Антуан де Сент-Экзюпери. Цитадель
страница №3
...орый разделяет людей и позволяет им противоречить друг другу? Языкпротиворечий поощряет несогласие, а несогласие уничтожает всякую суровость.
Суров и я в моем произволе и многое упрощаю. Я принуждаю человека стать
иным — более раскованным, просветленным, благородным, усердным и цельным в
своих устремлениях. Когда он становится таким, ему не нравится та личинка,
какой он был. Он удивляется свету в себе и, обрадованный, становится моим
союзником и защитником моей суровости. Оправдание моей суровости — в
действенности. Она — ворота, и удары бича понуждают стадо пройти через них,
чтобы избавиться от кокона и преобразиться. Преобразившись, они не смогут
быть несогласными, они будут обращенными.
Но что толку в суровости, если, пройдя через ворота и потеряв былого
себя вместе с коконом, человек не ощутит за спиной крыльев, а узнает, что он
— жалкий калека? Разве станет он воспевать искалечившую его суровость? Нет,
он с тоской повернется к берегу, который покинул.
Как горестно бесполезна тогда алая кровь, переполнившая реку!
И казни мои — знак того, что я не могу обратить казнимых в свою веру,
знак, что я заблудился. И вот с какой молитвой обратился я к Господу:
— Господи! Плащ мой короток, я — дурной пастух, и народ мой остался
без крова. Я насыщаю одних, но другие обижены мною...
Господи! Я знаю, что любая любовь — благо. Любовь к свободе и любовь к
дисциплине. Любовь к достатку ради детей и любовь к нищете и жертвенности.
Любовь к науке, которая все исследует, и любовь к вере, которая укрепляет
слепотой. Любовь к иерархии, которая обожествляет, и любовь к равенству,
которая делит все на всех. К досугу, позволяющему созерцать, и к работе, не
оставляющей досуга. К духовности, бичующей плоть и возвышающей человека, и к
жалости, пеленающей израненную плоть. Любовь к созидаемому будущему и любовь
к прошлому, нуждающемуся в спасении. Любовь к войне, сеющей семена, и любовь
к миру, собирающему жатву.
Я знаю: противостоят друг другу только слова, а человек, поднимаясь
ступенька за ступенькой вверх, видит все по-иному, и нет для него никаких
противоречий.
Господи! Я хочу преисполнить моих воинов благородством, а храм, на
который люди тратят себя и который для них смысл их жизни, переполнить
красотой. Но сегодня вечером, когда я шел с пустыней моей любви, я увидел
маленькую девочку. Она плакала. Я повернул ее к себе и посмотрел в глаза.
Горе ее ослепило меня. Если, Господи, я пренебрегу им, я пренебрегу одной из
частичек мира, и творение мое не будет завершено. Я не отворачиваюсь от
великих целей, но не хочу, чтобы плакала и малышка. Только тогда мир будет в
порядке. Маленькая девочка — тоже крупица Вселенной.
XV
Трудное дело война, если она не неизбежность и не страстное желание.
Мои генералы, дотошные и недалекие, взялись за изучение хитроумных тактик,
стремясь достичь победы раньше, чем начали воевать. Бог не воодушевлял их,
они были только трудолюбивы и добросовестны. И конечно, они были обречены на
поражение. Я собрал их и стал учить:
— Вы никогда не победите, потому что ищете совершенства. Но
совершенство годится только для музеев. Вы запрещаете ошибаться и, прежде
чем начать действовать, хотите обрести уверенность, что ваше действие
достигнет цели. Но откуда вам известно, что такое будущее? Вы никогда не
победите, если прогоните художников, скульпторов и выдумщиков-изобретателей.
Повторяю вам еще и еще раз: башня, город и царство подобны дереву Они --
живые, ибо рождает их человек. Человек уверен, что главное — правильный
расчет. Он не сомневается, что стены воздвигаются умом и соображением. Нет,
их воздвигает страсть. Человек носит в себе свой город, он хранит его в
своем сердце, как дерево — семечко. Вычисления, расчеты — оболочка его
желания. Контур. Не объяснишь дерева, показав воду, минеральные соли и
солнце, наделившие его своей силой. Не объяснишь города, сказав: "Своды
будут стоять потому, что... вот расчеты строителей". Если город должен
родиться, всегда .найдутся расчетчики, которые правильно сделают расчет. Но
они только помощники. Если считать их главными и верить, что их руки создали
город, ни одного города не вырастет больше в пустыне. Они знают, как
строятся города, но не знают почему. Пусть вождь племени неграмотен, отправь
его вместе с его народом покорять скудный и каменистый край, а потом навести
— новый город будет сверкать на солнце тридцатью куполами. Ветвями кедра
покажутся тянущиеся к солнцу купола. Покоритель загорелся страстью иметь
город с тридцатью куполами и как средство, путь и возможность удовлетворить
свою страсть нашел столько расчетчиков, сколько нужно.
— Вы ничего не хотите, вы проиграете вашу войну, — сказал я моим
генералам. — В вас нет страсти. Вы не устремились все вместе в одну
сторону, вы утонули в разноголосице умственных решений. Посмотрите:
увлекаемый собственной тяжестью, камень катится вниз по склону. Остановится
он, только достигнув дна. Все пылинки и все песчинки благодаря которым он
обрел свою тяжесть, стремятся вниз, и только вниз. Посмотрите на воду в
копани. Напирая на земляные стенки, вода ждет благоприятной случайности.
Потому что случайность неизбежно возникает. Не уставая, днем и ночью давит и
давит вода. Она кажется спящей, но она живет. И стоит появиться узкой
трещине, как вода уже в пути. Она втекла в нее, обогнула, если получилось,
препятствие и, оказавшись в тупике, вновь погрузилась в мнимый сон до новой
трещины, которая откроет перед ней новую дорогу. Ни единой возможности не
упустит вода. И неведомыми путями, какие не вычислит ни один вычислитель,
утечет просто потому, что весома, и вы останетесь без воды.
Ваша армия — вода, не перегороженная плотиной. А сами вы — тесто без
дрожжей. Земля без семени. Толпа без желаний. Вы распоряжаетесь, а не
увлекаете. Вы — несведущие свидетели. А темные силы, что напирают, да,
напирают на стены царства, не станут дожидаться ваших распоряжений, --
захлестнув, они погребут его под собой. Зато потом ваши еще более
бестолковые историки объяснят вам причины катастрофы и скажут, что
противники одержали победу благодаря лучшей выучке, расчету и военной науке.
Но говорю вам: нет выучки, расчета и военной науки у воды, сметающей плотины
и затопляющей города людей.
Я занимаюсь будущим, как ваятель: он ударяет резцом по глыбе мрамора,
высвобождая свое творение. Отлетает осколок за осколком, за которыми
пряталось лицо бога. Кто-то скажет: "В мраморе уже был этот бог. Ваятель
нашел его. Нашел, умея работать резцом". А я говорю вам: ваятель не
рассчитывал и не находил. Он работал с камнем. Не капли пота, не блеск
мелькающего резца заставили улыбнуться мрамор. Улыбаться умел ваятель.
Освободи человека, и ему захочется творить.
XVI
Собрались мои генералы, дотошные и недалекие. "Нужно разобраться, --
сказали они, — почему у нас люди враждуют и ненавидят друг друга?" И
генералы устроили судилище. Они выслушивали одних, выслушивали других,
вникали в притязания тяжущихся и восстанавливали справедливость, возвращая
положенное по закону одним и лишая других незаконного обладания. Но вот
причиной раздора стала ревность. Генералы пытались выяснить, кто прав, а кто
виноват. И ничего не могли понять, так безнадежно запутывалось дело. Один и
тот же поступок выглядел благородным в глазах одного и низким в глазах
другого, великодушным и одновременно жестоким. Генералы засиживались до
глубокой ночи, и чем меньше спали, тем больше тупели. Наконец они явились ко
мне: "Все это безобразие, — сказали они, — заслушивает одного — потопа!"
А я вспомнил слова моего отца: "Когда зерно покрывается плесенью, не
перебирай зерен, поменяй амбар. Если люди ненавидят друг друга, не вникай в
дурацкие причины, какие они нашли для ненависти. У них найдутся другие и для
любви, и для безразличия, но они о них позабыли. Я не обращаю внимания на
слова, я знаю: они — вывеска, и прочесть ее трудно. Не умеют же камни
передать тишину и прохладу храма; вода и минеральные соли — тень и листву
дерева, так зачем мне знать, из чего выросла их ненависть? Она выросла,
словно храм, и сложили ее из тех же камней, из каких можно было сложить
любовь".
Они отягощали свою ненависть всяческими причинами, а я смотрел и не
помышлял лечить их тщетным лекарством справедливости. Поиск справедливости
только укрепил бы весомость причин, подтвердив правоту одних и вину других.
Он укрепил бы озлобление наказанных и самодовольство оправданных. И вырыл бы
между ними пропасть. Мой отец был мудр, и вот какую историю я вспомнил.
В давние времена отец завоевал новые земли и, не вполне доверяя
жителям, оставил в помощь губернатору еще и генерала. Побывав в новых
провинциях, путешественники поспешили сообщить моему отцу:
— В такой-то области, — сказали они, — генерал оскорбил губернатора.
Они больше не разговаривают.
Приехал путешественник из другой провинции:
— Государь, губернатор возненавидел генерала. Приехали из третьей:
— Государь, тебя умоляют разобрать великую тяжбу — судятся генерал с
губернатором.
Поначалу отец выслушивал причины ссор. И причины всегда были. Одного
обидели, и он решил отомстить. Другого постыдно предали. Были неразрешимые
споры, были кражи и оскорбления. И разумеется, всегда были правые и
виноватые. Но пересуды и россказни утомили моего отца.
— У меня есть дела поважнее, — сказал он, — мне недосуг разбирать их
дурацкие ссоры. Они вспыхивают во всех концах страны, всякий раз новые и
всегда одинаковые. Каким чудом я ухитрился набрать столько генералов и
губернаторов, которые не могут ужиться друг с другом?
Когда у тебя падает скот, не копайся в падали, отыскивая причину зла,
— сожги хлев.
Отец позвал к себе гонца:
— Я не определил права генерала и права губернатора. Они не знают, кто
из них возглавляет торжества. Они ревнуют друг друга. Плечом к плечу идут к
столу, но во главе садится либо тот, кто толще, либо тот, кто умнее, а
второй его ненавидит. И клянется быть в следующий раз проворнее,
поторопиться и усесться первым. Конечно, потом они будут сманивать друг у
друга жен, красть овец и браниться. Они купаются в грязных сплетнях, а им
кажется, доискиваются до истины. Но я не вслушиваюсь в бестолковый шум.
Если хочешь, чтобы они любили друг друга, не бросай им зерна власти,
которое пришлось бы делить. Пусть один служит другому, а другой — царству.
Тогда они будут помогать друг другу и строить вместе.
Отец жестоко наказал губернаторов и генералов за гвалт бессмысленных
ссор.
— Царству нет дела до ваших распрей! — сказал им отец. — Я
приказываю генералу подчиняться губернатору. С губернатора взыщу за неумение
приказывать, с генерала за неумение повиноваться. И обоим советую замолчать.
Во всех концах страны начались примирения. Вернулись похищенные
верблюды. Неверных жен простили и оправдали. Оскорбления извинили. Похвалы
начальника радовали подчиненного, и жизнь у него стала намного приятнее. А
начальника радовала власть, и своей властью он возвышал подчиненного:
пропускал его вперед и сажал во главе стола на торжествах.
— Дело не в чьей-то глупости, — говорил отец. — Дело в словах,
которые передают пустяки, не достойные внимания. Приучи себя не вслушиваться
в ветер слов и не вникай в рассуждения, которыми обманывают себя люди. Будь
проницателен. Ненависть совсем не бессмысленна. Пока каждый камень не встал
на место, храма нет. Но когда все камни на месте и служат храму, значимы
только тишина и молитва. И к чему тогда вспоминать о камнях?
Вот я и не обратил внимания на трудности моих генералов. А они просили
меня вникнуть в проступки людей, отыскать причину их разногласий, навести
порядок. Но я с молчаливой любовью обошел мой лагерь и еще раз посмотрел,
как они ненавидят друг друга. Потом закрыл дверь и стал молиться Господу:
— Господи! Они враждуют, потому что не строят больше царства. Я не
обманываюсь, думая, что царство не строится больше оттого, что они принялись
враждовать. Научи меня, Господи, какой должна быть башня, чтобы они,
несмотря на все свои несогласия, захотели потратить себя на нее. Башня,
которая нуждалась бы в каждом из них и каждого бы насытила, понудив
достигнуть предела своих возможностей и обогатив ощущением величия.
Я — дурной пастух, у меня короткий плащ, и я не умею сплотить их так,
чтобы все они укрылись его полой. Они ненавидят друг друга, оттого что
замерзли. Ненависть — всегда неудовлетворенность. У всякой ненависти есть
глубинный смысл, но она его прячет. Былинки во вражде между собой и иссушают
друг друга. Дерево, растя каждую из ветвей, становится мощнее. Дай мне,
Господи, край Твоего плаща, чтобы укрыть им воина и землепашца, ученого мужа
и просто мужа — и жену — и плачущего младенца — всех, всех до единого.
Речь зашла и о добродетели. Мои генералы, дотошные и недалекие, пришли
ко мне поговорить о ней.
— Все наши беды, — сказали они, — оттого, что люди развратились. Их
пороки разваливают царство. Нужно устрожить законы, ужесточить наказания.
Нужно рубить головы тем, кто провинился.
А я? Я размышлял:
— Может, и впрямь пора рубить головы. Но добродетель всегда только
следствие. Испорченность моего народа говорит о порче царства, которое
требует для себя людей под стать. Здоровое царство питает в людях
благородство.
И я вспомнил, что говорил мне отец:
— Добродетель — не беспорочность, она — поощрение в человеке
человеческого. Вот я решил выстроить город и собрал всех подонков и
проходимцев, чтобы они облагородились благодаря доверию и ощущению
собственной силы. Я одарил их упоением, не похожим на бедное упоение от
краж, взломов и насилий. Их жилистые руки созидают. Их гордыня становится
башнями, храмом, крепостной стеной. Жестокость — величием и суровой
дисциплиной. Посмотри, они стали слугами города, рожденного их руками.
Города, в который вложили душу. Спасая свой город, они умрут у его стен.
Посмотри, они — воплощенная добродетель.
Воротить нос от навоза — этой мощи земли — из-за червей и вони --
значит поощрять небытие. Нельзя хотеть, чтобы человек перестал потеть.
Вместе с потом ты изничтожишь и людскую силу. Во главе царства поставишь
кастратов. Кастраты уничтожат пороки, которые свидетельствуют о силе — силе
без доброго применения. Кастраты уничтожат силу и вместе с ней жизнь. Став
хранителями музея, они будут блюсти мертвое царство.
Кедр, — говорил отец, — питается брением, но превращает его в
смолистую хвою, а хвою питает солнце.
Кедр, — говорил мне отец, — это грязь, достигшая совершенства.
Очистившаяся до высокой добродетели грязь. Если хочешь спасти свое царство,
позаботься об усердии. Усердие очистит и объединит людей. И тогда те же
самые поступки, стремления и деяния, которые разрушали твой город, будут
укреплять его.
А я добавлю:
— Стоит закончить строительство, город умрет. Люди живут отдавая, а не
получая. Деля накопленное, люди превращаются в волков. Усмирив их
жестокостью, ты получишь скотину в хлеве. Но разве возможно закончить
строительство? Утверждая, что завершил свое творение, я, сообщаю только
одно: во мне иссякло усердие. Смерть приходит за теми, кто успел умереть.
Совершенство недостижимо. Стать совершенным — значит стать Господом. Нет,
никогда не завершить мне мою крепость...
Поэтому я не уверен, что мне помогут отрубленные головы. Конечно,
дурную голову лучше отсечь, чтобы не портила остальные, — гнилое яблоко
выбрасывают из подпола и больную корову выводят из хлева. Но лучше поменять
подпол и хлев, они в первую очередь в ответе за гниение и болезни.
И зачем карать, если можно обратить в свою веру? И я помолился Господу:
— Господи! Дай мне край Твоего плаща, чтобы я укрыл всех, кого тяготят
несбыточные желания. Я устал карать в страхе за свое царство тех, кому не
сумел дать приют. Я знаю, они — соблазн для других и угроза моей
несовершенной истине, я знаю, истина есть и у них, и знаю, они тоже полны
благородства.
XVII
Ветер слов — тщета, я всегда презирал его. Я не верю в пользу
словесных ухищрений. И когда мои генералы, дотошные и недалекие, говорят
мне: "Народ возмущен, но вот какой фокус мы предлагаем..." — я гоню их
прочь. На словах можно фокусничать как угодно, но что создашь с помощью
фокусов? Что ты делаешь, то и получаешь, только то, над чем трудишься,
ничуть не больше. И если, добиваясь одного, твердишь, что стремишься к
другому, прямо противоположному, то только дурак сочтет тебя ловкачом.
Осуществится то, к чему ты стремился делом. Над чем работаешь, то и
создаешь. Даже если работаешь ради уничтожения чего-то. Объявив войну, я
создаю врагов. Выковываю их и ожесточаю. И напрасно я стану уверять, что
сегодняшнее насилие создаст свободу завтра, — я внедряю только насилие. С
жизнью не слукавишь. Не обманешь дерево, оно потянется туда, куда его
направят. Прочее — ветер слов. И если мне кажется, что я жертвую вот этим
поколением во имя счастья последующих, я просто-напросто жертвую людьми. Не
этими и не теми, а всеми разом. Всех людей я обрекаю на злосчастье. Прочее
— ветер слов. И если я воюю во имя мира, я укрепляю войну. С помощью войны
не установить мира. Довериться миру, который держится на оружии, и
разоружиться — значит погибнуть. Я могу установить мир только с помощью
мира. Иными словами, готовностью принимать и вбирать, желанием, чтобы каждый
человек обрел в моем царстве воплощение своей мечты. Люди любят одно и то
же, но каждый по-своему. Несовершенство языка отторгает людей друг от друга,
а желания их одинаковы. Я никогда не встречал людей, любящих беспорядки,
подлость и нищету. Во всех концах Вселенной люди мечтают об одном и том же,
но пути созидания у каждого свои. Один верит, что человек расцветет на
свободе, другой — что человек возвеличится благодаря принуждению, но оба
они мечтают о величии человека. Этот верит во всеобъединяющее милосердие,
тот презирает его, видя в нем потакание зловонным язвам, и понуждает людей
строить башню, чтобы они почувствовали необходимость друг в друге, но оба
они пекутся о любви? Один верит, что важнее всего благоденствие: избавленный
от забот и тягот человек будет развивать ум, думать о душе и сердце. Другой
не верит, что совершенство души зависит от пищи и досуга, считая, что душа
возрастает, неустанно даря себя. Он считает прекрасным лишь тот храм,
который стоит многих усилий и возводится из бескорыстного угождения Господу.
Но оба они хотят облагородить сердце, душу и ум. И все по-своему правы: кого
облагородят рабство, жестокость и отупение от тяжких трудов? Но не
облагородят и распущенность, расхлябанность, потакание гниющим язвам и
мелочная суета, рожденная желанием хоть как-то занять себя.
Но смотри, люди уже взяли в руки оружие, чтобы защитить общую для всех
любовь, которую эфемерные слова сделали такой различной. Идет война, идет
поиск, борьба, и пусть беспорядочно, но люди все-таки движутся в
направлении, которое так властно управляет ими, они похожи на дерево, о
котором пел мой поэт: слепое, оно оплетало стены своей темницы, пока не
вышибло наконец чердачное окно и, прямое и торжествующее, не потянулось к
солнцу.
Я не навязываю мира. Принудить к миру — значит создать себе врагов и
растить недовольство. Действенно лишь умение обратить в свою веру, а
обратить означает и приютить. Протянуть каждому удобную одежду по росту,
укрыть всех одним плащом. Обилие противоречий говорит лишь об отсутствии
гениальности. И я повторяю мою молитву:
— Просвети меня, Господи! Дай возвыситься мудростью и примирить всех,
никого не принуждая отказаться от рожденных усердием желаний. Примирить,
подарив новую мечту, которая покажется им старинной, знакомой. Вот и на
корабле разве не так, Господи?! Те, кто натягивает паруса у левого борта,
спорят с теми, кто натягивает их у правого. Они ненавидят друг друга, потому
что не умеют понять. Но если научить их видеть целое, они станут помогать
друг другу и служить ветру.
Медленно растет древо мира. Словно кедру, нужно ему вобрать и
переработать множество песчинок, чтобы создать из них единство...
Хотеть мира — значит строить хлев, где могло бы уснуть все стадо.
Строить дворец, где хватило бы места всем и не надо было бы оставлять свою
кладь у двери. Не надо ничего отрезать и калечить ради того, чтобы войти и
разместиться. Печься о мире — значит просить у Господа плащ пастуха, чтобы
укрыть каждого, как бы далеко ни простирались его желания. Хватает же у
матери любви на всех ее сыновей, и на застенчивого и робкого, и на жадного к
жизни, и на тщедушного никчемного горбуна. Что ей до непохожести? Каждый
трогает ее сердце. И каждый, по-своему ее любя, служит ее славе.
Но как медленно растет древо мира. И света ему нужно куда больше, чем
есть у меня. Мне еще ничего не ясно. Я выбираю и потом отказываюсь. Легко
было бы жить мирно, если бы все люди были одинаковы.
Нет, ничему не помогут уловки моих генералов, а они, дотошные и
недалекие, пришли ко мне и принялись рассуждать. Мне опять вспомнился мой
отец. "Искусство рассуждать — это искусство обманывать самого себя", --
говаривал он.
А генералы рассуждали: "Нежелание воинов служить царству означает, что
они одрябли. Мы будем посылать их в засады, они закалятся, и царство будет
спасено".
Так мог бы рассуждать профессор, выводя из одного умозаключения другое.
Но жизнь — она просто есть. Как есть дерево. И росток вовсе не средство,
которое отыскало семечко, чтобы превратиться в ветку. Семя, росток и ветка
— это совместность возрастания.
Я поправил моих генералов: "Воины одрябли, потому что царство перестало
снабжать их жизненной силой, и они его разлюбили. Когда кедр истощает
жизненную силу, он перестает превращать песок в древесину и сам потихоньку
превращается в песок. Нашим воинам нужна вера, тогда они воодушевятся". Но
генералы не поняли меня, они сочли мои слова преступным попустительством. Я
не стал им возражать. И они довели свою игру до конца, послав людей умирать
за сухой колодец, где по случайности расположился враг.
Нет слов, схватка из-за колодца была прекрасна. Она была танцем вокруг
вожделенного цветка, и отвоеванная земля становилась наградой победителю
вместе с давно забытым желанием побеждать. Испугавшись нас, враг взметнулся
беспорядочной стаей воронья, ища себе места то здесь, то там, где он был бы
в безопасности. Песок дюн, которые прятали его где-то там, впереди, пропах
порохом. Каждый, играя жизнью и смертью, чувствовал себя мужчиной. Каждый,
то приближаясь, то удаляясь от колодца, участвовал в танце.
Но будь в колодце вода, игра была бы другой. Лишенный воды и смысла,
колодец был игральной костью, на которую не поставили состояния. Но генералы
видели, как, играя в кости, один игрок смошенничал, а другой застрелился, и
поверили во всемогущество игральных костей. Они поставили на кон сухой
колодец. Но кто станет стреляться, даже если партнер смошенничал, когда на
кону пусто?
Мои генералы никогда хорошенько не понимали, что значит для жизни
любовь. Они видели, как радуется заре влюбленный, потому что вместе с
солнцем в нем проснулось счастье. Видели, как радуются заре воины, потому
что солнце приближает их победу. Победу, которая поутру расправляется в них
и заставляет смеяться. И генералы поверили во всемогущество зари.
Но я говорю: если нет любви, то не стоит браться ни за какое дело. Если
не верить, что осуществится твоя мечта, скучно играть в кости. Скучной будет
заря, вернувшая тебя к собственной опустошенности. И со скукой в душе ты
отправишься воевать ради бестолкового колодца.
Но когда ты влюблен, ради своей любви ты готов на самый изнурительный
труд, и чем он изнурительней, тем больше твое воодушевление. Ты тратишь
себя, ты растешь. Но нужен тот, кто примет отданное. Дарить себя и тратиться
попусту — разные вещи.
Мои генералы, видя радость, с какой отдают себя влюбленные, не
догадались, что есть тот, кому они себя отдают. Им не пришло в голову, что
для воодушевления мало обобрать и ограбить человека.
Я увидел, с какой горечью умирал наш раненый. Он сказал мне: "Государь,
я умираю... Я отдал свою жизнь. А мне ничего не дали. Я уложил врага пулей в
живот, и пока мне за него не отомстили, я смотрел на убитого. Мне
показалось, что он был счастлив, потому что отныне нераздельно принадлежал
тому, во что верил и чему служил. Смерть стала его богатством. А я, я
умираю, служа капралу, моя смерть ничего ему не прибавит, а умирая зазря,
трудно чувствовать себя счастливым. Я умираю достойно, но меня тошнит..."
Остальные? Они разбежались.
XVIII
В тот же вечер, поднявшись на черную скалу, я смотрел на черные точки в
треугольнике моего лагеря. Да, он был по-прежнему треугольным, в нем
по-прежнему стояли дозорные и было много пуль, пороха и ружей, но, несмотря
на это, он был готов рассыпаться и исчезнуть, как сухое мертвое дерево. Я
простил моих воинов.
Я понял: гусеница, приготовив кокон, умирает. Дожив до семян, засыхает
цветок. Кто бы ни перерождался, он мучается тоской и отчаянием. Ведь
нежданно он сделался ненужным. Кто бы ни перерождался, он — тоска о былом и
могила. Мой лагерь приготовился к перерождению. Он износил былое царство,
которое никто не сумел бы омолодить. Нельзя вылечить гусеницу, цветок,
ребенка. Ребенок переродился, но, желая быть по-прежнему счастливым,
требует, чтобы его вернули в детство, вернули занимательность наскучившим
играм, сладость — материнским поцелуям, вкус — молоку. Но игры скучны,
материнские поцелуи досаждают, молоко отвратительно, и подросток тоскует и
мучается. Износив былое царство, люди, сами того не подозревая, требуют
нового. Ребенок, став мужчиной, вырос из материнских объятий и будет
страдать от неприкаянности до тех пор, пока не найдет себе жену. Только жена
вновь примирит его с самим собой и даст покой. Но кто в силах показать людям
новое царство? Кто из дробности мира может мощью своего гения создать новую
картину и заставить людей всмотреться в нее? Всмотреться и полюбить? Нет, не
логик, а художник, ваятель. Ваятелю не нужны словесные ухищрения, он
наделяет камень силой будить любовь.
XIX
Я позвал к себе зодчих и сказал:
— Вы в ответе за будущий город, — не за душу — за лицо и улыбку.
Постарайтесь расселить людей как можно лучше. Город должен быть удобным,
чтобы силы в нем не тратились понапрасну. Но имейте в виду и никогда не
забывайте разницы между существенным и насущным. Хлеб — насущен, человек
должен быть накормлен: голодный — недочеловек, он теряет способность
думать. Но любовь, смысл жизни и близость к Богу важнее хлеба. Мне не
интересно достоинство пищи. Меня не заботит, будет ли человек счастлив,
благополучен и удобно устроен.
Меня заботит, какой человек будет счастлив, благополучен и устроен.
Лавочнику распухшему от безмятежной жизни, я предпочитаю номада, он всегда
бежит по следам ветра, и служение такому просторному Богу совершенствует его
день ото дня. Бог отказал в величии лавочнику и дал его номаду, поэтому я
отправляю мой народ в пустыню. В человеке я люблю свет. Толщина свечи меня
не волнует. Пламя скажет мне, хороша ли свеча.
Но я не считаю, что принц хуже грузчика, генерал — сержанта, начальник
— подчиненного только потому, что они богаты. Живущие за каменной стеной не
кажутся мне хуже тех, кто построил для себя земляной вал. Я не разрушаю
иерархическую лестницу, которая позволяет человеку подниматься все выше и
выше. Но никогда не спутаю цель и средство, храм и ступени к нему. Лестница
необходима для храма, иначе он будет пуст. Но значим только храм.
Необходимо; чтобы каждый жил и у каждого была возможность подниматься все
выше. Однако жизнь — только ступени, ведущие к человеку. Храмом будет душа,
которую я создам в человеке, душа и есть самое главное.
Я запрещаю вам заниматься насущным, считать его своей целью. Да, дворцу
нужна кухня, но значим только дворец, а кухня его обслуживает. Вот я созвал
вас и спросил:
— Зодчие! Что главное в вашей работе?
Вы стояли передо мной и молчали. Наконец вы ответили:
— Мы служим людям. Даем им кров.
Так служат скоту, строя ему хлев, привязывая в стойле. Да, конечно,
стены нужны человеку, он должен быть укрыт, чтобы стать семенем. Но ему
нужен и Млечный Путь, и морской простор, хотя ни звезды, ни море никак ему
не служат. Но что это значит — служить? Я видел, как долго и тяжело
взбирались люди на гору, обдирали колени и ладони, изнуряли себя тяготой
подъема, торопясь встретить рассвет на вершине и утолить свою жажду голубой
глубиной долины, как утоляют ее водой долгожданного озера. Они садились, они
смотрели, они дышали полной грудью. В сердце у них билась радость, они нашли
лекарство против усталости от жизни.
Я видел, как стремили люди медленный шаг своих караванов к морю, потому
что оно им было нужно. Они стояли на высоком берегу, оглядывая сгустившийся
простор, таящий в своих глубинах тишину, кораллы и водоросли, вдыхали горечь
соли и любовались бесполезным зрелищем, ведь моря с собой не унесешь.
Любовались, и сердца их высвобождались из рабства будничности. Может, с
отвращением и тоской, как на решетки тюрьмы, смотрели они на чайник,
кухонную утварь, недовольную жену, — на пелену обыденности, которая может
быть любимой картиной, таящей сокровенную суть мира, а порой становится
саваном, связывает по рукам и ногам, не дает вздохнуть.
Они запасались простором и приносили в дом покой и счастье, которым
надышались. Дом становился другим оттого, что где-то голубела долина на
восходе солнца, где-то плескалось море. Все тянется к большему, чем оно
само. Все хочет стать дорогой в неведомый мир, окном в него.
Так что не говорите, что служите людям, когда складываете кирпичные
стены. Если люди не видели звезд и в вашей власти выстроить для них Млечный
Путь с небывалыми пролетами и арками, потратив на строительство целое
состояние, неужели вы сочтете, что выбросили деньги на ветер?
Еще и еще раз повторяю вам: если вы построили храм — бесполезный,
потому что он не служит для стряпни, отдыха, заседаний именитых граждан,
хранения воды, а только растит в человеке душу, умиротворяет страсти и
помогает времени вынашивать зрелость, если храм этот похож на сердце, где
царит безмятежный покой, растворение чувств и справедливость без
обездоленности, если в этом храме болезнетворные язвы становятся Божьим
даром и молитвой, а смерть — тихой пристанью среди безбурных вод, --
неужели вы сочтете, что усилия ваши пропали даром?
Если ты в силах хоть изредка привечать тех, чьи руки покрылись
кровавыми мозолями, кто, не щадя себя, натягивал в бурю паруса, кто от
соленой ласки моря превратился в кровоточащую рану, — привечать в мирных
водах гавани, где остановилось движение, время, ратоборство, где мерцает
водная гладь, чуть примятая прибытием большого корабля, неужели и тут ты
сочтешь" свои труды бесполезными? А как сладостна для усталых тихая вода
залива после мятущейся гривы морских бурунов...
Вот чем ваш талант может одарить человека. Сложив камни по-своему, вы
выстроите тишину, необычайные надежды и мечту о тихой гавани.
Ваш храм своей тишиной зовет их погрузиться в себя. И они открывают,
каковы они. Без храма звать их будут только лавки. И они откроют в себе
покупателя. Никогда не родится в них величие. Никогда не узнать им, как они
пространственны.
Я знаю, вы скажете: толстяк лавочник и так всем доволен, ему ничего
больше не нужно. Когда у человека мало сердца, удовольствовать его не
трудно.
Глупый язык именует ваши творения бесполезными. Но сами люди
опровергают словесное суждение. Вы же видите, со всех концов света стекаются
они к каменным чудесам, от строительства которых вы отказались. Вы
отказались строить житницы для души и сердца. Но видели ли вы когда-нибудь,
чтобы люди объезжали мир ради складских помещений? Да, все пользуются
товарами и продуктами, пользуются, поддерживая свое существование, но они
ошибаются, если думают, что пища для них важнее всего. В странствие они
пускаются не ради пищи. Кто не видел путешественников? Куда они едут? Что их
соблазняет? Иногда чудесный залив или одетая снегом гора, вулкан, обросший
наплывами лавы, но чаще всего утонувший во времени корабль, который один и
может увезти куда-то.
Они обходят его со всех сторон и, сами того не подозревая, мечтают
стать пассажирами. Потому что этот корабль не везет к небытию. Но храмы не
берут больше странников, не увозят их и не перерождают, как куколка, из
личинки в благородную бабочку. Теперешние странники лишились каменных
кораблей, у них нет возможности переродиться. В конце странствия они не
получат вместо скудной увечной души щедрую и благородную. И вот они кружат
вокруг затонувших храмов, осматривают, вглядываются, бродят по истертым до
блеска каменным плитам и, заблудившись в лесу мраморных колонн, слышат в
величественной тишине только эхо собственных голосов. Им кажется, что они
обогащаются знанием истории, но биение собственного сердца могло бы
подсказать им, что, переходя от колонны к колонне, из зала в зал, из нефа в
неф, они ищут вожатого; что, озябнув сердцем, собрались здесь, взывая о
помощи, которой неоткуда ждать, что жаждут перерождения, в котором им
отказано. Они погребены сами в себе, потому что храмы мертвы и засыпаны
песком, потому что здесь лишь корабли, получившие пробоину и потерявшие
драгоценный груз полумрака и тишины; голубая вода неба хлещет в обвалившиеся
купола, и тихо шуршит песок, всыпаясь сквозь трещины стен. А голод, которым
голодны люди, не утолен...
Так вот что вы будете строить, говорю я вам. Да, человеку нужны
непроходимые леса, Млечный Путь и равнина в голубой дымке, на которую
смотрят с вершины горы. Но сравнится ли необъятность Млечного Пути,
голубеющей долины и моря с необъятностью тьмы в каменном чреве, если зодчий
сумел наполнить его тишиной? И вы, зодчие, вы сами обретете величие, потеряв
интерес к насущному. Созидая поистине великое, вы переродитесь. Оно не
станет служить вам, оно заставит вас служить себе, и вам придется вырасти.
Вы превзойдете самих себя. Невозможно стать великим зодчим, строя всю жизнь
балаганы.
Вы станете великими, если камни, над которыми вам дана власть,
перестанут быть просто камнями, предназначенными служить нехитрым будничным
удобствам, но станут ступенями, ведущими к престолу Господа.
XX
Я устал от рассуждений моих генералов, дотошных и недалеких. А они
обсуждали будущее, как обсуждают закон в парламенте. И полагали, что очень
предусмотрительны. Лучше всего мои генералы знали историю, даты моих побед,
даты моих поражений. Даты рождений и смертей они знали наизусть. Они не
сомневались, что события вытекают одно из другого. История человечества
представлялась им длинной цепочкой причин и следствий, начиналась она с
первой строки исторического учебника и продолжалась до той главы, где до
сведения грядущих поколений доводилось, что пройденный путь благополучно
привел к рождению целого созвездия генералов. Теперь генералы от следствия к
следствию усердно выстраивали будущее и со своими тяжеловесными
конструкциями шли ко мне. "Вот так ты должен поступать, чтобы народ был
счастлив... так, чтобы установить мир... так, чтобы царство процветало. Все
у нас по науке, мы изучили историю".
Но я-то знаю, что наукой становится только то, что неизменно
повторяется. Сажая семечко кедра, предвидят, что вырастет дерево. Бросая
камень, предвидят, что он упадет. Потому что кедр повторяет кедр, падение
повторяет падение. И неважно, что камень брошен впервые и впервые посажено
семечко. Но кто возьмется предсказать судьбу этого кедра? Из семечка он
переродился в дерево, из дерева в семечко, и то, как он будет перерождаться,
не имеет себе подобий. Этот кедр существует впервые, он растет по-своему, он
— таков, каких еще не бывало. И я не знаю, каким он вырастет. Не знаю я, и
куда движется мой народ.
Да, причины того, что произошло, генералы отыскали с помощью логики.
"Ибо все имеет свои причины, — объяснили они мне, — и все — свои
последствия". Двигаясь от причин к последствиям, они велеречиво вышли на
ложный путь. Потому что случившемуся можно отыскать причину, но понять, что
случится, по тому, что имеешь, невозможно.
После схватки с врагом я могу прочитать на твердом, мелком песке все,
что с ним было. Потому что и мне известно, что одному шагу непременно
предшествовал другой, что цепочка вытягивается звено за звеном, не потеряв
ни единого. Если только не было ветра, что пренебрежительно смахнул все
письмена, словно вытер ребячью грифельную доску. А без ветра след за следом
я доберусь до истока пути и вновь возвращусь к ложбине, где остановился наш
враг, сочтя себя в безопасности, и где мы застигли его врасплох. Я прочитал
его историю, но у меня нет и намека на то, что случится с ним в будущем. То,
что ведет караван, не имеет ничего общего с песком, которым располагаю я.
Следы начертили мне контур, но он пуст, он ничего не знает о ненависти,
страхе и любви, которые правят людьми.
— Ну что ж, — сказали мне генералы, увязшие в своей безнадежной
тупости, — нам все ясно. Мы узнаем, что управляет ими: ненависть, любовь
или страх, и поймем, чего ждать в будущем. Будущее укоренено в настоящем...
Я ответил им: да, мы можем предвидеть следующий шаг каравана. Он должен
повторить предыдущий и быть точно таким же, как он. Повторяемость — вот
основа нашей науки. Но караван в ту же секунду свернет с пути,
предначертанного моей логикой, потому что ему захотелось чего-то совсем
иного...
Генералы не поняли меня, и я рассказал им историю о великом бегстве.
Случилось это на соляных копях. Песок и голые камни не слишком пригодны
для жизни, но люди кое-как приспособились. В небе палило белое солнце, а в
глубине узких штолен сверкала не вода, а глыбы соли. Соль убила бы любую
воду, если б колодцы не высохли сами. Солнце и каменная соль ждали людей,
которые приходили сюда с водой в бурдюках и кирками, чтобы крошить
прозрачные глыбы, которые были для них и жизнью, и смертью. А поработав, они
возвращались на благодатную, щедрую водой землю, привязанные к ней, словно
дети к матери.
Жестоким и жгучим, как голод, было здешнее солнце. Вокруг соляных копей
гладь песка пропороли черные скалы, твердостью превосходящие алмаз, и ветер
с тщетной злобой вгрызался в них. Веками ничего не менялось в незыблемом
порядке пустыни, и скалам этим было предназначено стоять еще много-много
веков. Веками будет стачивать гору тончайшее лезвие ветра, веками будут
добывать соль люди, а верблюды подвозить припасы и воду и отвозить домой
этих каторжных...
Но однажды на заре люди взглянули на гору, и явлено им было то, чего
они никогда не видели.
Волей ветра, точившего скалу вот уже много веков подряд, на ней
показался гигантский лик, и был он гневен. На пустыню, на копи, горстку
людей, прижившихся на окаменевшей соли, куда более жестокой, чем соленая
гладь океана, смотрел из пропасти ясного неба черный разгневанный лик, и рот
его приготовился изрыгать проклятия. Ужас обуял людей, и в панике они
обратились в бегство. Весть достигла работавших в глубине копей, они
выбрались наверх, взглянули на гору и со смятенным сердцем заторопились к
палаткам, наскоро собрали пожитки, браня жен, детей и рабов, двинулись на
север. Но достояние их было обречено под жестоким безжалостным солнцем. У
них не было воды, они все погибли. Бессмыслицей оказались предсказания
логиков, которые видели, что ветер очень медленно истачивает гору, а люди во
что бы то ни стало цепляются за жизнь. Откуда им было знать, что нежданно
возникнет?
Когда я обращаю взгляд к истокам, я вижу вместо храма кучу кирпичей и
камня. Мне нетрудно их увидеть. Как нетрудно расчленить труп и увидеть кости
и мускулы, расчленить дом и получить кучу щебня, расчленить царство и
получить горы, дома, коз и овец... Но если я направляю свой шаг в будущее, я
должен буду считаться с постоянным рождением чего-то нового, оно будет
преобразовывать существующее, но предугадать его мне не дано, потому что оно
иной природы. Это новое исчезает и рассеивается, стоит только попробовать
его расчленить. Если сложить камни, родится новое — тишина, но она
исчезнет, если их разобрать. Лицо возникает как новое для мрамора и
исчезает, если мрамор разобьется. Для губ, носа и глаз лицо тоже что-то
новое и исчезает, если смотреть только на губы или нос. Что-то новое и
царство для домов, гор, овец и коз...
Я не в силах предвидеть, я в силах созидать. Будущее создают. Если у
меня рука ваятеля, то прекрасным лицом станут дробные черты моего времени, и
то, чего я хочу, осуществится. Но я скажу неправду, утверждая, что сумел
предугадать будущее. Я сумел его сотворить. Дробные черты окружающего я
превратил в картину, заставил полюбить ее, и она стала управлять людьми. Так
управляет подданными царство, требуя иной раз заплатить за свое
существование жизнью.
Вот я постиг и еще одну истину: попечение о будущем — тщета и
самообман. Проявлять уже присутствующее — вот единственное, над чем можно
трудиться. Проявить — значит, из дробности создать целостность, которая
преодолеет и уничтожит разброд. Значит, из кучи камней создать тишину.
Остальные притязания — ветер слов...
XXI
Все мы знаем: в рассуждениях есть логика, но нет истины. Как изощренны
были мои доказательства, как весомы доводы, но мои противники не стронулись
с места. "Да, конечно, ты прав, — услышал я в ответ, — но все-таки мы
думаем по-другому". — "Тупицы!" — можно сказать о них. "Нет, мудрецы!" --
не соглашусь я. Они чтут истину, которая не в словах.
А ведь многие считают, что слова несут в себе весь мир, что
человеческое слово исчерпывает Вселенную, что слово вмещает в себя и звезды,
и счастье, и закат, и царство, и любовь, и зодчество, и боль, и тишину... Но
я знаю, человек стоит перед огромной горой и горсть за горстью делает ее
своим достоянием.
Я не сомневаюсь, что архитектор, который спроектировал крепостную
стену, знает, что такое стена, и по его проекту возможно ее построить. Стена
и есть истина для архитектора. Но какой архитектор понимает всю значимость
крепостной стены? Разве прочитаешь по чертежу, что стена — это плотина?
Поймешь, что она — кора кедра, укрывающая живую плоть города? Откуда
узнаешь, что она — ограда для усердия, что она — помощь и что огражденные
незыблемой крепостью люди, поколение за поколением, будут работать на
Господа. Для строителей стена — расчеты, кирпич и цемент. Так оно и есть,
стена — расчеты, кирпич и цемент. Но она и мидель-шпангоут корабля, и дом,
где есть место каждому. Я верю только в личную обособленную жизнь.
Обособленная, частная — вовсе на означает ограниченная, скудная. Она --
цветок, она — окно раскрытое, чтобы понять весну. Она — весна,
преобразившаяся в цветок. Если нет ни одного цветка у весны, она для меня не
весна.
Может, и не важна та любовь, с какой жена ждет возвращения мужа. Не
важен и прощальный взмах руки. Но этот взмах — примета чего-то бесконечно
важного. Может, и не важен свет одного окошка в городе — светит маленький
фонарик на корабле, — но за ним чья-то жизнь, и у меня нет меры, чтобы
измерить ее важность, смысл и значение.
Стены — кора, кокон. Город — личинка, город — дерево. Светящееся
окно — цветок на его ветке. И возможно, за этим окном бледный малыш пьет
молоко, не умеет пока молиться, играет, шалит и станет завоевателем
будущего, заложит новые города и обнесет их крепостными стенами. Он --
семечко моего дерева. Важное семечко, неважное семечко — откуда мне знать?
Я и не думаю об этом. Ведь я уже говорил: не надо членить дерево, чтобы
понять и почувствовать его.
Но строитель не подозревает о растущем дереве. Он уверен, что знает
толк в крепостных стенах, потому что поставил их. Он уверен: его расчеты --
основа и суть любой стены, подкрепи их кирпичом и цементом, и встанет стена
— укрепление города. Но смысл стены несводим к чертежу и расчету, и если
возникнет необходимость объяснить вам, что такое стена, то я соберу вас
вокруг себя, и год за годом вы будете учиться постигать ее, и трудам вашим
не будет конца, потому что нет такого слова, чтобы оно исчерпало ее смысл,
суть и сущность. Ведь и я только обозначаю что-то знаками, только знак --
расчеты строителей, и кольцо мужских рук, оберегающее беременную жену,
таящую в себе мир и будущее, — тоже только знак.
Все мы похожи на человека, который бедными своими словами объясняет
печальному, что печалиться ему не о чем, но разве словом справиться с горем?
Или с радостью? Или с любовью? Разве излечивают слова от любви? Слово — это
попытка соединиться с сущим и присвоить его себе. Вот я сказал "гора" и
забрал ее вместе с гиенами, шакалами, затишками, подъемом к звездам,
выветренным гребнем... но у меня всего-навсего слово, и его нужно наполнить.
И если я сказал "крепостная стена", то нужно наполнить и это слово. Каждый
по-своему наполняют его строители, поэты, завоеватели, бледный малыш и его
мама, которая благодаря этой стене спокойно раздувает огонь в очаге и ставит
греть к ужину молоко, не опасаясь, что ее потревожит кровавая резня. Можно
рассуждать о постройке моих стен, но как рассуждать о самих стенах, если наш
язык не в силах вместить их целиком? Если знак верен для чего-то одного и
неверен для чего-то другого?
Желая показать мне город, меня пригласили подняться на гору. "Посмотри,
вот наш город", — сказали мне. И я залюбовался четким порядком улиц и
рисунком крепостных стен. "Вот улей, — подумал я, — в котором уснули
пчелы. Ранним утром они разлетятся по полям за медом. Люди трудятся и
пожинают плоды. Вереница осликов повезет в житницы, амбары и на рынки плоды
их дневных трудов... Город отпускает своих жителей на заре, чтобы вечером
собрать их с грузом припасов на зиму. Человек — это тот, кто производит и
потребляет. Я помогу ему, если упорядочу производство и распределение,
отладив их, как в муравейнике".
Другие, показывая мне город, перевезли меня через реку, чтобы я
полюбовался им с противоположного берега. На закатном небе нарисовались
темные силуэты: дома повыше, пониже, побольше, поменьше, и минареты, как
мачты, дотянулись до пурпуровых дымных облаков. Мне показалось, я вижу флот,
готовый к отплытию. Незыблемый порядок, установленный зодчими, перестал быть
сутью города, ею стало обживание новых земель при попутном ветре для каждого
корабля. "Вот, — сказал я, — горделивая поступь завоевания. Пусть главными
в моих городах станут капитаны, только вкус незнаемого, творчество и победа
делают человека счастливым". И слова мои не были ложью, но не были и
истиной, они просто говорили о другом.
Третьи, желая, чтобы я полюбовался их городом, увлекли меня в глубь
крепости и привели в храм. Я вошел, и меня обняла тишина, полумрак и
прохлада. Я задумался. И размышление показалось мне драгоценней и побед, и
пищи. Я ем, чтобы жить, живу, чтобы побеждать, и побеждаю, чтобы вернуться к
себе и предаться размышлениям, чувствуя, как ширится душа в тиши моего
отдохновения. "Вот, — сказал я, — истинная сущность человека, душа живит
его. Главными в моих городах будут пастыри и поэты. Благодаря им расцветут
души". И эти слова не были ложью, но не были и истиной, они опять были о
другом.
Теперь, став мудрее, я не пользуюсь словом "город" для логических
рассуждений, словом "город" я обозначаю все, что легло мне на сердце, все,
что я узнал и пережил: мое одиночество на его улицах, распределение пищи под
кровом, горделивый силуэт на равнине, прекрасную четкость рисунка с высоты
горы. И многое другое, чего мне не дано выразить в слове или что я позабыл в
эту минуту Так как же рассуждать при помощи слов, если знак верен для
чего-то одного и неверен для чего-то другого?..
XXII
Мне показалось, что нет ничего драгоценней наследства, какое передают
друг другу люди из поколения в поколение... Не спеша, я иду по моему городу,
смотрю на него с молчаливой любовью и вижу: вот невеста говорит с нареченным
и улыбается ему с робкой нежностью, вот жена, она ждет с войны мужа, вот
хозяйка, она выговаривает за нерадивость служанке, вот оратор, он
проповедует смирение, а может быть, необходимость справедливости, вот
прохожий, он возмутился, раздвинул толпу зевак и встал на защиту слабого,
вот резчик, он режет слоновую кость и в сотый раз начинает работу сызнова,
приближаясь шаг за шагом к таящемуся в нем совершенству. Я смотрю, как
засыпает мой город, слушаю молкнущий шум, похожий на замирающее гуденье
потревоженных цимбалов, и мне кажется, что звенеть его заставило солнце, как
заставляет оно звенеть летящих пчел, а вечер отяжеляет их, он закрывает
цветы, запирает аромат, чтобы не вился больше тропкой в русле ветра. Я вижу,
меркнут мои угольки, подергиваются пеплом, укрыв свое достояние — кто зерно
в амбар, кто детей, игравших на пороге, кто собаку, осла, кто стариковский
табурет... Город мой затихает, словно огонь, дремлющий под пеплом, и все
размышления, молитвы, намеренья, рвение, страхи, сердечные желания, да и
нет, нерешенные вопросы, ждущие разрешения, ненависть, ожидающая зари, чтобы
начать убивать, самолюбивые притязания, ослепшие в темноте, мольбы,
обращенные к Господу, оставлены и не нужны, словно лестницы в закрытом
магазине, вс...
