прикасалась к самой почве, она тотчас начнет пускать не ветвь, а корень.
И наоборот, если на растение положить сверху землю и так придавить его
камнем или чем-нибудь твердым, чтобы помешать ему покрыться листьями сверху,
то оно начнет пускать ветви в воздух снизу.
Примеры соответствия суть также смолы деревьев и большинство горных
самоцветов. И те и другие не что иное, как выделившиеся и проступившие соки,
в первом случае древесные соки, во втором — соки камней; отсюда и
происходит ясность и блеск в тех и других — вследствие тонкого и
тщательного процеживания. Отсюда получается также и то, что шерсть животных
не такой красивой и живой окраски, как многие перья птиц, ибо соки не столь
тонко процеживаются через кожу, как через ствол пера.
Примеры соответствия суть также мошонка у самцов животных и матка у
самок: все замечательное устройство половых отличий (в отношении к земным
животным), по-видимому, не представляет собой ничего другого, как
расположение извне и внутри[100], а именно: у мужского пола
вследствие большей силы тепла детородные части выталкиваются наружу, тогда
как у женского пола тепло слишком слабо для того, чтобы вызвать это, почему
и происходит, что детородные части удерживаются внутри.
Примерами соответствия являются также плавники рыб и ноги четвероногих
или ноги и крылья птиц, к чему Аристотель прибавил еще четыре изгиба при
движении змеи[10][1]. Так что в строе Вселенной движение
живых существ вообще осуществляется обыкновенно посредством четырех
конечностей или сгибаний.
Примерами соответствия служат также зубы у земных животных и клювы у
птиц. Отсюда очевидно, что у всех еовершенных животных по направлению ко рту
течет некое твердое вещество.
Не лишено основания также и то подобие и соответствие, согласно
которому человек есть как бы перевернутое растение. Ибо корень нервов и
животных способностей есть голова, а семенные части находятся внизу, не
считая конечностей, каковы ноги и руки. В растении же корень (который есть
как бы голова) всегда помещается в нижнем месте, а семена — в верхнем.
Наконец, надо настоятельно и всячески убеждать людей, чтобы в
исследовании и собирании естественной истории их усердие отныне совершенно
изменилось и обратилось в противоположную сторону по сравнению с теперешним.
Ибо до сих пор люди проявляли большое усердие и любознательность в фиксации
разнообразия вещей и в объяснении тонких особенностей животных, трав и
ископаемых, многие из которых представляют, скорее, игру природы, чем
какую-либо действительную пользу для наук. Действительно, вещи этого рода
доставляют некоторое удовольствие, а иногда также имеют значение и для
практики, но для проникновения в природу — мало или никакого значения.
Поэтому надо всецело обратить внимание на исследование и выявление подобий и
соответствий вещей как в целокупностях, так и в частях. Ибо это и есть то,
что объединяет природу и начинает составлять науки.
Однако во всем этом необходима величайшая осторожность и
осмотрительность, чтобы в качестве примеров соответствия и соразмерности
принимались только те, которые отмечают физические (как мы сказали вначале)
подобия, т. е. вещественные, реальные и заключенные в природе, а не
случайные и относящиеся к виду и тем более не доставляемые суеверием или
любопытством, как те, что постоянно выставляют писатели естественной магии
(люди легкомысленнейшие, которых едва ли надо упоминать в столь серьезных
делах, как ныне разбираемые нами), с большим тщеславием и безрассудством
описывая пустые подобия и симпатии вещей, а иногда и придумывая их.
Но, оставив это, мы не должны забывать, что в самом строении мира — в
его больших частях — нельзя пренебречь примерами подобия. Таковы Африка и
Перуанская область с континентом, простирающимся до Магелланова пролива, ибо
и та и другая область имеют подобные перешейки и подобные мысы, а это не
случайно[102].
Так же и Новый и Старый Свет. И тот и другой расширяются к северу, к
югу же сужаются и заостряются.
Важными примерами соответствия являются также сильные холода в средней
(как ее называют) области воздуха и неистовые огненные извержения, которые
часто вырываются из подземных областей. Эти две вещи составляют пределы и
крайности: природа холода устремляется к окружности неба, а природа тепла --
к недрам земли вследствие отталкивания противоположных природ.
Наконец, достойно быть отмеченным соответствие примеров в аксиомах
наук. Так, риторический троп, называемый неожиданностью, соответствует
музыкальному тропу, который зовется уклонением каденции. Подобным же образом
и математическая аксиома — "Две величины, равные третьей, равны между
собой" — соответствует строению того силлогизма в логике, который соединяет
сходящееся в среднем. Вообще весьма полезно в очень многих случаях некоторое
чутье в исследовании и отыскании физических соответствий и подобий.
XXVIII
На седьмое место среди преимущественных примеров мы ставим уникальные
примеры, которые мы также часто называем неправильными или
гетероклитическими (заимствуя название у грамматиков). Это те примеры,
которые показывают тела в их конкретности и представляются необычными и как
бы оторванными по своей природе и никак не сходящимися с другими вещами
этого же рода. Таким образом, примеры соответствия подобны другим, а
уникальные примеры подобны себе. Пользование уникальными примерами такое же,
как и пользование скрытными примерами, а именно: они пригодны для вынесения
и объединения природы с целью открытия родов, или общих природ, с
последующим их ограничением посредством истинных отличий. Ибо не должно
отступать от исследования, пока свойства и качества, открываемые в вещах
такого рода, что они могут почитаться за чудо природы, не будут сведены и
заключены в какую-либо форму или определенный закон так, чтобы открылось,
что всякая нерегулярность или сингулярность зависят от какой-либо общей
формы, а чудо состоит только в тонких отличиях, в степени, в редкостном
совпадении, а не в самом виде; тогда как ныне созерцания людей не идут
дальше того, чтобы почитать вещи этого рода тайными и великими творениями
природы, как бы беспричинными вещами и исключениями из общих правил.
Образцы уникальных примеров суть Солнце и Луна среди светил, магнит --
среди камней, ртуть — среди металлов, слон — среди четвероногих, половое
чувство — среди родов осязания, охотничье чутье собак — среди родов
обоняния. У грамматиков уникальной почитается также буква "S" по причине
легкости, с которой она слагается с согласными — иногда с двойными, иногда
с тройными, чего не делает никакая другая буква. Примеры этого рода весьма
ценны, ибо они обостряют и оживляют исследование и врачуют разум,
испорченный привычкой и обыденностью.
XXIX
На восьмое место среди преимущественных примеров мы поставим
отклоняющиеся примеры, т. е. уклонения природы, уродства и диковины, когда
природа отклоняется и удаляется от своего обычного хода. Уклонения природы
отличаются от уникальных примеров тем, что уникальные примеры суть чудеса
среди видов, а уклонения — чудеса среди индивидов. Однако пользование ими
почти такое же, как и пользование уникальными примерами, ибо они
восстановляют разум против навыков и вскрывают общие формы. Ибо здесь не
следует отказываться от исследования, пока не будет открыта причина этого
рода отклонения. Причина же эта восходит не к некоей форме в собственном
смысле, а только к скрытому процессу, который ведет к форме. Ведь кто
познает пути природы, тот также легче заметит и отклонения. А кто познает
отклонения, тот тщательнее опишет пути.
Уклонения отличаются от уникальных примеров также тем, что в большей
степени наставляют практику и действенную часть. Ибо производить новые виды
было бы очень трудно; разнообразить же известные виды и отсюда производить
много редкого и необычайного — менее трудно. Переход же от чудес природы к
чудесам искусства легок. Ибо если природа была однажды застигнута в своем
отклонении и причина этого стала ясна, то будет нетрудно повести природу
посредством искусства туда, куда она случайно отклонилась. И не только туда,
но и в других направлениях, ибо уклонения одного рода указывают и открывают
дорогу к уклонениям и отклонениям повсюду. Здесь нет нужды в примерах,
настолько они многочисленны. Следует создать собрание или частную
естественную историю диковин и чудесных порождений природы — словом, всякой
новизны, редкости и необычности в природе. Однако это надо делать со
строжайшим выбором, чтобы соблюдалась достоверность. Наиболее сомнительным
надо считать те из них, которые в какой-либо мере зависят от религии, как
чудеса, описанные Ливием, и не меньше те, которые находятся у писателей
естественной магии или также алхимии и у других людей этого же рода: все они
искатели и любители сказок. Но следует заимствовать примеры из положительной
и достоверной истории и надежных сообщений.
XXX
На девятое место среди преимущественных примеров мы поставим
пограничные примеры, которые мы также называем причастиями. Это примеры,
показывающие такие виды тел, которые как бы составлены из двух видов или
являются первыми приближениями к тому и другому. Эти примеры можно было бы,
не делая ошибки, причислить к уникальным или гетероклитическим примерам, ибо
они редки и экстраординарны в универсуме вещей. Однако ввиду их ценности они
должны быть истолкованы и расположены отдельно, ибо они превосходно
указывают сложение и строение вещей, и уясняют причины количества и качества
обычных видов во Вселенной, и ведут разум от того, что есть, к тому, что
может быть.
Примеры этого: мох — среднее между гнилью и растением; некоторые
кометы — среднее между звездами и огненными метеорами; летающие рыбы --
среднее между птицами и рыбами; летучие мыши — среднее между птицами и
четвероногими, а также
Обезьяна, безобразнейший зверь, столь похожий на нас[103]
и двуобразные рождения у животных, помеси из различных видов и тому
подобное.
XXXI
На десятое место среди преимущественных примеров мы поставим примеры
могущества, или фасций (взяв название у знаков консульской власти), которые
мы также называем способностью или руками человека. Это наиболее
значительные и совершенные создания и как бы последняя ступень в каждом
искусстве. Ибо если задача преимущественно состоит в том, чтобы природа
подчинялась человеческим делам и благополучию, то подобает отмечать и
перечислять те дела, которые уже были во власти человека (как бы области,
занятые и подчиненные ранее), особенно дела наиболее совершенные, ввиду того
что от них переход к новому и до сих пор не открытому будет легче и ближе.
Ибо если кто-либо после внимательного их созерцания усердно и деятельно
приступит к делу, то он, несомненно, или продвинет их еще несколько далее,
или отклонит их к чему-либо определенному, или, наконец, распространит и
приложит их к какому-либо важному опыту.
Но это не все. Подобно тому как редкие и необычные творения природы
побуждают разум возвыситься до исследования и открытия форм, способных
вместить эти творения, то же, и в гораздо большей степени, происходит и с
выдающимися и удивительными творениями искусства, ибо способ образования и
сотворения подобного рода чудес искусства по большей части очевиден, тогда
как в чудесах природы он обычно более затемнен. Однако и здесь должно
соблюдать величайшую предосторожность, чтобы эти чудеса не подавили разума,
как бы привязывая его к земле.
Ибо есть опасность, что разум будет ошеломлен и связан такого рода
творениями искусства, которые кажутся как бы некими вершинами человеческой
деятельности, и, как бы завороженный ими, не сможет привыкнуть к другому, но
будет думать, будто ничего нельзя достигнуть в этом роде, кроме[Author ID1:
at Sat Jan 1 21:46:00 2000 ] как не тем же путем, каким достигнуты эти
чудеса, только с большим прилежанием и более тщательным приготовлением.
В противовес этому следует считать установленным, что пути и способы
осуществления деяний и творений, открытых и известных до сих пор,
обыкновенно скудны и что всякое большое могущество зависит и закономерно
происходит от источников форм, из которых ни одна пока не открыта. И поэтому
(мы уже в другом месте об этом сказали[104]), если бы кто начал
думать о тех осадных орудиях, которые были у древних, то хотя бы он это
делал упорно и истратил на это весь свой век, он никогда бы все же не напал
на изобретение огнестрельных орудий, действующих посредством пороха. Так же
и тот, кто устремил бы свое наблюдение и размышление на производство шерсти
и растительного шелка, никогда не открыл бы природы шелковичного червя или
шелковой нити.
Поэтому все открытия, которые могут считаться более значительными,
появились на свет (если внимательно вглядеться) никак не посредством
мелочной разработки и расширения искусства, а всецело благодаря случаю. Но
нельзя воспроизвести или предвосхитить случай (который имеет обыкновение
случаться лишь с течением долгих веков) иначе как через открытие форм.
Нет надобности приводить частные образцы примеров этого рода ввиду их
изобилия. Надо проследить и глубоко проникнуть во все механические, а также
изящные искусства (поскольку они относятся к практике) и из них почерпнуть
собрание или частную историю великих, мастерских и наиболее совершенных
творений в каждом из искусств вместе со способами их осуществления или
произведения. Но мы не ограничиваем прилежания, которое должно быть
приложено к собранию этого рода, только тем, что почитается мастерским и
недосягаемым в каком-либо искусстве и возбуждает изумление. Ибо изумление
есть порождение редкостности: если что-либо редкостное и обычно по своей
природе, оно все же вызывает изумление.
Напротив того, то, что по справедливости должно вызывать изумление
различием самого его вида по сравнению с другими видами, лишь едва
замечается, если оно привычно. А уникальное в искусстве надобно замечать не
меньше, чем уникальное в природе, о чем мы ранее говорили[105]. И
подобно тому как мы отнесли к уникальному в природе Солнце, Луну, магнит и
тому подобное (вещи обычнейшие и все же, можно сказать, единственные по
своей природе), так же должно поступать и в отношении уникальных примеров
искусства.
Так, уникальный пример искусства есть бумага, вещь вполне обычная. Но
если разобраться внимательно, то искусственные материалы или сотканы из
прямых и поперечных нитей, как шелковая, шерстяная, полотняная ткань и т.
п., или составлены из сгущенных соков, как кирпич, или гончарная глина, или
стекло, или эмаль, или фарфор и тому подобные материалы, которые блестят,
если хорошо соединены; если же не так хорошо, то затвердевают, но не
блестят. Однако все то, что делают из сгущенных соков, хрупко, а отнюдь не
стойко и гибко. Бумага же, наоборот, стойкое тело, которое можно разрезать и
разрывать так, что оно почти соперничает с кожей животного или листом
растения и тому подобными творениями природы. Ибо она не ломка, как стекло,
не соткана, как ткань, и состоит из волокон, а не из различных нитей --
совсем наподобие естественных материалов, так что среди искусственных
материалов едва ли найдется что-либо схожее, и бумага — пример вполне
уникальный. А среди искусственного надо, конечно, предпочитать или то, что в
наибольшей степени восходит к подражанию природе, или, наоборот, то, что ею
управляет и преобразует ее.
С другой стороны, среди произведений дара и рук человека не должно
пренебрегать забавами и фокусами. Ибо многие из них, хотя и легковесны и
несерьезны, все же могут быть поучительны.
Наконец, не следует совершенно отбрасывать и суеверия и магию (в
обычном смысле этого слова). Ибо, хотя вещи этого рода глубоко погребены под
массой лжи и сказок, все же нужно рассмотреть, не скрыто ли в глубине
некоторых из них какое-либо естественное действие, как, например, в дурном
глазе, в гипертрофии воображения, в управлении вещами на расстоянии, в
передаче впечатлений как от духа к духу, так и от тела к телу и т. п.
XXXII
Из сказанного нами ранее явствует, что последние пять родов примеров, о
которых мы говорили (а именно: примеры соответствия, примеры уникальные,
примеры отклоняющиеся, примеры пограничные и примеры могущества), не следует
оставлять до тех пор, пока не будет найдена некая определенная их природа
(подобно остальным примерам, которые мы перечислили раньше, и многим из тех,
которые последуют). Но сразу же в самом начале следует приступить к их
собиранию, как к некоторой частной истории, ибо они приводят в порядок то,
что воспринял разум, и исправляют неправильный склад самого разума, который
совершенно неизбежно будет без этого напитан и заражен и наконец извращен и
искажен каждодневными привычными впечатлениями.
Итак, эти примеры должны быть приложены как нечто подготовляющее к
исправлению и очищению разума. Ибо все то, что отводит разум от привычного,
ровняет и сглаживает его поле для восприятия трезвого и чистого света
истинных понятий.
Более того, примеры этого рода пролагают и приготовляют дорогу для
практики, о чем мы в свое время будем говорить, когда речь будет идти о
выводах к практике[106].
XXXIII
На одиннадцатое место преимущественных примеров мы поставим примеры
сопровождения и вражды, которые мы также называем примерами постоянных
предложений. Это примеры, представляющие что-либо телесное или конкретное
так, что исследуемая природа постоянно следует за ним, как некий неразлучный
спутник, или, наоборот, от чего исследуемая природа постоянно убегает и
исключается из сопровождения, как вражеская и неприязненная. А из примеров
этого рода образуются достоверные и всеобщие предложения — положительные
или отрицательные, в которых субъектом будет такое тело в его конкретности,
а предикатом — сама исследуемая природа. Ибо частные предложения вообще
непостоянны: в них исследуемая природа оказывается текущей и движущейся в
конкретном, т. е. привходящей или приобретаемой и, обратно, уходящей или
утрачиваемой. Поэтому частные предложения не имеют какого-либо большого
преимущества, разве только в случае перехода, о котором уже сказано
раньше[107]. Все же и эти частные предложения, будучи сопоставлены
и сравнены со всеобщими, многому помогают, как в свое время будет сказано.
Мы, однако, не ищем даже во всеобщих предложениях точного или абсолютного
утверждения или отрицания. Ибо для нашей цели достаточно, если они будут
допускать некоторые единичные или редкие исключения.
Пользование же примерами сопровождения служит для приведения
подтверждающего форму к более узким пределам. Ибо подтверждающее форму
суживается как в случае примеров переходящих, когда форма вещи с
необходимостью должна считаться чем-то таким, что вводится или упраздняется
посредством этого действия перехода, так и в случае примеров сопровождения,
когда форма вещи с необходимостью должна быть принята чем-либо таким, что
входит в данную конкретность тела или, наоборот, избегает ее; так что тот,
кто хорошо узнает строение и внутреннюю структуру такого тела, будет не
далек от того, чтобы извлечь на свет форму исследуемой природы.
Например, пусть исследуется природа теплоты. Пример сопровождения есть
пламя. Действительно, в воде, воздухе, камне, металле и многом другом тепло
подвижно и может приходить и уходить; пламя же горячо всегда, так что тепло
постоянно следует за конкретным пламенем. Враждебного же теплу примера у нас
нет ни одного. Ибо о недрах земли ничто не известно чувству, но среди
известных нам тел нет ни одного, которое не было бы способно воспринимать
тепло.
Пусть теперь исследуется природа плотности. Враждебный пример есть
воздух. Ибо металл может течь и может быть плотным, точно так же и стекло,
так же и вода может стать плотной, когда она заморожена; но невозможно,
чтобы воздух когда-либо стал плотным или утратил текучесть.
В отношении таких примеров постоянных предложений остаются два
указания, полезные для нашей цели. Первое состоит в том, что, если в
чем-либо совершенно отсутствует постоянно подтверждающее или отрицающее,
тогда и самая вещь обоснованно расценивается как несуществующая, как мы и
поступили в отношении тепла, где постоянно отрицающее (поскольку речь идет о
тех сущностях, которые доступны нашему знанию) отсутствует в природе вещей.
Подобным же образом нет у нас всегда подтверждающего, если исследуется
природа вечного и нетленного. Ибо нельзя приписать вечность и нетленность
какому-либо из тех тел, что находятся под небесами и над недрами земли.
Второе указание состоит в следующем: ко всеобщим предложениям в отношении
какой-либо конкретности, как положительным, так и отрицательным, вместе с
тем должны присоединяться те конкретности, которые ближе всего подходят к
неосуществленному. Так, для тепла — мягчайшие и наименее обжигающие виды
пламени, а для нетленного — золото, которое ближе всего к этому подходит.
Ибо все это указывает пределы природы между существующим и несуществующим и
помогает описанию форм, чтобы оно не распространилось и не начало блуждать
за пределами состояний материи.
XXXIV
На двенадцатое место среди преимущественных примеров мы ставим те самые
присоединительные примеры, о которых мы говорили в предыдущем афоризме и
которые мы также называем примерами крайности, или предела. Ибо примеры
этого рода полезны не только для присоединения к постоянным предложениям, но
также сами по себе и в своей особенности. Ибо они не скрывают истинного
разделения природы и меры вещей, а также указывают, до какого предела
природа что-либо совершает и производит и затем — переход природы к
другому. Такие примеры суть золото — в весе, железо — в твердости, кит --
в величине животных, собака — в чутье, воспламенение пороха — в быстром
расширении и т. п. Равным образом те примеры, которые стоят на низшей
ступени, должны быть показаны, как и те, которые стоят на высшей, как,
например, винный спирт — в весе[108], шелк — в мягкости, кожные
черви — в величине животных и т. п.
XXXV
На тринадцатое место среди преимущественных примеров мы поставим
примеры союза, или соединения. Это примеры, смешивающие и соединяющие те
природы, которые считаются разнородными, отмечаются в качестве таковых и
обозначаются посредством принятых разделений.
Так, примеры союза показывают, что действия и результаты, которые
считаются свойственными только какой-либо одной из этих разнородностей,
принадлежат также и другой. И это обнаруживает, что разнородность, которую
рассматривали, не есть подлинная и существенная, а только видоизменение
общей природы. Поэтому примеры союза отлично пригодны для возвышения и
возведения разума от видов к родам и для устранения масок и призраков вещей,
поскольку они встречаются и выступают замаскированными в конкретных
субстанциях.
Например, пусть исследуется природа теплоты. Представляется вполне
заслуживающим доверия деление, устанавливающее три рода тепла: тепло
небесных тел, тепло животных и тепло огня, причем эти три рода (особенно
один из них в сравнении с остальными двумя) различны и совершенно разнородны
по самой сущности и специфической природе, так как тепло небесных тел и
животных рождает и согревает, а тепло огня, наоборот, губит и разрушает.
Поэтому примером союза является известный опыт, когда виноградную ветвь
заключают в помещение, где поддерживается постоянный огонь; от этого кисти
созревают даже на целый месяц раньше, чем под открытым небом. Так что
созревание висящего на дереве плода может совершаться посредством огня, хотя
это и представляется собственной работой солнца. От этого начала разум,
отбросив разнородность в существенном, легко поднимается к исследованию,
каковы на самом деле различия между теплом солнца и огня, благодаря которым
действия солнца и огня становятся столь несхожими, хотя они сами причастны к
одной общей природе.
Этих различий окажется четыре. Первое состоит в том, что тепло солнца
по своей степени намного легче и мягче, чем тепло огня, второе — в том, что
по качеству оно намного влажнее (тем более что проникает к нам через
воздух), третье (и это самое важное) --в том, что оно в высшей степени
неравномерно, то прибывая и увеличиваясь, то отступая и уменьшаясь, а это в
наибольшей степени способствует рождению тел. Ибо правильно утверждал
Аристотель, что главная причина тех рождений и разрушений, которые
происходят здесь у нас на поверхности Земли, есть блуждающий путь Солнца по
зодиаку. Отсюда и тепло Солнца — отчасти вследствие чередования дня и ночи,
отчасти вследствие смены лета и зимы — становится удивительно
неравномерным. Однако названный философ не преминул тотчас испортить и
извратить то, что он правильно открыл. Ибо он, как судья природы (что у него
в обычае), весьма властно приписывает причину рождения приближению солнца, а
причину разрушения — его удалению, тогда как то и другое (т. е. приближение
и удаление) не соответственно, а как бы безразлично дает причину как для
рождения, так и для разрушения, так как неравномерность тепла помогает
рождению и разрушению вещей, а равномерность — только их сохранению. Есть и
четвертое различие между теплом солнца и огня, и оно имеет важное значение.
А именно: солнце производит свои действия через большие промежутки времени,
тогда как действия огня (подталкиваемого нетерпением людей) приходят к
завершению через короткие промежутки. Ибо если кто-то усердно возьмется за
то, чтобы смягчить тепло огня и низвести его до более умеренной и мягкой
степени (а это легко сделать многими способами), и затем еще прибавит к нему
некоторую влажность, особенно же если он будет подражать теплу солнца в его
неравномерности, и, наконец, если он терпеливо выждет время (разумеется, не
такое, которое было бы соразмерно действию солнца, но все же более
длительное, чем обычно дают люди действию огня), то он легко отрешится от
этой разнородности тепла и либо замыслит, либо совершит, либо в ином
превзойдет действие солнца посредством тепла огня. Подобный пример союза
представляет собой воскрешение малым теплом огня бабочек, окоченевших и как
бы замерзших от холода. Отсюда легко заметить, что огонь так же не лишен
способности оживлять одушевленное, как и делать зрелым растительное. Так же
и знаменитое открытие Фракастория[109]: горячо нагретая сковорода,
которую врачи надевают на головы безнадежных апоплектиков, явно
распространяет животный дух, сжатый и почти подавленный соками и преградами
мозга, и снова побуждает его к движению — не иначе, чем огонь воздействует
на воду или на воздух и вследствие этого их оживляет. Так же и птенцы из яиц
иногда выводятся посредством тепла огня, который вполне уподобляется
животному теплу. Есть и многое другое этого же рода, так что никто не может
сомневаться, что во многих предметах тепло огня может быть видоизменено до
подобия теплу небесных тел и животных[110].
Подобным же образом пусть исследуются природы движения и покоя.
Представляется основательным и происходящим из глубин философии разделение,
согласно которому тела природы или вращаются, или двигаются прямолинейно,
или стоят, т. е. пребывают в покое, ибо есть или движение без предела, или
стояние у предела, или стремление к пределу. И вечное вращательное движение,
по-видимому, свойственно небесным телам; стояние, или покой, по-видимому,
принадлежит самому земному шару; остальные же тела (как их называют, тяжелые
и легкие, т. е. помещенные вне места своего естественного расположения)
движутся прямолинейно к массам или соединениям подобных же тел: легкие тела
— вверх по направлению к окружности неба, а тяжелые — вниз к земле. Все
это красиво сказано.
Но примером союза является любая более низкая комета. Ибо, хотя она
находится много ниже неба, все же она вращается. И выдумка Аристотеля о
связи или о следовании кометы за какой-нибудь звездой уже давно лопнула --
не только потому, что лишена правдоподобного основания, но и потому, что
опыт явно показывает неправильное движение комет через различные места неба.
Другой пример союза в отношении этого же самого предмета есть движение
воздуха, который в тропиках (где большие круги движения), по-видимому, и сам
вращается с востока на запад[111].
Еще один пример этого рода был бы в приливе и отливе моря, если бы
только обнаружилось, что сама вода находится во вращательном движении (хотя
бы медленном и слабом) с востока на запад, но при этом дважды в день
отбрасывается назад. Если это обстоит так, то очевидно, что вращательное
движение не заканчивается в небесных телах, но сообщается воздуху и воде.
Так же и свойство легкого устремляться вверх довольно неустойчиво.
Здесь за пример союза может быть взят водяной пузырь. Ибо если воздух
находится под водой, то он быстро поднимается к поверхности воды вследствие
того движения вытеснения (как зовет его Демокрит), с которым падающая вода
толкает воздух и уносит его вверх, а не вследствие напряжения и усилия
самого воздуха. Но когда воздух приходит к самой поверхности воды, то он
удерживается от дальнейшего подъема легким сопротивлением, оказываемым
водой, не сразу допускающей утрату непрерывности. Так что стремление воздуха
вверх довольно слабо.
Пусть также исследуется природа тяжести. Общепринято разделение,
согласно которому плотные и твердые тела устремляются к центру земли, а
разреженные и тонкие — к окружности неба, как бы к свойственным им местам.
Но что касается мест, то это совершенно пустое и ребяческое мнение (хотя в
школах вещи этого рода имеют вес!![Author ID1: at Thu Dec 30 17:23:00 1999
]), будто место имеет какую-то силу. Поэтому философы пустословят, говоря,
что если бы Земля была пробуравлена, то тяжелые тела остановились бы у
центра Земли. Ведь тогда оказалось бы, что имеет некую силу и действенность
род небытия или математической точки, которая или действовала бы на другие
тела, или была бы целью устремления других тел; тогда как тело подвержено
действию только тела. В действительности же это стремление к восхождению и
нисхождению заключается или в строении движущегося тела, или в симпатии, т.
е. согласии с другим телом. Так что если будет найдено какое-нибудь плотное
и твердое тело, которое, однако, не устремляется к Земле, то разделение
этого рода будет опровергнуто. И если принять мнение Гильберта о том, что
магнетическая сила Земли в притяжении тяжелых тел не выходит из предела
своей способности, действуя всегда на известное расстояние и не далее, и это
мнение подтвердится каким-нибудь примером, то таковой и будет примером союза
в данном предмете. Но в настоящее время для этого нет какого-либо верного и
очевидного примера. Ближе всего сюда подходят смерчи, которые часто
наблюдаются при плавании через Атлантический океан в направлении к обеим
Индиям. Ибо такая сила и масса воды внезапно обрушивается этими смерчами,
что, по-видимому, скопление воды собирается раньше и удерживается в этих
местах, а затем скорее сбрасывается какой-либо бурной силой, чем падает от
естественного движения тяготения; так что можно предположить, что плотная
телесная масса может висеть на большом расстоянии от Земли, как сама Земля,
и не свалиться, если не будет сброшена. Однако об этом мы не утверждаем
ничего достоверного. В этом и во многом другом легко обнаруживается, сколь
беспомощны мы в естественной истории, если иногда мы принуждены давать
предположения вместо верных примеров.
Пусть также исследуется природа движения ума. Разделение человеческого
ума и умелости животных кажется вполне истинным. Однако есть примеры
действий, исходящих от животных, показывающие, что и животные также как бы
рассуждают. Так, передают рассказ о вороне, который во время большой засухи,
полумертвый от жажды, заметил воду в дупле дерева и, так как ему не
удавалось проникнуть в узкое дупло, стал бросать камешки, от которых вода
поднялась и достигла такой высоты что он мог ее пить. Впоследствии это
перешло даже в поговорку.
Пусть также исследуется природа видимости. Вполне правильным и истинным
кажется разделение света, который есть первичная видимость и дает первую
возможность видения, и цвета, который есть вторичная видимость и не
различается без света, так что он является не чем иным, как образом или
видоизменением света[112]. И все же и в том и в другом видны
примеры союза, как, например, блеск и пламя в большом количестве серы. В
одном из них мы наблюдаем цвет, начинающий издавать свет, в другом — свет,
склоняющи...
