Антуан де Сент-Экзюпери. Цитадель
страница №6
... — это то, что сплелотвое настоящее. С ним уже ничего не поделать. Прими его и не двигай в нем
горы. Их все равно не сдвинуть с места.
XLIX
Главное — идти. Дорога не кончается, а цель — всегда обман зрения
странника: он поднялся на вершину, но ему уже видится другая; достигнутая
цель перестает ощущаться целью. Но ты не сдвинешься с места, если не примешь
того, что существует вокруг тебя. Пусть для того, что
бы вечно уходить от существующего. Я не верю в отдых. Если мучает
противоречие, недостойно закрыть на него глаза и постараться поскорее
успокоиться, согласившись с первой попавшейся из сторон. Кто видел, чтобы
кедр прятался от ветра? Ветер раскачивает его и укрепляет. Умудрится тот,
кто из дурного извлечет благо. Ты ищешь смысла в жизни; но единственный ее
смысл в том, чтобы ты наконец сбылся, а совсем не в ничтожном покое,
позволившем позабыть о противоречиях. Если что-то сопротивляется тебе и
причиняет боль, не утешай, пусть растет — значит, ты пускаешь корни, ты
выбираешься из кокона. Благословенны муки, рождающие тебя, нет подлинности,
нет истины, которые явились бы как очевидность. А то расхожее решение, что
тебе обычно предлагается, — удобная сделка, снотворное при бессоннице.
Я презираю тех, кто валяет дурака, лишь бы позабыть о сложностях, кто
ради спокойной жизни душит порывы сердца и тупеет. Запомни: неразрешимая
проблема, непримиримое противоречие вынуждают тебя превозмочь себя, а
значит, вырасти — иначе с ними не справишься. Искривляя корни, ты
пробиваешь безликую каменистую землю, и питаешься ею, и творишь во славу
Божию кедр. Истинна слава лишь того храма, который вытерпел износ не от
одного десятка поколений. И ты, если хочешь вырасти, позволь противоречиям
изнашивать тебя, они — твой путь к Господу. Нет в этом мире другого пути.
Согласись, прими страдание, и оно поможет тебе подняться.
Но есть слабые деревья, они не выдерживают песчаных бурь. Есть слабые
люди, они не в силах себя превозмочь. Убив в себе величие, они кроят себе
счастье из посредственности. И согласны вековать на постоялом дворе. Они
согласились на выкидыш, они скинули самих себя. Мне нет дела до того, что с
ними станется. Они плесневеют среди скудости готового и верят, что
счастливы. Они не пожелали видеть врагов в себе и вокруг себя. Они
отвернулись от необходимости, неудовлетворенности и неутолимой жажды, через
которые говорит с ними Господь. Они не тянутся к свету, как тянутся к нему в
гуще леса деревья, — солнце не может сделаться запасом, они всегда будут
гнаться за ним сквозь густую тень соседних, будут вытягиваться и расти, пока
не станут ровными стройными колоннами, их породила земля, но они
возвеличились, потому что искали своего бога. Бог никого не ловит. Он
существует, и человек может взрастить себя на Его просторе, как дерево с
могучей кроной.
Не снисходи до общепринятых мнений. Люди сосредоточат тебя на тебе
самом и помешают расти. Они привыкли считать заблуждением все, что
противоположно их истине, твои метания и противоречия для них легки и
разрешимы, и, как плод заблуждения, они отбросят семя твоего будущего роста.
Они хотят, чтобы ты обобрал сам себя, стал потребителем, довольствовался
готовым и делал вид, будто сбылся. Для чего тебе тогда искать Господа,
слагать гимн, карабкаться на горную вершину, чтобы упорядочить пейзаж,
который клубится сейчас перед тобой хаосом? Для чего спасать в себе свет?
Ведь его не поймать раз и навсегда, его нужно ловить каждый день.
Не мешай, пусть они говорят. Легковесные души советуют тебе, они хотят,
чтобы ты был счастлив. Прежде времени хотят они успокоить тебя, покой ты
обретешь только в смерти, только после смерти послужит тебе накопленное.
Копишь ты не запас на жизнь, а мед на зиму вечности.
Если ты спросишь меня: "Так будить ли мне спящего или оставить спать,
не мешая его счастью?" — я отвечу, что ничего не знаю о счастье. Но если на
рассвете — заморозки, неужели ты не разбудишь друга? Неужели оставишь его
без восходящего солнца? Многие любят спать и не хотят просыпаться, но все же
высвободи их из блаженных объятий сна, выгони из дома, они должны сбыться.
L
Женщина обирает тебя ради дома. Кому не желанна любовь — запах жилого,
журчание во дворе родника и едва слышный звон кувшинов, — любовь,
благословленная детьми, следующими один за другим, и в глазах их покой
вечера?
Но не пытайся выразить благо словесно и отдать предпочтение либо славе
воина в пустыне, либо дарам домашней любви. Отделили одно от другого слова.
Всерьез любит воин, он узнал безбрежность пустыни, всерьез бьется за колодец
влюбленный — он любит и не жалеет себя ради своей любви. Если воюет не
человек, а несущий смерть автомат, то где тогда достоинство воина и честь?
Битва тогда — чудовищная возня муравьев. Где величие любви, если под боком
у жены сопит ленивый обитатель хлева?
Я вижу величие, если воин, отложив оружие, укачивает ребенка, если
муж-защитник отправился на войну.
Я не о том, что одно должно сменять другое, что значима то одна правда,
то другая. Я о том, что правда всегда одна. Чем мужественней ты как воин,
тем слаще любишь, а чем крепче любишь, тем лучше будешь воевать.
Но женщина, заполучив тебя для своих ночей, познав сладость твоего
ложа, обольщает тебя: "Разве плохо я тебя целую? Разве в нашем доме мало
прохлады? Разве мы не счастливы вечерами?" И ты согласно улыбаешься в ответ.
"Так оставайся со мной, оберегай меня, — продолжает она. — Стоит тебе
захотеть, ты протянешь ко мне руки, и я склонюсь к тебе апельсиновой веткой,
полной сладких оранжевых плодов. Жизнь в разлуке сурова, она отучает от
ласки. Любовь твоего сердца уйдет в песок, как вода, лишившись возможности
расцвести на лугу цветами".
Но ты-то успел узнать, как безудержно влечет тебя к той, чей образ
подарен тебе ночным одиночеством, как украшает его тишина...
Ты убежден: война отняла у тебя чудесную возможность любить. Но поверь,
только разлука научит тебя любить по-настоящему. Ты научишься видеть
голубизну долины, карабкаясь по скалистому склону к вершине. Ты научишься
чувствовать Бога, безответно Ему молясь. Только так наполнишься ты, не
изнашиваясь, не расплескав полноту в потоке дней, и она останется с тобой,
когда дни твои кончатся и тебе позволено будет быть, ибо ты сбылся.
Конечно, ты можешь обмануться и пожалеть воина, который тщетно зовет в
ночи любимую и верит, что время течет для него бесплодно, отняв его
драгоценное сокровище. Можешь тревожиться о неутоленной жажде любви, забыв,
что суть любви — жажда. Знают об этом танцующие, танец сложен из
приближений, а кто мешал бы им приникнуть друг к другу?
Повторяю: драгоценна неосуществленная возможность. Нежность среди
тюремных стен — великая нежность. И молитва благодатна молчанием Господа.
Шипы и кремни питают любовь.
Так не смешивай рвение с потреблением готового. Рвение, урывающее
частичку и для себя, не рвение. Дерево усердствует ради плодов, но на что
плоды дереву? Так и я с моим народом. Я усердно возделываю сад, но плоды его
не для меня.
Не замыкай и ты себя в женщине. Не ищи то, что уже нашел. Будь с нею
время от времени, житель гор по временам нуждается в ласковом море.
LI
Как несправедлив тот, кто показывает на тесный домик и говорит:
"Он построен для истинных моих друзей..."
Что он думает о людях, этот брюзгливый подагрик? Если бы я решил
выстроить дом для истинных моих друзей, я бы не справился — так он должен
быть огромен — нет человека, который не был бы мне другом, хотя бы одной
своей малоприметной черточкой. Тот, кому по моему приказу рубят голову, тоже
мне друг, и в нем есть согласие со мной, но расчленить человека невозможно.
Друг мне и тот, кто считает, что ненавидит меня, и с удовольствием отрубил
бы голову мне. Не подумай, что я говорю из дешевого прекраснодушия,
снисходительности или пошлого желания понравиться, — нет, я по-прежнему
тверд, суров и молчалив. Но дружественное мне и в самом деле обильно, оно
рассеяно повсюду и быстро наполнило бы мой дом, помоги я ему сдвинуться
с места.
А ты? Кого ты называешь своим истинным другом? Если того, кому
доверяешь без опаски деньги, значит, дружба для тебя — честность слуги.
Если того, к кому обращаешься за помощью и получаешь ее, значит, Дружба для
тебя — выгода, которую можно извлечь. Если того, кто в нужный момент
встанет на твою защиту, значит, дружба — долг чести. Но я презираю
арифметику и называю другом того, кого вижу внутри каждого из нас, он может
спать в глубинах естества, но при моем приближении проснется, узнает и
улыбнется мне, хотя, возможно, завтра этот человек предаст меня.
А ты зовешь в друзья только тех, кто выпьет вместо тебя цикуту. На
такую будущность и впрямь немного охотников.
Слывущие добряками ничего не смыслят в дружбе. Мои отец был жесток, но
у него были друзья, он умел любить их и не знал разочарований. Разочарование
в дружбе — это обманувшееся корыстолюбие. Разочарование низко, куда же
подевалось в человеке все то, что ты полюбил? Ведь и вначале в нем было то,
что тебе не нравилось. Но и любимого тобой, и любящего тебя ты превращаешь в
раба и, если он не выдерживает тягот рабства, казнишь его.
Друг подарил тебе любовь, а ты вменил ему любовь в обязанность.
Свободный дар любви стал долговым обязательством жить в рабстве и пить
цикуту. Но друг почему-то не рад цикуте. Ты разочарован, но в разочаровании
твоем нет благородства. Ты разочарован рабом, который плохо служит тебе.
LII
Я расскажу тебе об усердии. Потому что со всех сторон ты будешь слышать
укоры. Например, от жены за то, что не принадлежишь ей одной. Жены убеждены,
вне дома ты отдаешь украденное в доме. Мы забыли о Господе и выучились
торговаться. Мы забыли, что, отдавая, не истощаешь, а расширяешь возможность
отдавать. Любящий в людях Господа любит любого из людей щедрее, чем тот, кто
сосредоточился на любви к единственному и поселил любимого в тесном садике
своего "я". Воин, преодолевающий вдали опасности, щедрее одаряет любовью
любимую, хотя, наверно, она не задумывается об этом, чем тот, кто день и
ночь при своей жене, но сам не сбылся.
Не экономь на душе. Не наготовить припасов там, где должно трудиться
сердце. Отдать — значит перебросить мост через бездну своего одиночества.
Отдавая, не старайся узнать кому. К тебе и так придут и скажут: "Он не
стоит такого подарка". Как будто ты открыл лавочку и вознамерился торговать.
Знай, взявший без отдачи подарил тебе возможность бескорыстно послужить
Господу. И служит Ему не тот, кто поохал над раной ближнего, — тот, кто, не
медля, пустился в далекий путь по горным тропам, чтобы вылечить рану слуги
своего слуги. Но если ты ждешь благодарности, ты низок, ты лакей больше, чем
все лакеи, вместе взятые, ведь за твое внимание не расплатиться и вырванным
из груди куском мяса. Через нуждающегося в твоей помощи ты послужил Господу,
так поклонись ему до земли, что он согласился взять у тебя.
LIII
Я был молод, я ждал прибытия нареченной, что предназначили мне в жены.
Караван вез мне ее из такого дальнего далека, что дорогой успел состариться.
Ты видел когда-нибудь состарившийся в пути караван? Караванщики, что стояли
перед моими дозорными на границе, не знали своей родины. За время странствия
умерли те, кто еще помнил ее и мог о ней рассказать. Они умерли один за
другим, и их похоронили в песках. Пришедшие к нам хранили воспоминания о
воспоминаниях. Песни, которые они переняли от стариков, были легендами о
легендах. Ты видел чудо чудеснее, чем приближение корабля, который построили
и оснастили в открытом море? Юная девушка, что вышла из золотого с серебром
ковчега, выговорила слово "родник". Она знала: когда-то давным-давно в
счастливые времена существовали родники, и выговорила это слово, будто
молитву, но не ждала ответа, ибо и Господу молятся по памяти других людей.
Еще удивительнее было ее умение танцевать, танцам ее научили среди гранитных
скал пустыни, она знала, что танец — тоже мольба и молитва, что на эту
мольбу может ответить царь, но в пустыне и на нее не ждала ответа.
Безответно молишься и ты до самой смерти, танцуя свой танец перед Господом.
И еще одно чудо: жизнь будто и не прикасалась к ней, будто только сейчас
вылепили ее теплые, словно голубки, груди, ее гладкий живот, чтобы рожала
царству сыновей. Да, казалось, она родилась совершенной — безупречное
зернышко, принесенное из заморских стран, прекрасное, переполненное дарами,
которые самому ему не нужны, — мы станем такими после смерти, собрав все
свои дела, заслуги, усвоенные уроки как доказательство, что мы сбылись.
Жизнь не посягала на ее приданое, девственным было ее тело, девственными --
танцы без зрителей, девственным оставался родник, которого не касались ее
губы, цветы, которых она никогда не видела, но из которых ее научили
составлять букеты. Совершенство моей нареченной не нуждалось в свершениях,
ей оставалось одно — умереть.
LIV
Я уже говорил: благодаря молчанию Господа, молясь, ты нарабатываешь в
своем сердце умение любить. Если Господь тебе откроется, ты истаешь в Нем и
сбудешься. Зачем тебе тогда расти и возвышаться? И вот тот, кто отыскал
Господа, видит женщину, огородившуюся гордыней, подобно моему треугольному
военному лагерю, — как спасти ее? В безнадежности он печалится о
человеческом жребии. "Господи! — говорит он. — Я обо всем догадался и
думал, она расплачется. Слезы — дождь, отводящий грозу, они умягчают
гордость, молят о прощении. Если бы она почувствовала себя слабой и
заплакала, я простил бы ее. Но она стала хищной куницей, кусается и
царапается, защищаясь от несправедливостей Твоей Вселенной, она больше не
умеет не лгать".
Он пожалел ее, потому что ей так страшно. И стал рассказывать Господу о
людях: "Ты внушил им страх перед клыками, когтями, шипами, ядами, острыми
ракушками и скалами Твоей Вселенной. Пройдет немало времени, прежде чем они
успокоятся и вернутся опять к Тебе". Он ведь знает, в каких далях плутает
эта лгунья и как долго ей придется идти, чтобы вернуться!
Он жалеет людей, видя пустое пространство в их душах, отделяющее их от
Господа, а они о нем и не подозревают.
Кое-кто удивлен его откровенному потаканью отвратительной
распущенности. Но он-то знает, что ничему не потакает. Он молится: "Господи!
Я не судья им. Бывают времена судилищ, тогда любого — и меня тоже — могут
сделать судьей. Но лгунью я взял с собой, потому что она боится, а совсем не
для того, чтобы наказать ее. Видано ли, чтобы спаситель, сочтя спасенного
недостойным, столкнул его обратно в воду? Спасаешь, и все. Спасаешь не
человека, а Господа в нем. А когда спасешь, человека можно и наказать. Ведь
и смертника, если он болен, лечат, прежде чем повесить. Нет права
пренебрегать человеческим телом, хотя тело — возможность осуществить кару".
Тем, кто мне скажет: "Ради чего ты суетишься, надежда спасти ее так
ничтожна!" — я отвечу: "Царство очеловечивается не результатом поиска --
усердием в поиске. Никто не требует от врача оправдания за то, что он
вмешивался в жизнь больного. Необходимо предпринять попытку, пуститься в
путь, цель всегда приблизительна, на дороге множество случайностей, ты не
можешь знать, куда придешь. С одной вершины горы видна другая. Кроме
человека, ты спасаешь и еще что-то, если воодушевлен чистой верой в
спасение. Но если ты стараешься ради платы, если работаешь за
вознаграждение, словно нанятый по контракту, ты — лавочник, а не человек.
Что ты можешь знать о превратностях пути? Все, что о них говорится, --
слова и ничего больше. Значимо только направление пути. Важно идти, а не
прийти куда-то, ибо приходим мы только в смерть.
Беспутна она от безнадежности и отчаяния. Значимо только направление
пути. Важно идти, а не прийти куда-то, потому что дом наш в смерти".
Беспутна она от тоски и безнадежности. Руки опускаются, когда ничего не
хотят удержать. Беспутность — тоже не жизнь. И еще отчаяние:
сокровища, к какому ни прикоснись, рассыпаются одно за другим в прах.
Цветок увял и оставил семечко, но ты-то думал, что он будет цвести вечно, и
теперь ты в безнадежности и тоске. Я уже говорил, что зову оседлым не того,
кто в молодости любил девушек, потом завел дом, женился, качал детей, учил
их, растил и на старости лет оделял житейской мудростью, — этот человек всю
жизнь шел и шел вперед. Оседлому хочется стоять возле женщины и восхищаться
ею, как прекраснейшим из стихотворений, черпать сокровища, будто из
сокровищницы, но вскоре он видит: усилия его тщетны, нет на земле
неисчерпаемых источников — пейзаж, увиденный с вершины горы, радует, пока
сохраняет вкус победы.
Мужчина тогда бросает женщину, женщина меняет возлюбленного, потому что
они разочаровались. Они на ложном пути, в этом все дело. Невозможно любить
саму женщину, можно любить благодаря ей, любить с ее помощью. Любить
благодаря стихам, но не сами стихи. Любить благодаря пейзажу, открывшемуся с
вершины горы. Беспутство порождено тоской, человеку никак не удается
сбыться. Так мучаются от бессонницы, ворочаясь с боку на бок, ища у подушки
щеки попрохладнее. Но стоит прилечь, подушка опять горячая, ее отшвыривают
прочь и снова ищут прохлады. Но откуда ей взяться? Она исчезает от
прикосновения.
Меняют возлюбленных и те, кто видит пустоту в людях; люди и впрямь
пусты, если не стали окном, смотрящим на Господа. Вот почему
посредственность любит только то, что не дается в руки: стоит насытиться --
и становится тошно. Лучше всех знают об этом танцовщицы, которые танцевали
передо мной танец любви.
Я хотел бы помочь стать цельной той, что обирает мир и кормится
репьями, — истинные плоды протягивают нам из-за предела ощутимого, а здесь
каждый играет свою игру, и стоит ее разглядеть, как остывает сердце.
Но она просыпается, когда от человеческого существа повеет на тебя
безнадежностью. Когда ты не чувствуешь в нем жизненности и видишь его
заблудшей овцой, слабым ребенком или обезумевшей от ужаса лисицей, что
вцепляется тебе в руку, если ты ее кормишь. Разве обидят тебя ее страх, ее
ненависть? Неужели ты оскорбишься злобным словом или укусом? Стоит отвлечься
от слов с их бессмысленным смыслом, как сразу ты ощутишь близость Господа.
Я первый за то, чтобы отрубить обидчику голову, если этого требует мое
чувство справедливости, если мне нанесено оскорбление. Но я неизмеримо
больше лисицы, мечущейся в ловушке, и могу — нет, не простить, меня не
достигают обиды на вершине моей горы, где я всегда одинок, — я могу
расслышать в ее бессмысленных воплях глухую безнадежность.
С самой прекрасной, благородной и совершенной из девушек ты можешь
оказаться вдали от Господа. Ее не нужно утешать, собирать, укреплять. И если
она просит тебя позаботиться о ней и целиком принадлежать любви, она
призывает тебя к эгоизму на двоих, который по ошибке зовут светом любви, --
нет, это бесплодный пожар, грабеж житниц.
Я коплю себя не для того, чтобы замкнуть себя женщиной и успокоиться.
Зато распутная, лживая, неверная требует от меня столько сердца, чтобы
ее любить, столько терпения и молчаливости, которые так красноречиво говорят
о подлинной любви, что благодаря ей я начинаю ощущать вкус вечности.
Есть время судить, но есть время сбываться...
А теперь я расскажу тебе, что означает принять человека. Если ты открыл
дверь бродяге, он вошел и сел, не распекай его за бродяжничество. Не суди.
Больше всего он нуждается в приюте — наконец-то пришел и принес кому-то
груз своей усталости, воспоминаний, свою одышку, наконец-то поставил свою
палку в угол. Ему нужно тихонько посидеть, он глядит на твое спокойное
участливое лицо, не вороша прошлого, своих явных изъянов и бед, потому что
ты его не осуждаешь. Он позабыл даже о костыле, потому что ты не просишь его
станцевать. Мало-помалу он успокаивается, ты наливаешь ему молоко, и он
пьет, отламываешь хлеб, и он ест, и твоя улыбка, обращенная к нему,
становится теплым плащом, словно солнце слепому.
Почему ты решил, что он низок и недостоин твоей улыбки? Почему решил,
что дал ему что-то, если не дал главного — не принял его? Вот ты принял
смертельного врага, и как благородны теперь ваши отношения! Ты хочешь выжать
из него благодарность тяжестью своих даров? Он возненавидит тебя, если уйдет
обремененный долгами.
LV
Не смешивай любовь с жаждой завладеть, которая приносит столько
мучений. Вопреки общепринятому мнению, любовь не причиняет мук. Мучает
инстинкт собственности, а он противоположен любви. Любя Господа, я, хромой,
ковыляю по каменистой дороге, чтобы поделиться своей любовью с людьми. Мой
Бог не раб мне. Я сыт тем, чем Он оделяет других. Истинную любовь я
распознаю по неуязвимости. Умирающий во имя царства не обижается на него.
Можно жаловаться на неблагодарность одного человека, другого, но можно ли
говорить о неблагодарности царства? Царство создано твоими дарами, и как
жалка будет арифметика, если ты потребуешь от царства возмещения почестями.
Положивший жизнь на возведение храма — переливает себя в него, он любит
свой храм и не видит от него ни в чем обиды. Настоящая любовь начинается
там, где ничего не ждут взамен. Чтобы научить человека любить людей, нужно
научить его молиться, потому что молитва безответна.
Под личиной любви вы прячете ненависть, вы сделали стойку возле женщины
или мужчины, вы превратили их в свою добычу и, стоя как собака над костью,
ненавидите всех, кто косится на ваше пиршество. Эгоизм насыщения вы зовете
любовью. Как только вам дарят любовь, вы так же, как в ваших фальшивых
дружбах, обращаете свободного и любящего в слугу и раба, присвоив себе право
обижаться. И чтобы заставить его лучше служить себе, казните ежечасным
зрелищем своих страданий. Да, конечно, вы всерьез страдаете. Но именно ваше
страдание и не нравится мне. А что в нем, скажите мне, хорошего?
В юности и я мерил шагами террасу под полыхающими звездами: сбежала
рабыня, которая казалась мне единственным моим лекарством. Я поднял на ноги
всех моих воинов и послал за ней вдогонку. Добиваясь ее, я бросил к ее ногам
не одну провинцию, я заплатил бы ей и собственной жизнью, но, Бог мне
свидетель, я никогда не называл любовью погоню за добычей.
Дружбу я узнаю по отсутствию разочарований, истинную любовь по
невозможности быть обиженным.
Когда приходят к тебе и говорят: "Брось эту женщину, она тебя
обижает..." — выслушай их со снисхождением и люби ее по-прежнему, ибо кто в
силах тебя обидеть?
Тебе скажут: "Брось ее, ты же видишь, старания твои бесполезны".
Выслушай их со снисхождением и люби ее по-прежнему: ты уже сделал свой
выбор. И если можно украсть полученное тобой, то кто в силах отнять у тебя
тобой отданное?
Тебе скажут: "Здесь ты в долгах. Там у тебя их нет. Здесь смеются над
твоими заслугами. Там почитают их". Заткни уши, зачем тебе арифметика?
Всем ты можешь ответить: "Любить меня — значит вместе со мной
трудиться".
Вот и в храм вошли только друзья, и несть им числа.
LVI
Я открыл тебе этот секрет и повторяю еще раз: твое прошлое — это
медленное рождение тебя, точно так же, как все происходящее в царстве,
вплоть до сегодняшнего дня, — рождение царства. Сожалеть о прожитом так же
нелепо, как мечтать родиться в другом времени, в другом месте, остаться
навсегда ребенком, и этими дурацкими претензиями отравлять себе жизнь.
Только безумец может метаться и скрипеть зубами, глядя в прошлое; прошлое --
гранит: оно было. Прими этот день, он дан тебе, чтобы ты не боролся с
непоправимым. Непоправимое не имеет никакого значения, прошлое никогда
ничего не значит. Ведь не существует цели, которая может быть достигнута,
периода, который завершился бы, эпохи, которая кончилась, — делят и
обозначают границы только историки, — так откуда нам знать, о чем стоит
жалеть на этом пути — пути, который не кончен и никогда не кончится? Смысл
не в том, чтобы нажить запасы, сесть и не спеша ими пользоваться, смысл в
неостывающих стремлениях, пути и переменах. Путь побежденного, что копит
силы под сапогом победителя, удачливее, чем у его хозяина, который
потребляет припас вчерашней победы и близится к смерти.
Ты спросишь меня, к чему же тогда стремиться, если нет никакого смысла
в цели? Я открою тебе тайну, которую прячут нехитрые, заурядные слова,
которую мало-помалу открывала мне мудрость жизни; знай:
приуготовлять будущее — значит всерьез заниматься настоящим. Тот, кто
устремлен к будущему, а оно не более чем его собственная фантазия, истает в
дыме утопических иллюзий. Подлинное творчество — это разгадывание
настоящего в разноречивых словах и несхожих обликах дня. Но если ты
пренебрегаешь сегодняшним из-за пустых и вздорных фантазий о будущем, ты --
прожектер, который поверил, будто храм и колоннада возникнут из завитушек
его пера. В мире вымысла нет врагов, но, не встречая сопротивления, как
обрести форму? Вопреки чему потянется вверх колоннада? Одно поколение за
другим выстраивает колоннаду, противясь изнашиванию жизни. Нельзя сочинить
форму, можно ее нащупать, сопротивляясь жизни, которая хочет все сгладить.
Только так рождаются великие шедевры и царства.
Приводить в порядок нужно всегда настоящее. Что толку обсуждать
качество наследства? Ты не можешь предвидеть будущего, ты можешь позволить
ему быть.
Конечно, у тебя будет немало работы, если сегодняшнее станет для тебя
материалом для творчества. Вот и я, например, называю ячменные поля, дома,
горы, коз и овец — в общем, все, что вижу вокруг, — обителью, крепостью,
царством. Я превращаю их в то, чем они не были, ощущаю как единство и
целостность, хотя коснись этой целостности разум, он разрушит ее, потому что
бесчувственен, — так я укрепляю настоящее, так, не жалея сил, поднимаюсь на
гору и складываю пейзаж: в нежной голубой дымке лежат на зеленом полотне
полей, словно пасхальные яички, пестрые города. Моя картина не истинней и не
лживей городов-кораблей, городов-храмов, она просто другая. В моей власти
сделать так, чтобы людская жизнь помогала моей безмятежной ясности.
Знай, подлинное творчество вовсе не предвосхищение будущего, не ловля
химер и утопий, оно — новая картина настоящего, а настоящее — всегда
беспорядочная куча самых разнородных вещей и предметов, доставшихся тебе по
наследству, доставшихся не для радости, не для горя, они — точно такие, как
ты, и они и ты — есть.
Будущее? Пусть оно, как дерево, тянет вверх одну за другой свои ветви
от настоящего к настоящему, дерево станет сильным и мощным, достигнет
зрелости и примет смерть. Не беспокойся о моем царстве. С тех пор, как
вместо дробного мира люди увидели целостную картину, с тех пор, как я взял
на себя труд ваятеля и стал тесать камень, мощь моего творчества
подхлестнула их судьбы. С этих пор они начнут побеждать,
и мои сказители найдут, о чем слагать песни: вместо мертвых богов они
будут славить жизнь.
Взгляни на мои сады: с рассветом в них приходят садовники растить
весну, они не спорят о пестиках и тычинках, они сажают семена.
Так вот, отчаявшиеся, несчастные, побежденные, я говорю вам: вы --
армия победителей, вы выступаете в поход только сегодня, и как радостно быть
настолько юным.
Однако не подумай, что обдумать настоящее легко. Оно противится, когда
ты его обживаешь, противится так, как никогда не будут противиться твои
вымыслы о будущем. Упавший на песок возле высохшего колодца изнемогает от
жгучего зноя и так легко шагает в своих мечтах. Без усилий, огромными шагами
торопится он к избавлению от жажды. Сладостно пить в мечтах, где шаги не
потребовали усилий и одарили тебя водой, словно гибкие податливые рабыни, ты
не встретил ни одного шипа, который вцепился бы в твою одежду.
Но покорное завтра не наступает, наступает агония, скрипит на зубах
песок, колыхание пальм, полноводная река и пение прачек медленно уносят тебя
в смерть.
Путник идет по земле, сбивает о камни ноги, кровавится о шипы,
карабкаясь по склону. Ему выданы все трудности восхождения, и он должен
преодолеть их одну за другой. Он создает воду напряжением собственного тела:
мускулами, мозолями на ладонях, ранами на ногах. Вмешавшись в разброд
противящейся действительности, он силой своих собственных рук выжимает воду
из камней пустыни. Пекарь так месит тесто, он чувствует, как оно
уплотнилось, противясь усилиям его рук, сбилось в тугой ком, который он
должен разминать и разминать, но этот ком говорит: хлеб будет. Точно так же
работает поэт и ваятель; как свободны они перед наплывающими строками, перед
глыбой мрамора, они могут все — создать трагедию или комедию, наклонить
голову вправо или влево, но до тех пор, пока у них столько возможностей,
ничего не рождается. Но вот рыбка клюнула, удочка согнулась дугой. Ты не
можешь сказать то, что тебе хотелось бы: поставленное слово мешает новому,
но ты не хочешь вычеркнуть первое, оно тоже важно, а оба вместе не даются
тебе в руки. Ты тасуешь слова то так, то этак, ты месишь глину, стараясь
поймать улыбку, которая от тебя убегает. Не логика тебе в помощь, она
отсечет одно в пользу другого, ты ищешь ключ свода, он объединит твои
противоречивые истины, ибо ни одна из них не должна потеряться, и вдруг
чувствуешь: стихотворение вот-вот появится, мрамор вот-вот улыбнется, потому
что тебя стеснили возлюбленные враги.
Никогда не слушайся тех, кто, желая тебе помочь, советует отбросить
хоть одно из твоих исканий. Ты угадаешь свое призвание по той неотвязности,
с какой оно тебе сопутствует. Предать его — значит покалечить себя, но
знай: твоя правда будет обозначаться очень медленно, ее не сведешь к
внезапно найденной формуле, она будет вырастать, как дерево, и работать на
нее будет только время. А ты? Тебе надо сбыться подняться вверх по крутому
склону. Рожденная дробным миром целостность, которую ты обретешь, будет не
разгадкой ребуса, а преодолением противоречий и исцелением кровоточащих ран.
Обретая эту целостность, ты ощутишь и ее могущество. Вот почему я так
настаиваю, чтобы ты почитал тишину и неспешность — богов, о которых успели
позабыть.
LVII
Хорошо быть такими юными и неискушенными, как вы, — обделенные,
несчастные, побежденные, — вы, которые из своего богатого наследства взяли
себе лишь дурноту вчерашнего дня. Но если я выстрою храм, вы придете в него
и я зароню в вас зерна своей веры, а вы, укрытые могущественным покровом
тишины, начнете неторопливо расти, чтобы стать великолепной жатвой, то
найдется ли у вас время отчаиваться? Кто из вас не помнит утро победы:
умирающие на одре болезни, изъеденные заживо метастазами, калеки на
костылях, должники и судебные исполнители, узники и тюремщики превратились
из врагов, потерпевших, страдальцев в народ, радующийся победе. Победа стала
ключом свода, а многоликая разобщенная толпа — часовней в ее честь.
Кто из нас не видел, как ветвилась, передаваясь от сердца к сердцу,
любовь, — любовь, которую пробудило, возможно, величайшее несчастье,
ставшее ключом свода и повернувшее людей друг к другу, радуя их возможностью
поделиться хлебом, потесниться у очага? Даже ты, недовольный
ворчун-подагрик, в своем тесном домишке, который оказался все же слишком
просторен для немногих твоих друзей, вдруг понял, что распахнулись двери
храма и входят туда лишь друзья, которым несть числа.
Так есть ли место отчаянию? Вечное рождение — вот что есть. Есть и
непоправимое, оно — знак свершившегося, а не причина для грусти или
веселья. Непоправим факт моего рождения, раз я есть. Непоправимо прошедшее,
но настоящее ждет строителя, валяясь под ногами грудой самого разнообразного
материала, вы должны сложить его, чтобы у нас было будущее.
LVIII
Друг тот, кто не судит. Я уже говорил: открыв свою дверь бродяге на
костыле и с палкой, друг поставит палку и костыль в угол и не попросит
бродягу станцевать, чтобы убедиться, как плохо он танцует. Если бродяга
заговорит о весне на дальних дорогах, друг порадуется весне. А если тот
расскажет о голоде в деревне, которую он проходил, друг разделит с ним
огорчение. Я уже говорил, друг — это та частица в человеке, которая отдана
тебе, тебе открывают дверь, которую, может быть, больше не открывают никому.
Он твой истинный друг, все, что он говорит тебе, чистая правда, он любит
тебя, даже если в другом доме он ненавидит тебя. В храме мне друг каждый,
кого я, благодаря Господу, встречаю и задеваю рукавом, кто поворачивает ко
мне лицо, освещенное светом нашего Господа, здесь мы одно, хотя, выйдя из
храма, он — лавочник, а я — капитан, он — садовник, а я — матрос. Я
встретил его, поднявшись над тем что нас разделяет, и стал ему другом. Я
могу возле него стоять молча, не боясь, что он отправится бродить по садам в
моей душе, по моим горам, крепостям и пустыням. Ты — мне друг, ты дождешься
посланцев моего внутреннего царства и обойдешься с ними бережно. Ты примешь
их, усадишь и выслушаешь. И обоим нам хорошо. А я? Разве видел кто-нибудь,
чтобы я плохо обошелся с посольством или не принял его только потому, что
вдали, в тысяче дней пути от меня, едят то, что мне не нравится, и обычаи их
отличны от моих? Дружба — это всегда перемирие, это душевное согласие,
отрешившееся от пошлых распрей повседневности. Гость за моим столом всегда
безупречен.
Знай, что гостеприимство, обходительность и дружеское участие — это
присутствие человеческого в человеке. Каково мне будет в храме, если Господь
станет разбирать верующих по росту и дородству, как почувствую себя в доме
друга, если он, заметив мои костыли, попросит станцевать, чтобы высказать
свое мнение?
В мире достаточно судей. Помогать тебе меняться и закалять тебя будут
враги. Это их дело, они с ним прекрасно справятся, бури неплохо помогают
кедру. А друг создан для того, чтобы тебя принять. Знай и о Господе. Он не
судит тебя, когда ты пришел к Нему в храм, Он тебя принял.
LIX
Если ты хочешь подружить тех, кто привык к вечному дележу и счетам, а
значит, и к взаимной неприязни, — ты ведь помнишь: брось им зерно и
узнаешь, как они ненавидят, — то постарайся вернуть им чувство уважения,
невозможно дышать среди тех, кто осуждает друг друга. Если ты плохо думаешь
о друге и говоришь это, значит, видишься с ним не в храме, где собираются
только друзья и единомышленники. Говоря тебе все это, я вовсе не поощряю
тебя к снисходительности, малодушию или неустойчивости в добродетели. Просто
дружба — это не жестокость. В другое время ты будешь судьей. Когда
понадобится, ты без колебаний отрубишь голову. Напоминаю, ты приговариваешь
к смерти, но ты же и лечишь обреченного, если он болен. Не страшись этих
противоречий, недостаточен наш язык, когда речь идет о человеке.
Противоречат друг другу слова, которыми мы изъясняем суть. В осужденном есть
тот, кого ты отдал палачу, но есть в нем и другой, кого ты сажаешь с собой
за стол и не имеешь права судить. Тебе заповедано судить человека, но
заповедано также и почитать его. Обычно судят одного, почитают другого --
неправильно: одного и того же судят и почитают. Таков один из законов моего
царства, от несовершенства слов он так труден для понимания.
Несовместимости, смущающие логиков, не смущают меня. Ненавистный враг, с
которым я сражаюсь в пустыне, лучше всех помогает мне утвердиться в себе.
Грозен наш поединок, но и это любовь.
LX
Я размышляю о тщеславии. Тщеславие всегда казалось мне не пороком, а
болезнью. Вот женщина, которую заботит мнение толпы: на людях у нее меняется
походка, голос, неизъяснимое удовольствие доставляют ей похвалы и
комплименты, щеки у нее розовеют, если кто-то на нее взглянул, — уверяю
вас, она не дурочка, она просто больна. Ведь обычно радости от других людей
приходят к нам через любовь. Но для нее ни одно блаженство не сравнится с
радостью удовлетворенного тщеславия, и ему она жертвует любыми другими
удовольствиями.
Скудная, жалкая радость сродни калечеству. Сродни чесотке: кожа зудит и
ее с наслаждением расчесывают. Нежность и ласка совсем другое, они — кров,
они — надежность убежища. Я ласкаю малыша, и он знает, что он под защитой.
Мой поцелуй на бархатистой щечке — знак, что его оберегают.
Тщеславная женщина наслаждается пародией чувств. Жизнь скудеет в
тщеславном. Если хочешь только получать, что заставит тебя тянуться вверх,
перерастая самого себя? Тщеславный стоит на месте, он ссыхается.
Но когда от моей похвалы краснеет и волнуется, как мальчишка, отважный
воин, я не считаю, что в нем заговорило тщеславие. Что волнует одного? Что
трогает другую? В чем их отличие? Тщеславная, когда она засыпает...
Нет, ей не понять цветка, который дарит ветру свое семечко, чтобы оно
никогда к нему не вернулось.
Не понять дерева, которое отдает плоды и ничего не получает взамен. Не
понять человека, который счастлив трудиться безвозмездно. Не понять стараний
танцовщицы: она станцевала танец и осталась ни с чем.
Не понять воина, рискующего жизнью. Он перекинул мост над пропастью, я
восхищаюсь им и говорю: "Жертвенность — самое человечное в человеке". И он
горд, но не за себя — за человека.
Тщеславные все превращают в пародию. Нет, я не ратую за скромников, мне
по нраву жизнестойкость и устойчивость гордецов. Скромник пасует перед
ветром, как флюгер. Любой в его глазах значительнее, чем он сам.
Я хочу, чтобы животворило вас отданное, а не полученное, ибо
возвышаешься — отдавая. Я не имею в виду отданного из пренебрежения. Каждый
должен вырастить свой плод. Гордость печется о его стойкости. Без гордости
плод по воле ветра будет менять вкус, цвет, запах.
Чем одарит тебя твой плод? Возможностью отдавать безвозмездно.
Красавица возлежит на роскошном ложе и собирает дань восхищения толпы:
"Я одаряю красотой, изяществом, величавой поступью.
жизнь моя волей жребия — прекрасный храм, мужчины молятся на меня. Я
есть, и это мое дарение".
У тщеславия и дары подложные. Одарить можно только тем, что сам
пересотворил. Дерево дарит плод, плод — преображенная земля. Танец --
преображенное умение ходить. Кровь воина преображается в храм и царство.
Но с каких пор даром стала течка? Конечно, кобели сбежались и все
вокруг возбуждены. Но разве что-то преобразилось? Свои радости она украла у
природы. Не прилагая усилий, расходуется она на кобелей.
А как наслаждается тщеславица чужой завистью! Как ей лестны завистники!
И вот еще одна пародия на одаривание — хвалебная речь на торжестве.
Гость встал, и, кажется, — дерево, отягощенное плодами, протянуло
окружающим свои ветки. Но что сорвешь с них? Однако всегда найдется глупец,
который верит, что сорвал с ветки плод, он польщен умом говорящего. Раз
нашелся облагодетельствованный, как усомниться, что ты благодетель? Две
бесплодные смоковницы кланяются друг другу.
Отсутствие гордости, вечная оглядка на большинство, постыдное недоверие
к собственным силам — вот источник тщеславия. Толпа необходима тебе как
воздух, она убеждает тебя в твоей полноценности.
Король одарил улыбкой подданного. "Видите, король меня знает", --
говорит тщеславный. Преданный королю молча зардеется от радости. "Король
согласен, чтобы я отдал за него жизнь", — вот что прочитал преданный в
королевской улыбке. И словно бы уже отдал свою жизнь королю и облекся
королевским величием. "И я служу величию моего короля, — мог бы подумать
он, — король велик гордостью за него подданных".
Но тщеславный завидует королю. Король улыбнулся ему, и, нацепив его
улыбку, как орден, он разгуливает теперь пародией на короля, чтобы
позавидовали и ему Король одел его на полчаса в свой пурпур. А под пурпуром
— ужимки и душа обезьяны.
LXI
Торговцы озабочены судьбой товаров, и для нас товары стали главной
ценностью. Мы уверились: нет большей радости, чем покупки. Да и откуда нам
быть иными, если потрачено столько усилий, чтобы укрепить нашу привязанность
к вещам?
Да, конечно, любая вещь, если жертвовать для нее собой без остатка,
обретет величие. Например, драгоценный камень, если трудишься над ним,
высвобождая свет. Камень способен стать твоей религией. Я знал куртизанку,
за нетленный жемчуг она платила бренным телом. Я не презираю религии камня.
Но недостойно кадить себе вещами. По правде сказать, в нас нет ничего, что
было бы достойно каждения.
Но вот я протянул малышу игрушку, он забился в угол, боясь, как бы я ее
не отнял. Здесь другое — малыш обрел божество и готов стоять за него, не
щадя себя.
LXII
Я размышлял о безусловности власти. Мне жаль, что неосязаема пирамида,
вершина которой — Бог, а основание — люди. Но возьмем короля и
предположим, что власть его и впрямь безусловна, что власть его для тебя --
неоспоримая данность, вроде пути из залы совета в гостиную в замке моего
отца: к нему ведет вот эта лестница, а не другая, вот эта дверь, а не
соседняя, и тебе незачем изыскивать другой путь, коль скоро существует этот.
Ты следуешь установленным путем свободно, ты подчинен ему не из трусости,
низости или искательства, и точно так же без трусости, низости и
искательства ты служишь своему государю, когда власть его безусловна, а не
обязана воле случая. Но если ты кажешься себе первым в царстве после
государя, а для государя власть не исконная данность, а случайность
политической интриги, спорный результат частных мнений или успех хитрости,
— ты будешь ему завидовать. Завидуют только тому, на чьем месте возможно
оказаться. Негр не завидует белой коже. Человек не завидует птице
смертельной завистью, которая жаждет уничтожить для того, чтобы
воспользоваться самому. Пойми, я осуждаю не честолюбие, честолюбие тоже
желание созидать. Я осуждаю зависть. От зависти родятся только интриги, а
интриги — гибель для творчества, которое в первую очередь чудо совместной
работы всех с помощью каждого. Сперва ты судишь своего небезусловного
государя, потом ты его презираешь. Ты знаешь, что он выше тебя, потому что у
него больше власти, но отказываешь ему в справедливости, уме, благородстве
сердца. Ты презираешь его, и его уважение к твоим трудам для тебя не
награда. Уважение тех, кого мы презираем, оскорбительно нам. И вот твое
положение становится для тебя невыносимым.
Приказы временщика унижают тебя, но ведь он и хочет тебя унизить, у
него нет иного средства дать почувствовать весомость своей власти. Быть с
тобой на равных, делить хлеб, расспрашивать, восхищаться твоими познаниями и
достоинствами может только тот, кто стоит у власти так же естественно, как
стоит крепость. Крепость стоит себе и стоит, чем тут наслаждаться, чему
радоваться?
Вот я пришел и сел за стол последнего из своих слуг. Он вытер стол,
поставил на огонь чугунок, он счастлив моему приходу. Разве камень
фундамента упрекает замковый камень за то, что тот держит свод? Разве ключ
свода презирает фундамент? Я и мой слуга, мы сидим друг напротив друга как
равные. Только такое равенство я признаю исполненным смысла. И если я
расспрашиваю его о пахоте, то не из низкого желания польстить ему и
расположить к себе — мне не нужны избиратели, — я спрашиваю, потому что
хочу поучиться. Когда спрашивают и не выслушивают ответа, ощутимо презрение.
И ответивший нащупывает в кармане нож. Но мне важно знать, сколько маслин
приносит оливковое дерево, я внимательно выслушиваю ответ.
Я пришел в гости просто к человеку. И этот человек принимает меня как
гостя. Мой приход для него подарок, его правнуки будут знать, на каком из
стульев я сидел.
Моя власть безусловна, поступки мои не диктуются низкой корыстью, я
способен чувствовать свойственную людям благодарность. Вот мне улыбнулись,
поздоровались, вот жарят для меня барашка, я — гость, он — хозяин, и,
кроме других разных чувств, мы испытываем друг к другу просто человеческое
тепло. Дары гостеприимства, будто стрелы, вонзаются в мое сердце. Вот и
Господь слышит твою самую короткую молитву, самую мимолетную мысль: нищий
вздохнул о Нем в раскаленной пустыне. Но если в гостях у тебя мелкий князек
с сомнительными правами на власть, дары твои должны быть велики и обильны,
по изобилию даров судит он о собственной значимости.
Незнакомец крутит скрипучий ворот, с усилием вытянул ведро на каменный
край колодца и засмеялся маленькой своей победе, он идет под жарким солнцем
в тень, в тени возле стены стою я, он наливает мне свежей воды, и сердце мое
освежается любовью.
LXIII
На примере куртизанки объясню я то, что хочу сказать о любви.
Материальные блага ты счел самоценными и ошибся. Пейзаж, открывшийся тебе с
вершины горы, ты создал усилиями, затраченными на подъем, вот и любовь
питается затраченными усилиями. Нет ничего, что обладало бы ценностью само
по себе, — нити, связующие дробность в единое целое, придают отдельной вещи
и цену, и смысл. Носа, уха, подбородка, второго уха мало, чтобы мрамор
сделался лицом, необходима игра мускулов, связующая их воедино. Кулак,
который держит. Звезды, число девять, родник еще не стихи, но они появились,
когда я завязал все одним узелком, заставив девять звезд купаться в роднике.
Я не спорю, связующие нити выявляются благодаря тем предметам, которые они
между собой связали. Но не вещи главное. В ловушке для лисиц главное не
веревка, не палка, не защелка — творческое усилие, которой соединило их, и
вот ты слышишь тявканье пойманной лисицы. Я — поэт, ваятель, танцовщик, я
сумею поймать тебя в свою ловушку.
То же творчество — и любовь. Чего ждут от куртизанки? Телесного отдыха
после боевых трудов, которыми завоеван оазис. Ты не нужен ей, с ней тебя
словно бы и нет. Любовь пробуждает спящего в тебе ангела и, преисполнившись
благодарности, ты готов лететь на помощь любимой.
Разница не в доступности: раскрой объятия и любимая прильнет к тебе.
Разница в даримом. Невозможно одарить куртизанку, все, что ни принесешь ей,
она сочтет заслуженной мздой.
Но если существует мзда, ты прикидываешь, по карману она тебе или нет.
Так расставлены фигуры в танце, который танцуется с куртизанками. Солдаты с
тощими кошельками в сумерках разбрелись по веселому кварталу, они торгуются
и покупают любовь, как хлеб. И, как хлеб, покупная любовь дает им силы
шагать по пустыне дальше, усмирив тело и сделав радостным одиночество. Но,
покупая любовь, они примерили фартук лавочника, они не почувствовали, что
означает усердие.
Надо быть богаче короля, чтобы куртизанка поняла, что ее одарили, — но
даже если подарить ей полмира, она поблагодарит себя, похвалит за
удачливость и возгордится красотой и хитростью, благодаря которым ты так
раскошелился. В этот бездонный колодец ты можешь спустить золото тысяч и
тысяч караванов и все-таки ничего не подаришь. Нет того, кто принял бы от
тебя дары.
Вот почему мои солдаты поглаживают вечерами и чешут за ухом маленького
лисенка. Что-то похожее на любовь сжимает им сердце, когда им кажется, что
они одарили дикого зверька теплом, они хмелеют от благодарности, если
лисенок нечаянно к ним прижмется.
Но в каком из веселых кварталов куртизанка прижмется к тебе, потому что
ты ей нужен?
Случается, однако, что кто-то из моих солдат, не богаче и не беднее
прочих, тратит свои деньги не глядя, словно дерево, отдающее семена ветру,
он — солдат, он презирает деньги.
Он заходит в один притон, в другой, ослепляя всех фейерверком своей
щедрости. Он похож на сеятеля, спешащего насытить семенами жадно ждущую
землю.
Мой солдат расстается со своим богатством и не хочет ничего сохранить
для себя, он единственный понял, что такое любовь. И в ответ, может быть,
проснется любовь и в куртизанках, потому что сейчас танцуется другой танец,
и этот танец в радость и им.
Повторяю: принимать и брать не одно и то же, ты рискуешь всегда
пребывать в заблуждении, если не поймешь разницы. Принимается подарок, а
подарок всегда дар самого себя. Скуп не тот, кто пожалел денег на подарок,
скуп тот, кто не расцвел и в ответ на твои дары. Скупа земля, если не
оделась цветами, забрав у тебя семена.
А свет? Он вспыхивает иной раз и в куртизанке, и в пьяном солдате.
LXIV
Растратчиками — вот кем стали жители моего царства. Никто в нем больше
не пестует человека. Одухотворенное лицо в нем уже не маска, оно — крышка
пустой коробки.
Только и знали они, что разорять Сущее, и они его разорили. Я смотрю и
не вижу среди них ни одного достойного смерти. А значит, и жизни. Потому что
живешь тем, за что готов умереть. Но они насыщались, потребляя созданное,
они развлекались грохотом камней, раз
рушая храмы. Храмов нет, но нет им и замены. Своими руками эти люди
уничтожили все пути самовыражения человека. И уничтожили человека.
Ища радость, они ошиблись и сбились с дороги. В прежние времена
говорили: "деревня", и возникало ощущение прочности быта, устоев,
неизменности обрядов. Устоями поддерживалось усердие деревни. Но они пришли
и все перемешали. Их не радовала неторопливо нажитая, устоявшаяся
целостность взаимопроникающих связей, им хотелось найти готовый припас,
который был бы всегда под рукой и служил безотказно, как чужое
стихотворение. Тщетная надежда.
Многие, желая величия человеку, хотят для него свободы. Они видят:
принуждения сковывают возможности человека. Так оно и есть. Враг
помогает тебе сформироваться и вместе с тем ограничивает тебя. Но не будь у
тебя врагов, ты не родишься.
Часто верят, что радует готовое. Что можно просто-напросто ...
