Кир Булычев. Выбор

      Было душно, хотелось устроить сквозняк, но все время кто-нибудь закрывал дверь. Я устал. Настолько, что минут пять, прежде чем поднять трубку, старался придумать правдоподобный предлог, который помешает мне увидеть Катрин. А потом, когда набирал номер, я вообразил, что Катрин сейчас скажет, что не сможет со мной встретиться, потому что у нее собрание. Катрин сама сняла трубку и сказала, что я мог бы позвонить и пораньше. Возле стола с телефоном остановился Крогиус, положил на стол сумку с консервами и сахарным песком == он собирался на дачу. Он стоял и ждал, пока я не закончу разговор, жалобно глядя на меня. Катрин говорила тихо.
      -- Что? -- спросил я.-- Говори громче.
      -- Через сорок минут,-- сказала Катрин.-- Где всегда.
      -- Все,-- кивнул я Крогиусу, положив трубку.-- Звони.
      -- Спасибо,-- обрадовался Крогиус.-- А то жена с работы уйдет.
      У входа в лабораторию меня поджидала девочка из библиотеки. Она сказала, что у меня за два года не плачены взносы в Красный Крест и еще что мне закрыт абонемент, потому что я не возвратил восемь книг. Я совсем забыл об этих книгах. По крайней мере две из них взял у меня Сурен. А Сурен уехал в Армению.
      -- Вы будете выступать в устном журнале? -- спросила меня девочка из библиотеки.
      -- Нет,-- ответил я и улыбнулся ей улыбкой Ланового. Или Жана-Поля Бельмондо.
      Девочка сказала, что я великий актер, только жалко, что не учусь, и я сказал, что мне не надо учиться, потому что я и так все умею.
      -- С вами хорошо,-- вздохнула девочка.-- Вы добрый человек.
      -- Это неправда,-- сказал я.-- Я притворяюсь.
      Девочка не поверила и ушла почти счастливая, хотя я ей не врал. Я притворялся. Было душно. Я пошел до Пушкинской пешком, чтобы убить время. У зала Чайковского продавали гвоздики в киоске, но гвоздики были вялыми, к тому же я подумал, что, если мы пойдем куда-нибудь с Катрин, я буду похож на кавалера. Мной овладело глупое чувство, будто все это уже было. И даже этот осоловелый день. И Катрин так же ждет меня на полукруглой длинной скамье, а у ног Пушкина должны стоять горшки с жухлыми цветами и вылинявший букетик васильков.
      Так оно и было. Даже васильки. Но Катрин опаздывала, и я сел на пустой край скамьи. Сюда не доставала тень кустов, и потому никто не садился. В тени жались туристы с покупками, а дальше вперемежку сидели старички и те, вроде меня, которые ожидали. Один старичок громко говорил соседу:
      -- Это преступление -- быть в Москве в такую погоду, преступление.
      Он сердился, будто в этом преступлении кто-то был виноват. Катрин пришла не одна. За ней, вернее, рядом, шел большой, широкий мужчина с молодой бородкой, неудачно приклеенной к подбородку и щекам, отчего он казался обманщиком. На мужчине была белая фуражечка, а если бы было прохладнее, он надел бы замшевый пиджак. Я смотрел на мужчину, потому что на Катрин смотреть не надо было. Я и так ее знал. Катрин похожа на щенка дога -- руки и ноги ей велики, их слишком много, но в том-то и прелесть.
      Катрин отыскала меня, подошла и села. Мужчина тоже сел рядом. Катрин сделала вид, что меня не знает, и я тоже не смотрел в ее сторону. Мужчина сказал:
      -- Здесь жарко. Самый солнцепек. Можно схватить солнечный удар.
      Катрин смотрела прямо перед собой, и он любовался ее профилем. Ему хотелось дотронуться до ее руки, но он не осмеливался, и его пальцы невзначай повисли над ее кистью. У мужчины был мокрый лоб и щеки блестели.
      Катрин отвернулась от него, убрав при этом свою руку с колена и глядя мимо меня, прошептала одними губами:
      -- Превратись в паука. Испугай его до смерти. Только чтобы я не видела.
      -- Вы что-то сказали? -- спросил мужчина и дотронулся до ее локтя. Пальцы его замерли, коснувшись прохладной кожи.
      Я наклонился вперед, чтобы встретиться с ним глазами, и превратился в большого паука. У меня было тело почти в полметра длиной и метровые лапы. Я придумал себе жвалы, похожие на кривые пилы и измазанные смердящим ядом.
      Мужчина не сразу понял, что случилось. Он зажмурился, но не убрал руки с локтя Катрин. "Тогда я превратил Катрин в паучиху и заставил его ощутить под пальцами холод и слизь хитинового панциря. Мужчина прижал растопыренные пальцы к груди и другой рукой взмахнул перед глазами.
      -- Черт возьми,-- пробормотал он. Ему показалось, что он заболел, и, видно, как многие такие большие мужчины, он был мнителен. Он заставил себя еще раз взглянуть в мою сторону, и тогда я протянул к нему передние лапы с когтями. И он убежал. Ему было стыдно убегать, но он ничего не мог поделать со страхом. Туристы схватились за сумки с покупками. Старички смотрели ему вслед. Катрин засмеялась.
      -- Спасибо,-- кивнула она.-- У тебя это здорово получается.
      -- Он бы не убежал,-- объяснил я,-- если бы я не превратил тебя в паучиху.
      -- Как тебе не стыдно,-- укорила меня Катрин.
      -- Куда мы пойдем? -- спросил я.
      -- Куда хочешь,-- сказала Катрин.
      -- Где он к тебе привязался? -- поинтересовался я.
      -- От кинотеатра шел. Я ему сказала, что меня ждет муж, но потом решила его наказать, потому что он очень самоуверенный. Может быть, пойдем в парк? Будем пить пиво.
      -- Там много народу,-- возразил я.
      -- Сегодня пятница. Ты же сам говорил, что по пятницам все разумные люди уезжают за город.
      -- Как скажешь.
      -- Тогда пошли ловить машину.
      На стоянке была большая очередь. Солнце опустилось к крышам, и казалось, что оно слишком приблизилось к Земле.
      -- Сделай что-нибудь,-- попросила Катрин. Я отошел от очереди и пошел ловить частника. Я никогда не делаю этого, только для Катрин. На углу я увидел пустую машину и превратился в Юрия Никулина.
      -- Куда тебе? -- спросил шофер, когда я сунул голову Никулина в окошко.
      -- В Сокольники.
      -- Садись, Юра,-- пригласил шофер.
      Я позвал Катрин, и она спросила меня, когда мы шли к машине:
      -- Ты кого ему показал?
      -- Юрия Никулина,-- ответил я.
      -- Правильно,-- одобрила Катрин.-- Он будет горд, что возил тебя.
      -- Ты же знаешь...
      -- Что-то давно тебя в кино, Юра, не видел,-- сказал шофер, наслаждаясь доступностью общения со мной.
      -- Занят в цирке,-- объяснил я.
      Мне приходилось все время думать о нем, хотя я предпочел бы смотреть на Катрин. Катрин веселилась. Она прикусила нижнюю губу, и кончики острых клыков врезались в розовую кожу. Шофер был говорлив, я дал ему рубль, и он сказал, что сохранит его на память.
      Под большими деревьями у входа было прохладно, и все места на лавочках заняты. Впереди, за круглым бассейном, поднимался купол, оставленный американцами, когда они устраивали здесь выставку. Теперь тоже была выставка "интер что-то-71". Я подумал, что если Гуров прочтет наш с Крогиусом доклад к понедельнику, то во вторник приедет в лабораторию. Крогиус сам не понимал, что мы натворили. Я понимал.
      -- Пойдем левее,-- предложила Катрин.
      В лесу, изрезанном тропинками, у какого-то давно не крашенного забора, Катрин постелила две газеты, и мы сели на траву.
      Катрин захотела пива, и я достал бутылку из портфеля. Я купил ее по дороге с работы, потому что подумал, что Катрин захочет пива. Открыть бутылку было нечем, и я пошел к забору, чтобы открыть ее о верх штакетника. Перед забором была большая канава, и я подумал, что могу ее перелететь -- не перепрыгнуть, а перелететь. Но на тропинке показались две женщины с детскими колясками, и я перепрыгнул через канаву.
      -- Ты хотела бы летать? -- спросил я Катрин.
      Катрин посмотрела на меня в упор, и я заметил, как ее зрачки уменьшились, когда на них попал солнечный свет.
      -- Ничего ты не понимаешь,-- фыркнула она.-- Ты не умеешь читать мысли.
      -- Не умею,-- согласился я.
      Мы пили пиво из горлышка и передавали друг другу бутылку, как трубку мира.
      -- Очень жарко,-- пожаловалась Катрин.-- И все потому, что ты не разрешаешь мне закалывать волосы.
      -- Я?
      -- Ты сказал, что тебе больше нравится, когда у меня распущенные волосы.
      -- Мне ты нравишься в любом виде,-- заверил я.
      -- Но с распущенными волосами больше.
      -- С распущенными больше.
      Я принял ее жертву.
      Катрин сидела, опершись ладонью в траву, рука у нее была тонкая и сильная.
      -- Катрин,-- предложил я,-- выходи за меня замуж. Я тебя люблю.
      -- Я тебе не верю,-- сказала Катрин.
      -- Ты меня не любишь.
      -- Глупый,-- сказала Катрин.
      Я наклонился к земле и поцеловал по очереди все ее длинные загорелые пальцы. Катрин положила мне на затылок другую ладонь.
      -- Почему ты не хочешь выйти за меня замуж? -- спросил я.-- Хочешь, я буду всегда для тебя красивым? Как кинозвезда.
      -- Устанешь,-- сказала Катрин.
      -- Давай попробуем.
      -- Я никогда не выйду за тебя замуж,-- вздохнула Катрин. -- Ты пришелец из космоса, чужой человек. Опасный.
      -- Я вырос в детском доме,-- объяснил я.-- Ты знаешь об этом. И я обещаю, что никогда не буду никого гипнотизировать. Тебя тем более.
      -- А ты мне что-нибудь внушал?
      Она убрала ладонь с моего затылка, и я почувствовал, как ее пальцы замерли в воздухе.
      -- Только если ты просила. Когда у тебя болел зуб. Помнишь? И когда ты так хотела увидеть жирафа на Комсомольской площади.
      -- Ты мне внушал, чтобы я тебя любила?
      -- Не говори глупостей и верни на место ладошку. Мне так удобнее.
      -- Ты врешь?
      -- Я хочу, чтобы ты в самом деле меня любила. Ладонь вернулась на место, и Катрин повторила:
      -- Я тебе не верю.
      Мы допили пиво и поставили бутылку на виду, чтобы тот, кому она нужна, нашел ее и сдал. Мы говорили о совсем ненужных вещах, даже о Татьянином .отчиме, о людях, которые проходили мимо и смотрели на нас. Мы вышли из парка, когда стало совсем темно, и долго стояли в очереди на такси, и когда я проводил ее до подъезда, Катрин не захотела поцеловать меня на прощание, и мы не договорились о завтрашней встрече.
      Я пошел домой пешком, и мне было грустно, и я придумал вечный двигатель, а потом доказал, что он все-таки не будет работать. Доказательство оказалось очень трудным, и я почти забыл о Катрин, когда дошел до своей улицы. И тут я понял, что, когда я приду домой, зазвонит телефон и Крогиус скажет, что у нас ничего не выйдет. Мне не захотелось обходить длинный газон, и я решил перелететь через него. Летать было не просто, потому что я все время терял равновесие, и поэтому я не решился взлететь к себе на четвертый этаж, хотя окно было раскрыто. Я взошел по лестнице.
      Когда я открывал дверь, то понял, что кто-то сидит в темной комнате и ждет меня. Я захлопнул за собой дверь, не спеша закрыл на цепочку. Потом зажег свет в прихожей. Человек, который сидел в темной комнате, знал о том, что я чувствую его, но не шевелился. Я спросил:
      -- Почему вы сидите без света?
      -- Я вздремнул,-- ответил человек.-- Вас долго не было. Я вошел в комнату, нажал на кнопку выключателя и сказал:
      -- Может быть, я поставлю кофе?
      -- Нет, только для себя. Я не буду.
      От человека исходило ощущение респектабельности. Поэтому я тоже напустил на себя респектабельный вид и внушил гостю, что на мне синий галстук в полоску. Гость улыбнулся и сказал:
      -- Не старайтесь, ставьте лучше кофе.
      Он прошел за мной на кухню, достал из кармана спички и зажег газ, пока я насыпал в турку кофе.
      -- Вы не чувствуете себя одиноким? -- спросил он.
      -- Нет.
      -- Даже сегодня?
      -- Сегодня чувствую.
      -- А почему вы до сих пир не женились.
      -- Меня не любят девушки.
      -- Может быть, вы привыкли к одиночеству?
      -- Может быть.
      -- Но у вас есть друзья?
      -- У меня много друзей.
      -- А им до вас и дела нет?
      -- Неправда. А как вы вошли в квартиру?
      Человек пожал плечами и объяснил:
      -- Я прилетел. Окно было открыто.
      Он стоял, склонив голову набок, и рассматривал меня, будто ждал, что я выражу изумление. Но я не изумился, потому что сам чуть не сделал то же самое -- только побоялся потерять равновесие и удариться о перила балкона. Человек сокрушенно покачал головой и сказал:
      -- Никаких сомнений,-- и поправил пенсне. Я мог поклясться, что никакого пенсне на нем три минуты назад не было. Я налил кофе в чашку, взял пачку вафель и пригласил гостя в комнату. Я устал от жары и ни к чему не ведущих разговоров.
      -- Снимите ботинки,-- предложил гость, проявляя заботливость. -- Пусть ноги отдыхают.
      -- Вы очень любезны,-- ответил я.-- Я сначала выпью кофе, а то спать хочется.
      Человек прошел по комнате, остановился у стеллажа и провел по корешкам книг, словно палкой по забору.
      -- Итак,-- произнес он профессиональным голосом.-- Вы себе не раз задавали вопрос: почему вы не такой, как все. И ответа на него не нашли. И в то же время что-то удерживало вас от того, чтобы обратиться к врачу.
      -- Я такой же, как все,-- ответил я и подумал, что зря не послушался его. Снял бы ботинки.
      -- Еще в детском доме вы учились лучше своих сверстников. Значительно лучше. Даже удивляли учителей.
      -- Второй приз на математической олимпиаде,-- подтвердил я. -- Но учителей я не удивлял. И медали не получил.
      -- Вы ее не получили нарочно,-- объяснил гость.-- Вы смущались своих способностей. Вы даже убедили Крогиуса, что он -- полноправный ваш соавтор. И это неправда. Но в вас заключена могучая сила убеждения. Вы можете внушить любому обыкновенному человеку черт знает что.
      -- А вам? -- спросил я.
      -- Мне не можете,-- ответил мой гость и превратился в небольшой памятник первопечатнику Ивану Федорову.
      -- Любопытно,-- пробормотал я.-- Сейчас вы скажете, что вы мой родственник и нас объединяют невидимые генетические связи.
      -- Правильно, -- сказал гость. -- Если бы это было не так, вы бы не догадались, что я жду вас, вы бы проявили хотя бы удивление, увидев незнакомого человека в запертой квартире. Вы бы удивились моему признанию, что я влетел на четвертый этаж. Кстати, вы уже умеете летать?
      -- Не знаю,-- сознался я.-- Сегодня первый раз попробовал. А что я еще умею делать?
      -- Вам достаточно взглянуть на страницу, чтобы запомнить ее текст; вы складываете, умножаете, извлекаете корни с такой легкостью и быстротой, что могли бы с успехом выступать на эстраде, вы можете не спать несколько суток, да и не есть тоже.
      -- Хотя люблю делать и то и другое. И меня не тянет на эстраду.
      -- Привычка,-- холодно сказал гость.-- Влияние среды. В детском доме следили за тем, чтобы все дети спали по ночам. Вы умеете видеть связь между фактами и явлениями, очевидно между собой не связанными. Вы -- гений по местным меркам. Хотя далеко не всеми вашими способностями вы умеете распоряжаться и не обо всех подозреваете.
      -- Например? -- спросил я.
      Гость тут же растворился в воздухе и возник за моей спиной, в дверном проеме. Потом не спеша вернулся к стеллажу, достал оттуда англо-русский словарь и бросил его. Словарь застыл в воздухе.
      -- И мне все это предстоит? -- без особого энтузиазма спросил я.
      -- Это еще не все.
      -- С меня достаточно.
      -- Если вы будете учиться. Если вы вернетесь в естественную для вас обстановку. Если вы окажетесь среди себе подобных.
      -- Так,-- сказал я.-- Значит, я мутант, генетический урод. И не одинок при этом.
      -- Не так,-- возразил гость.-- Вы просто чужой здесь.
      -- Я здесь родился.
      -- Нет.
      -- Я родился в поселке. Мои родители погибли при лесном пожаре. Меня нашли пожарники и привезли в город.
      -- Нет.
      -- Тогда скажите.
      -- Нам следовало найти вас раньше. Но это нелегко. Мы думали, что никого не осталось в живых. Это был разведывательный корабль. Космический корабль. Ваши родители были там. Корабль взорвался. Сгорел. Вас успели выбросить из корабля. И был лесной пожар. В пожаре сгорел поселок леспромхоза. Пожарники, нашедшие вас живым и невредимым, только очень голодным, не знали, что до конца пожара вас окружало силовое поле.
      Я слушал его, но меня мучило совсем другое.
      -- Скажите,-- спросил я. -- А на самом деле я какой?
      -- Внешне? Вам это нужно знать?
      -- Да.
      Гость превратился в некую обтекаемую субстанцию, полупрозрачную, текучую, меняющую форму и цвет, но не лишенную определенной грации.
      -- Это тоже внушение?
      -- Нет.
      -- Но ведь я не стараюсь быть человеком. Я -- человек.
      -- Без этого вы не выжили бы на Земле. Мы думали, что вы погибли. А вы приспособились. Если бы не мой визит, вы бы до конца жизни ни о чем не догадались.
      -- Я должен буду улететь с вами? -- спросил я.
      -- Разумеется,-- сказал гость.-- Вы же мне верите?
      -- Верю,-- кивнул я.-- Только позвоню Крогиусу.
      -- Не надо,-- возразил гость.-- То, что вы с ним сделали, пока не нужно Земле. Вас не поймут. Над вами стали бы смеяться академики. Я вообще удивлен, что вы смогли внушить Крогиусу веру в эту затею.
      -- Но ведь она бред?
      -- Нет. Лет через сто на Земле до нее додумаются. Наше дело -- не вмешиваться. Правда, иногда нам кажется, что эта цивилизация зашла в тупик.
      Я поднял телефонную трубку.
      -- Я просил вас не звонить Крогиусу.
      -- Хорошо,-- ответил я. И набрал номер Катрин.
      Гость положил ладонь на рычаг.
      -- Это кончилось,-- настаивал он.-- И одиночество. И необходимость жить среди существ, столь уступающих вам. Во всем. Если бы я не нашел вас, вы бы погибли. Я уверен в этом. А теперь мы должны спешить. Корабль ждет. Не так легко добраться сюда, на край галактики. И не так часто здесь бывают наши корабли. Заприте квартиру. Вас не сразу хватятся.
      Когда мы уходили, уже на лестнице я услышал, как звонит телефон. Я сделал шаг обратно.
      -- Это Крогиус,-- сказал гость.-- Он разговаривал с Гуровым. И Гуров не оставил камня на камне от вашей работы. Теперь Крогиус забудет обо всем. Скоро забудет.
      -- Знаю,-- ответил я.-- Это был Крогиус.
      Мы быстро долетели до корабля. Он висел над кустами, небольшой, полупрозрачный и совершенно на вид не приспособленный к дальним странствиям. Он висел над кустами в Сокольниках, и я даже оглянулся, надеясь увидеть пустую пивную бутылку.
      -- Последний взгляд? -- спросил гость.
      -- Да,-- кивнул я.
      -- Попытайтесь побороть охватившую вас печаль, -- посоветовал гость.-- Она рождается не от расставания, а от неизвестности, от невозможности взглянуть в будущее. Завтра вы лишь улыбнетесь, вспомнив о маленьких радостях и маленьких неприятностях, окружавших вас здесь. Неприятностей было больше.
      -- Больше,-- согласился я.
      -- Стартуем,-- предупредил гость. -- Вы не почувствуете, перегрузок. Приглядитесь ко мне внимательнее. Ваша земная оболочка не хочет покинуть вас.
      Гость переливался перламутровыми волнами, играя и повелевая приборами управления.
      Я увидел сквозь полупрозрачный пол корабля, как уходит вниз все быстрее и быстрее темная зелень парка, сбегаются и мельчают дорожки уличных огней и россыпи окон. И Москва превратилась в светлое пятно на черном теле Земли.
      -- Вы никогда не пожалеете,-- сказал мне гость.-- Я включу музыку, и вы поймете, каких вершин может достичь разум, обращенный к прекрасному.
      Музыка возникла извне, влилась в корабль, мягко подхватила нас и устремилась к звездам, и была она совершенна, как совершенно звездное небо. Это было то совершенство, к которому меня влекло пустыми ночами и в моменты усталости и раздражения.
      И я услышал, как вновь зазвонил телефон в покинутой, неприбранной квартире, телефон, ручка которого была замотана синей изоляционной лентой, потому что кто-то из подвыпивших друзей скинул его со стола, чтобы освободить место для шахматной доски.
      -- Я пошел,-- сказал я гостю.
      -- Нет,-- возразил тот.-- Возвращаться поздно. Да и бессмысленны возвращения, в прошлое. В далекое прошлое.
      -- До свидания,-- уперся я.
      Я покинул корабль, потому что за этот вечер я научился многому, о чем и не подозревал раньше.
      Земля приближалась, и Москва из небольшого светлого пятна превратилась вновь в бесконечную россыпь огней. И я с трудом разыскал свой пятиэтажный блочный дом, такой одинаковый в ряду собратьев.
      Голос гостя догнал меня:
      -- Вы обрекаете себя на жизнь, полную недомолвок, мучений и унижений. Вы будете всю жизнь стремиться к нам, ко мне. Но будет поздно. Одумайтесь. Вам нельзя возвращаться.
      Дверь на балкон была распахнута. Телефон уже умолк.
      Я нащупал его, не зажигая света. Я позвонил Катрин и спросил ее:
      -- Ты звонила мне, Катюшка?
      -- Ты с ума сошел, -- ответила Катрин. -- Уже первый час. Ты всех соседей перебудишь.
      -- Так ты звонила?
      -- Это наверное, твой сумасшедший Крогиус звонил. Он тебя по всему городу разыскивает. У него какие-то неприятности.
      -- Жалко,-- сказал я.
      -- Крогиуса?
      -- Нет, жалко, что не ты звонила.
      -- А зачем я должна была тебе звонить?
      -- Чтобы сказать, что согласна выйти за меня замуж.
      -- Ты с ума сошел. Я же сказала, что никогда не выйду замуж за пришельца из космоса и притом морального урода, который может внушить мне, что он Жан-Поль Бельмондо.
      -- Никогда?
      -- Ложись спать,-- настаивала Катрин.-- А то я тебя возненавижу.
      -- Ты завтра когда кончаешь работу?
      -- Тебя не касается. У меня свидание.
      -- У тебя свидание со мной,-- сказал я строго.
      -- Ладно, с тобой,-- согласилась Катрин.-- Только лишнего не думай.
      -- Я сейчас думать почти не в состоянии.
      -- Я тебя целую,-- сказала Катрин.-- Позвони Крогиусу. Успокой его. Он с ума сойдет.
      Я позвонил Крогиусу и успокоил его.
      Потом снял ботинки и, уже засыпая, вспомнил, что у меня кончился кофе и завтра надо обязательно зайти на Кировскую, в магазин, и выстоять там сумасшедшую очередь.