Тур Хейердал. Фату-Хива
страница №7
... по-прежнему держались за порох. Так что скореевсего мир сейчас объят пламенем войны. Терииероо рассказывал, что вести о
первой мировой войне дошли до Маркизских островов лишь через несколько лет.
Тогда немецкий военный корабль расстрелял из пушек деревянные дома Папеэте,
а на Фату-Хиве никто об этом не знал. Видно, шхуна потому не идет, что уже
разразилась новая мировая война.
Минул и третий месяц, а никакие суда не показывались, сколько ни
всматривались в горизонт дежурные. Положение в деревне стало совсем
невыносимым, особенно для патера Викторина. Он рвался прочь с острова любой
ценой.
От Фату-Хивы до ближайшего соседнего острова - около ста километров.
Даже на самой длинной из имевшихся у фатухивцев долбленок было рискованно
отправляться в такое плавание.
Правда, была еще старая бракованная шлюпка, которую Вилли когда-то
получил в уплату за погрузку копры на шхуну. Потрескавшаяся, побитая, она
лежала на берегу под навесом из пальмовых листьев. Вилли списал ее как
непригодную и давно уже собирался обзавестись другой. И вот теперь по
указанию патера Викторина несколько островитян вытащили ее из-под навеса и
залатали прогнивший корпус. После этого утлое суденышко спустили на воду и
оставили намокать. Наконец срубили два-три тонких деревца и оснастили шлюпку
непомерно тяжелым, на наш взгляд, рангоутом.
С берега Фату-Хивы не видны другие острова. Правда, в ясные дни с
возвышенностей можно вдали в двух местах рассмотреть мглистые голубые
очертания гор. Это вершины островов Тахуата и Хива-Оа. Но в облачную погоду
их не увидишь даже с самых высоких точек Фату-Хивы.
Царило худшее время года, хмурый океан бурлил так, словно схватились
между собой полчища акул, длинные ряды барашков напоминали оскаленные зубы.
Однако сильный ветер, дувший с востока, несколько сместился к юго-востоку;
это благоприятствовало плаванию на север, к Тахуате или Хива-Оа.
Однажды утром, хотя погода по-прежнему оставалась неблагоприятной,
патер Викторин решился. С командой сильных гребцов его отвезли на шлюпку, и
вскоре мы увидели, как утлое суденышко выходит в безбрежный океан. Маленькая
фигурка француза неподвижно чернела среди смуглых силачей. Мы восхищались
его отвагой. Океанские валы немилосердно бросали лодку, когда команда
принялась поднимать грот. Вместе с парусом шлюпка скрылась в ложбине, и мы
затаили дыхание, боясь, что мореплаватели больше не покажутся. Но тут же
шлюпка поднялась на следующем гребне. Снова и снова, вниз и вверх, пока
парус не превратился в точку и не пропал вдали. Мы с ужасом думали о том,
что добром это не кончится.
Потянулись волнующие дни. Страдающий слоновой болезнью патер Викторин
собирался высадиться на Хива-Оа, главном острове южной части Маркизского
архипелага. Фатухивские гребцы должны были вернуться на Омоа с мукой, рисом,
сахаром. Все напряженно ждали их, и на целую неделю прочие заботы отошли на
задний план. Жители деревни вновь стали с нами здороваться, Пакеекее и Тиоти
по-дружески беседовали со своими соплеменниками, которые сидели на гальке,
всматриваясь в горизонт. Наконец дежурный на мысу знаком дал понять, что
видит шлюпку.
Рокочущий прибой выбросил на берег открытую скорлупку с изможденными
гребцами. Всю обратную дорогу они гребли. Мачта сломалась и упала за борт. В
днище выбило одну доску, и пришлось изо всех сил вычерпывать воду, пока не
заделали пробоину. Они благополучно доставили патера на Хива-Оа, но продукты
оттуда довезти не удалось, уцелел только небольшой мешок намокшей пшеничной
муки. Мокрые с ног до головы, гребцы побрели к своим лачугам и на сутки
завалились спать.
Обстановка еще больше осложнилась. Шхуна не показывалась. От радиста на
Хива-Оа стало известно, что никакой войны нет, просто идут махинации на
рынке копры.
Все остатки пои-пои были съедены, и даже Тиоти жаловался, что желудок
не переваривает рыбу и мясо без риса и муки, хотя его предки прекрасно
обходились без того и другого. Они не знали никаких злаков, зато привыкли со
всеми блюдами есть пои-пои.
Поскольку фатухивцы стали относиться к нам приветливее, мы спускались
на берег за продуктами моря. Инфекция в деревне теперь пугала нас меньше,
чем инфекция в лесу. Берег постоянно продувало ветром, который хоть разгонял
комаров. Правда, вода в море, несомненно, кишела вынесенными рекой
невидимыми микробами. Малейшая царапина на ступнях вызывала болезненные язвы
фе-фе. У островитян сопротивляемость была больше, чем у нас, и зрелище наших
ног ужасало их. Только женщине с язвой во всю ступню досталось еще хуже.
По совету Вилли мы с Лив стали сдирать свежую кожу на ранках. Дело в
том, что язвы зарастали не с краев, а с середины, причем кольцо обнаженного
мяса вокруг островка свежей кожи ширилось вместе с ростом этого островка. В
итоге мы рисковали остаться совсем без кожи на ногах, вроде несчастной
женщины, которая ждала врачебной помощи.
Вернувшись ни с чем после визита к китайцу в Ханававе, Вилли с большим
энтузиазмом возобновил наши беседы о Поле Гогене, единственном друге
покойного старшего Греле. Хотя Гоген жил и умер в далекой бухте на Хива-Оа,
том самом острове, куда теперь перебрался патер Викторин, друзья старались
встречаться при каждой возможности, и Поль Гоген не раз гостил в домике,
доставшемся Вилли в наследство от отца.
Верно ли, что Поль Гоген так знаменит в Европе и Америке? Я рассказал
Вилли, что все, составляющее наследие Гогена, очень высоко ценится. Не
только картины, но и письма - словом, все. На Таити мы услышали, что один
американский турист купил старое окно, через которое Гоген будто бы вылез
однажды после доброй попойки.
Вилли хотел знать подробности. Сколько именно платят за вещи Гогена?
Огромные деньги, ответил я. Не подозревая, что у Вилли на уме, я объяснил
ему, что за каждую вещь, действительно принадлежавшую Гогену, можно получить
состояние. Рассказал, что мне довелось встретить двух сыновей художника -
таитянского и европейского. Таитянский сын - своего рода туристская
достопримечательность. Пола Гоген, которого Полю Гогену родила его жена,
датчанка Метте, стал известным искусствоведом в Норвегии. Услышав, что я
собираюсь на Маркизские острова, он разыскал меня и попросил поискать
что-нибудь из вещей отца. А также проверить слух, будто отец был отравлен
островитянами.
Вилли мог лишь подтвердить то, что я слышал от одного очевидца на
Хива-Оа: Поль Гоген умер за обеденным столом, упал замертво со стула. Он не
был отравлен, его погубила тяжелая болезнь.
На другой день после нашего разговора Вилли исчез. И появился снова
через два дня. Оказалось, он опять ходил на лодке в Ханававе, навещал
китайца. Но хотя у того в лавке по-прежнему было пусто, Вилли вернулся не с
пустыми руками. Он привез старое ржавое ружье системы "винчестер". Я ничего
не смыслил в оружии, и мне было невдомек, почему Вилли так доволен, пока он
не показал мне приклад. Левую сторону приклада украшала резьба: тучный
мужчина сидел на запряженной быками тележке, держа бокал в поднятой руке.
Волнистые линии сверху и по бокам изображали облака. Божество на небесной
колеснице? Поди угадай. Только Поль Гоген мог бы ответить на этот вопрос.
Потому что ружье некогда принадлежало ему, а полустершийся рельеф был одним
из редких образцов его резьбы по дереву.
Поль Гоген подарил свое любимое ружье отцу Вилли, а когда тот умер,
"винчестер" купил один островитянин, который в свою очередь продал его
китайцу в Ханававе. С этим ржавым ружьем китаец и ходил на охоту. Вплоть до
прошлой недели. После беседы со мной Вилли отправился в Ханававе и приобрел
старый "винчестер" за бесценок. Он задумал со следующей шхуной плыть на
Таити, чтобы там сбыть свою драгоценную добычу.
Я не был ни коллекционером, ни антикваром, но ружье с резным прикладом
пленило меня.
- Могу избавить тебя от необходимости ездить на Таити, - осторожно
сказал я. - Что ты хочешь за него получить?
- Целое состояние, - ответил Вилли. - Ты же сам говорил, как высоко
ценятся вещи Гогена.
Ничего не скажешь, было дело. И кто меня тянул за язык! Я предложил в
десять раз больше, чем Вилли заплатил китайцу. Вилли покачал головой. В сто
раз больше! Вилли задумался. На Фату-Хиве слово "состояние" явно понимали не
так, как в других местах.
- Лив, - сказал я, гордо шагая вверх по лесной тропе с ружьем Гогена на
плече, - придется нам отказаться от возвращения в Европу первым классом.
Зато у нас будет самая драгоценная берданка в мире.
...Сидим вместе с фатухивцами на круглой каменной скамье под могучим
баньяном на берегу. Попрежнему никаких намеков на судно. И посовещавшись с
Вилли, мы принимаем решение. Выбора нет. Из язв на ногах Лив выпирает мясо,
будто салями. Сама сна не жалуется, но у меня за нее душа болит. Мы
очутились в тупике. Остается последовать примеру патера Викторина - покинуть
остров. Вилли и несколько островитян собирались сделать новую попытку
раздобыть муки и риса, и мы с Лив решили идти с ними.
Нам предстояло надолго покинуть бамбуковую хижину, и мы задумались над
тем, как сохранить наши зоологические и археологические образцы. Как
застраховаться от воров? Банки с фауной, черепа, каменные топоры и другие
древние орудия, возможно, никого не привлекут. Но мы нашли вещи, на которых
островитяне могли подзаработать. Под нарами лежал старинный королевский
венец - за него ухватился бы самый знатный музей. Сплетенный из кокосового
волокна, он был украшен пластинами из белой раковины и черепаховой кости,
причем на черепахе были вырезаны изображения тики. У нас хранилось и
облачение из черного человеческого волоса: набедренная повязка, накидка и
манжеты для рук, ног и шеи. Еще одна дорогая диковина - магическая шаманская
сеть с человеческим черепом. Мы нашли также фигурки из человеческой кости,
которые нанизывали на нитку и носили как украшение на голове. Изящные
серьги, тоже из человеческой кости, изображали маленьких тики. Словом, в
хижине накопились сокровища, способные кого угодно ввести в соблазн. Теперь
к ним добавилось европейское ружье, мечта каждого островитянина.
Я решил снова выступить в роли шамана. Когда мы в последний раз пришли
в свой бамбуковый домик, за нами увязались четверо наиболее алчных
деревенских парней. Я откупорил бутылку формалину, который привез для
консервации зоологических образцов. Парни по очереди понюхали содержимое и
запрыгали, гримасничая и фыркая обожженными ноздрями. Затем я отыскал под
камнем золотистую ядовитую тысяченожку, невероятно живучую: разрежь ее на
куски, все равно продолжает ползать. В воде она плавала не хуже рыбы, но,
очутившись в пробирке с формалином, тотчас околела на глазах у пораженных
зрителей. После этого я обрызгал тем же раствором пол внутри хижины,
выскочил, захлопнул дверь и запер ее при помощи колышков и веревок.
Фатухивцам я объявил, что хижина наполнена ядовитым паром и пока мы не
вернемся и не обезвредим этот пар, всякого, кто решится войти внутрь,
постигнет судьба тысяченожки. Четыре гостя посмотрели на дверь с почтением и
разочарованием. И когда мы направились вниз, сопровождаемые роями комаров,
парни не замедлили последовать за нами. Правда, ружье я все-таки не решился
оставить. Его мы взяли, а также металлическую коробку с фотоаппаратом и
мешок с одеждой, которую берегли на случай, если надумаем вернуться к
цивилизации.
Ночевали мы у Вилли. И наконец-то получили передышку от комаров. Мы
почти успели забыть, что такое спокойные ночи; казалось, мы всю жизнь жили в
дебрях Омоа.
Проснулись затемно от лая собак. К дому приближались колышащиеся огни.
За дверью послышались низкие мужские голоса. Было задумано отчалить возможно
раньше.
Всех беспокоила погода. Тучи стремительно летели по ночному небу. И
волнение, должно быть, изрядное. Может, все-таки лучше немного выждать?..
В это время суток было довольно прохладно. Вилли вскипятил котелок
воды. Апельсиновый чай согрел нас и прогнал дремоту. Мы почувствовали себя
бодрее. Странно было сидеть в окружении былых недругов. Ни Тиоти, ни
Пакеекее... Зато Иоане тут. Он прихлебывал из миски чай и поглядывал в окно.
За окном моросил дождь.
До чего прибой бушует... Прежде мы такого не слышали. Мы дрожали от
холода и подавляемого страха. Кто-то, стуча зубами, произнес несколько слов.
Остальные не поддержали разговор.
Кажется, светает? Да, скоро отступит черная ночь. Вилли встал и подал
команду:
- Хамаи! Пошли!
Начинается. Сейчас мы выйдем в безумное плавание... Больше всего на
свете боялся я новой встречи с океаном. Но оставаться еще хуже. Обернув ноги
свежими банановыми листьями, мы побрели следом за остальными на пляж, а там
уж было не до размышлений, сознание и слух наполнили непрерывные громовые
раскаты. Волны долбили скользкую звонкую гальку.
Ловкие гребцы доставили нас на долбленке к шлюпке, которая плясала на
якоре на безопасном удалении от скал. Затем они вернулись, чтобы провезти
через чертову мельницу вторую группу. Долбленка совершила третий, и
последний, рейс, а на берегу все еще кто-то лихорадочно размахивал руками.
Это был китаец; он добрался в Омоа из Ханававе и тоже хотел покинуть
Фату-Хиву. Но в шлюпке не было больше места, а бедняга к тому же намеревался
везти с собой свинью и кур. Так и остался он на пляже со своей живностью,
прыгая от досады.
Да шлюпка и без того была перегружена. Даже здесь, в бухте, где длинные
ленивые валы дыбились только у самого берега, нас тревожила глубокая осадка.
Если бы наши смуглые друзья уже не сходили на Хива-Оа, мы сочли бы эту затею
неосуществимой. На каждой банке сидело по два человека; под банками лежали
бананы и феи. На носу вместе с грудой зеленых кокосовых орехов - бочонок
воды. При удачном стечении обстоятельств попутный ветер позволял дойти до
цели за один день. Правда, у нас не было ни карты, ни компаса. Иди в
пустынном океане по направлению к другим островам, пока над горизонтом не
поднимутся вершины Хива-Оа. Если угодим в туман - пропадем, разве что
прояснится раньше, чем нас отнесет в сторону от архипелага.
Старая шлюпка сильно кренилась на волнах. Гребцы еще раз поглядели на
тучи. Мы могли рассчитывать на помощь сильного юго-восточного пассата.
Всего нас было тринадцать человек. Роль шкипера выполнял старик Иоане,
он сидел на корме и рулил веслом. У его ног, опираясь на старые чемоданы и
мешки, примостились Вилли, Лив и я. Перед нами, по двое на четырех банках,
сидели наготове гребцы. Самые опытные, самые искусные. Их напряженные,
суровые лица словно бросали вызов любой непогоде; мышцы играли под блестящей
от кокосового масла кожей. Они ждали команды навалиться на весла. Еще один
человек находился в запасе; он держал в руках большой деревянный черпак.
Подле него лежали ржавые гвозди и молоток - на случай, если какая-нибудь
доска не выдержит ударов волн.
Иоане, одетый, как обычно, в майку, белые шорты и соломенную шляпу,
весь подобрался. Его морщинистое лицо, обращенное к волнам и ветру, казалось
высеченным из камня.
Все готово. Иоане встал, обнажил голову, перекрестился. Остальные,
склонив голову, напряженно слушали, как он медленно произносит на
полинезийском языке молитву моряка. Затем все перекрестились, ритуал был
окончен.
Словно буря разразилась вдруг на борту. Иоане размахивал руками,
выкрикивал команды. Гребцы вскочили на ноги, под громкие крики выбрали
каменный якорь, подняли парус. Казалось, все обезумели. Даже тихий Вилли
что-то командовал.
Лодка птицей сорвалась с места. Большой полинезийский парус наполнился
ветром, и фатухивцы, сияя от возбуждения, разразились радостными воплями.
Вот это жизнь! Так жили предки. Кровь заиграла в жилах современных апатичных
потомков. Они ликовали. Иоане широко улыбался, нагнувшись над рулевым
веслом, и на бородатом лице его был написан восторг.
Мы неслись в прямом смысле с ветерком; даже у нас, обленившихся лесных
жителей, сердце забилось чаще. Идти бы так все время под прикрытием
Фату-Хивы! Но мы знали, что скоро условия переменятся к худшему: надо
думать, в открытом океане волны повыше.
И когда гористый островок превратился в зубчатый бугор вдали за кормой,
мы узнали подлинный нрав океана. Высоко над шлюпкой ценились барашки. Мы
взмывали вверх, теплые брызги хлестали нас по лицу, соль и солнце слепили
глаза. Не успеет наша скорлупка оседлать гребень, а впереди уже разверзлась
глубокая бутылочно-зеленая ложбина, за которой вырастает новая гора.
Стремительно скатываемся вниз и с-замиранием сердца смотрим на нависший над
нами бурлящий гребень. Такие волны могли основательно потрепать судно и
побольше нашего.
Мы не знали, что как раз в это время на север пробивалась "Тереора".
Шхуне изрядно досталось: волны захлестывали палубу, разбили дверь камбуза,
учинили немалые разрушения в трюмах. Но наша лодчонка с большим парусом
лучше вписывалась в ложбины. С головокружительной скоростью мы перемахивали
через могучие водяные горы.
На руле Иоане творил чудеса. Сжавшись в комок, оскалив зубы в усмешке,
он не спускал глаз с высоченных гребней и ловко переваливал через них. Если
лодку все же захлестывало, он нечеловеческим усилием удерживал в руках
рулевое весло и пристально следил за следующей волной. Его окатывало с ног
до головы, соль разъедала глаза, но он был начеку. Поистине великолепный
шкипер.
Двое гребцов помоложе свалились с банок и корчились в воде на дне
лодки. Остальные высмеивали слабаков, поддавшихся морской болезни. Промокшая
насквозь, с невероятно распухшими голыми ногами (банановые листья смыло
почти сразу), Лив выглядела ужасно. Мясо так и выпирало из язв. К полудню
она впала в забытье и безжизненно простерлась на нашем мешке. Я напрягал все
силы, чтобы не дать волнам увлечь ее за борт.
Снова и снова пенистая вода наполняла шлюпку, и казалось, что мы уже
идем ко дну. Но лодка выравнивалась, и гребцы лихорадочно вычерпывали воду,
отодвигая всплывшие банановые гроздья. Непрерывное напряжение, ни единой
минуты передышки... Сколько раз мне представлялось, что пришел конец, когда
могучая волна, по скату которой мы скользили, поднималась на дыбы и
обрушивала на нас бурлящий каскад. Или когда мы с бешеной скоростью
перемахивали через гребень и сваливались в ложбину так стремительно, что
доски жалобно скрипели и на нас со всех сторон летели брызги. И с каждой
минутой меня все больше тревожила Лив. С закрытыми глазами она привалилась к
моим ногам и ни на что не реагировала.
Завзятый сухопутный краб, я тем не менее усваивал уроки, преподаваемые
океаном. После долбленки Тиоти я второй раз очутился в открытом море на
утлом суденышке. И задавался вопросом: почему былые мореплаватели перестали
вязать бревенчатые плоты, променяв их на долбленки и дощаники, которые легко
заполняются водой и тонут. Идя на шлюпке, мы, как перед тем на долбленке
Тиоти, непрерывно сражались с волнами и вычерпывали воду, и я снова молил о
том, чтобы над нами сжалилась стоящая за чудесами природы незримая сила. Ну,
не нелепо ли это - строить лодку из тонких досок, изготовляя не что иное,
как сосуд для захлестывающих волн. Древние плавали на плотах, и вода сама
уходила в щели. Сиди мы на плоту, эти же волны нам были бы не страшны. Но
люди давным-давно изменили принципы судостроения, предпочтя во имя прибыли
скорость надежности.
Со скоростью все было в порядке, мы шли так, что дух захватывало, зато
наша жизнь висела на волоске. Даже с самых высоких гребней мы совсем не
видели земли. Фату-Хива с его вершинами давно скрылся из виду, но Иоане
правил уверенно, словно у него был компас.
И ведь я тогда не подозревал, что на нашу долю выпало особенно сильное
волнение. Конечно, высоченные волны производили на меня внушительное
впечатление, но я говорил себе, что в открытом океане любая волна должна
казаться устрашающей тому, кто идет на такой скорлупке, как наша. Только
позже, услышав, как досталось в тех же водах крепкой "Тереоре", я понял, в
какую переделку мы попали. Но я четко уразумел, что наша лодчонка именно в
силу малых размеров держалась на воде. Она целиком умещалась между волнами.
Будь шлюпка чуть длиннее, она не уложилась бы в ложбинах, зарылась бы в скат
волны либо носом, либо кормой. Выходит, неверно считать, будто чем меньше
лодка, тем опаснее выходить на ней в море.
Память не сохранила подробностей этих нескончаемо долгих часов. Помню
только, что между хлесткими холодными ливнями нас немилосердно жгло и
слепило яркое солнце. Медные спины гребцов почернели; от соли и
ультрафиолета у нас на коже вздулись волдыри. Только длинные волосы спасли
меня и Лив от солнечного удара. Помню фырканье стаи блестящих черных
дельфинов, которые резвились вокруг лодки, пока нас не разлучил очередной
бурлящий гребень. Дельфины остались позади, мы продолжали мчаться вперед.
Вперед и вперед... Близился вечер. Наш путь заметно увеличивался из-за
бесчисленных водяных гор, через которые надо было переваливать. Сквозь
дремоту я услышал возглас Иоане:
- Мотане!
На севере показался крохотный необитаемый островок. Шкипер изменил
курс. Нам надо было пройти западнее Мотане.
Загорелые спины стали двигаться живее. Видно, и гребцы справились с
дремотой, которая, однако, не мешала им следить за тем, чтобы на длинную рею
не обрушился удар падающего гребня.
Обстановка изменилась. Далеко на севере, словно спина кита, торчала над
водой столовая гора Мотане. Мы видели ее всякий раз, когда шлюпку поднимал
высокий гребень. Нас по-прежнему бросало вверх-вниз, но теперь появился
ориентир. Хоть бы Лив открыла глаза...
Через некоторое время слева от Мотане возникли смутные очертания
Тахуаты. Зелеными пятнами сквозь мглу просвечивали не те леса, не то долины
на склонах голубеющих гор. Остров был подобен миражу, который никак не хотел
приближаться. Да нам и впрямь еще предстоял долгий путь. Хотя вершины
Тахуаты уступают высшим точкам Фату-Хивы, все же они поднимаются на тысячу
метров над уровнем моря, их видно издалека.
Наконец на севере показался Хива-Оа. Заметив на горизонте между Мотане
и Тахуатой длинную серо-зеленую гряду, я крикнул Лив, что наша цель видна,
но она меня не слышала.
День подходил к концу, а впереди нас ждал самый опасный участок. Наши
спутники знали, что в узкий просвет между Тахуатой и Хива-Оа протискивается
океанское течение. Наткнувшись на первое препятствие на своем пути от Южной
Америки, могучее Перуанское течение здесь ускоряло ход, и по обе стороны
пролива вода буквально кипела от беспорядочно мечущихся отраженных волн.
Нам предстояло пробиваться сквозь эту свистопляску. Вилли признался,
что в такую погоду не хотелось бы форсировать эту опасную полосу, и спросил
Иоане, нельзя ли придумать что-нибудь другое. Но другого пути не было.
Единственное, что мог сделать наш шкипер, - держаться в проливе возможно
восточнее. Чем ближе к берегу Тахуаты, тем опаснее волны. Это был второй
урок, преподанный мне океаном. Все этнографы считали, что первобытный
человек мог плавать исключительно вдоль берегов островов и континентов. Мой
собственный опыт впоследствии подтвердил, что на малых судах лучше держаться
подальше от коварного берега.
Мы с ходу врезались в кипящие буруны. Иоане напряг все нервы, все
мышцы, словно пума, приготовившаяся к прыжку. Все зависело от его искусства.
Далеко впереди слева протянулся длинный мыс на подступах к самой
большой на Хива-Оа долине Атуана, где располагалась своего рода столица
южной части Маркизского архипелага. Только долина Таиохаэ на острове
Нуку-Хива на севере могла соперничать с ней. Мы знали, что в Атуане живет
двести-триста полинезийцев. Некогда тут находилась резиденция французского
губернатора; именно здесь поток унес статуи Тукопаны и его дочери. Глядя на
открывшуюся за мысом долину, я подумал о том, что она была последним
прибежищем Поля Гогена. Где-то там на холме расположена его могила. Рядом со
мной в пляшущей шлюпке лежало его ружье. Волны так нещадно трепали нас, что
я поспешил привязать наше скудное имущество к банке на случай, если лодка
опрокинется.
Черные тучи и темные скалы заслонили вечернее солнце, когда мы
поровнялись с мысом у входа в залив. Скалы служили ширмой, преграждающей
путь на запад неутомимому восточному пассату, а вместе с ним и высоким
волнам, чьи гребни мы срезали. У подножия скал, словно пламя и дым лесного
пожара, бушевали белые каскады и фонтаны.
Мокрые до костей, измотанные борьбой с волнами, окоченевшие от соли и
солнца, мы пробились сквозь высокие буруны и стали готовиться к долгожданной
и рискованной высадке на берег. Волнение и в заливе было достаточно сильным,
и хриплые возгласы смешались с ревом прибоя, когда мы развернулись курсом на
берег и настало время убирать парус и мачту.
Перед нами простирался черный песчаный пляж Атуаны. Но хотя плавание
было почти завершено, мы не почувствовали облегчения, видя и слыша
отделявшую нас от суши чертову мельницу. Ветер и волны со стороны бушующего
океана штурмовали незащищенный берег. В отличие от Фату-Хивы здесь нам пред-
стояло высаживаться на наветренной стороне. Пройдя от Южной Америки семь
тысяч километров, накат финишировал на отмели в глубине залива.
Восемь гребцов-крепышей приготовились к последнему броску. Иоане правил
прямо в центр пляжа. На сотни метров протянулась от берега отмель. Могучие,
неудержимые волны одна за другой вставали на дыбы, и, хотя нам были видны
только их пологие задние скаты, мы отлично представляли себе высоченные
стены, которые рушились вниз и наваливались на берег. Клочья пены и
ритмичный гул были достаточно красноречивы. Белые каскады, взлетая вверх,
закрывали черный песок и захлестывали траву под кокосовыми пальмами. Было
еще достаточно светло, и мы различили кучку островитян, которые пришли на
берег полюбоваться разгулом стихии.
Лив очнулась, но смотрела на прибой тупо и равнодушно, словно он нас не
касался. Гребцы сидели наготове, прислушиваясь к командам Иоане. Жертвы
морской болезни взялись вдвоем за одно весло. Раз за разом подкрадывались мы
к полосе прибоя, но волна за кормой почему-то не устраивала шкипера, гребцы
табанили изо всех сил, и корма взмывала в воздух, напоминая хвост морской
птицы.
Сжавшись в комок, с искаженным гримасой лицом, Иоане выкрикивал команды
так, что голос срывался. Он пристально следил за каждым веслом, был весь
заряжен на борьбу, точно спринтер на старте. Все глаза были устремлены на
него - руководителя, облеченного диктаторскими полномочиями. Сейчас он думал
за всех.
Наконец явилась нужная волна. Как только она подступила к корме, Иоане
завопил:
- Навались! Навались! Навались!
Тотчас заскрипели уключины, смуглые парни с блестящими от возбуждения
глазами гребли, как одержимые.
Мы шли на гребне могучего вала. Впереди - отмель и бушующий прибой,
сзади - череда волн. В аду посередине - мы. Лив и я вцепились изо всех сил в
планшир качающейся шлюпки.
Внезапно у двух парней, объединивших свои усилия, вырвалось из рук
весло, и они плюхнулись спиной на бананы на дне лодки.
Иоане яростно заорал что-то, Вилли одним прыжком перемахнул через нас и
поймал взбунтовавшееся весло.
Поздно. Шлюпку развернуло боком, и руль в руках Иоане беспомощно
болтался в воздухе. В ту же минуту гребцы, бросив весла, проворно вскочили
на планшир и дружно нырнули в воду.
Я подхватил Лив, и вместе с Вилли мы выпрыгнули за борт в тот самый
момент, когда лодка встала на дыбы.
Нет, я не своим ходом добрался до берега.
Меня вертело и крутило в бурлящих каскадах, пока я внезапно не понял,
что сижу на отмели рядом с Лив. А с моря уже наступала могучая водяная
стена, чтобы увлечь нас обратно, и откат поволок нас ей навстречу. Взявшись
за руки, мы побежали, одолевая сопротивление встречного потока, и выскочили
на траву, на безопасное место.
Между тем среди кипящего прибоя наши спутники цеплялись, словно
муравьи, за опрокинутую лодку. Они не собирались отдавать ее океану, и, хотя
их снова и снова накрывало с головой, не ослабляли хватки. Плывя скорее под
водой, чем по воде, они доставили на берег мешки и чемоданы, затем
перевернули лодку и, полузатопленную, вытащили на песок. На всякий случай
шлюпку отнесли под самые пальмы, подальше от воды.
Море учтиво доставило на берег весла, фрукты, несколько соломенных шляп
и прочую мелочь.
Мы все-таки достигли Хива-Оа.
На Хива-Оа
От угольно-черного пляжа в глубь долины вела покрытая непритоптанной
влажной травой широкая тропа. Словно мы восстали из гроба и ступили на
разостланный среди колоннады из кокосовых пальм мягкий храмовый ковер.
Возвращенные к жизни, мы с благоговением и радостью ощущали под ногами
надежную твердь.
Миновав зеленый храм, мы увидели домик, один-единственный. Здесь,
обитал радиотелеграфист. Рядом с домом раскинулась основательно вытоптанная
поляна, в обоих концах которой стояли столбы с перекладиной. Похоже на
футбольное поле. Сразу видно, что мы вернулись к цивилизации.
Отрыв от природы сказывался и в поведении островитян, которые
невозмутимо наблюдали нашу высадку, стоя на траве под пальмами. Право же, не
совсем обычная высадка, а им хоть бы что, стоят, широко расставив ноги,
шляпы набекрень, во рту болтается сигарета.
Итак, Хива-Оа. Долина Атуана. Главный пункт захода для немногих яхт,
навещающих этот уединенный уголок Тихого океана. Да и пароходы редко
показывались здесь. Маркизские острова лежали далеко от всех морских путей,
к тому же кругосветных мореплавателей, которых тогда было куда меньше,
отпугивало отсутствие гаваней. И ведь без разрешения властей тут можно было
задерживаться не больше чем на сутки. Чаще сюда заходили торговые шхуны с
Таити. Они бросали якорь в каменистой бухте за мысом к востоку от песчаного
пляжа.
Вряд ли до нас какая-нибудь чета прибывала в Атуану кувырком, но
вообще-то здесь явно привыкли к заморским гостям. Зеваки наметанным взглядом
оценили меня и Лив. Они знали белых и делили их на три четко разграниченных
категории: чиновники в мундирах, которых надлежало почитать, туристы, над
которыми они потешались, и рабочие - заготовщики копры, которых они
презирали.
Мундир - любой мундир - воплощал здесь силу и власть. Мундир носят
люди, которые сочиняют законы и посылают других людей в тюрьму на Таити.
Туриста почитали только за его богатство, а вообще-то видели в нем
последнего из глупцов. В самом деле, мотается человек по свету и попусту
тратит деньги. Христианин, а готов последнюю рубашку отдать за языческого
идола. И чем древнее выглядит идол, тем больше турист за него платит. Вот и
хитрят резчики, мочат свои изящные изделия в воде и сушат на солнце, чтобы
выглядели старыми и неказистыми и можно было побольше запросить за них.
Турист - невежда и мастер задавать дурацкие вопросы. Он не знает, когда
начинается дождевой период, не знает, как приготовляют пои-пои, не видит
разницы между феи и бананом. Приезжает знакомиться с островом, а проходит,
не глядя, через деревню с аккуратными новыми домами куда-то на пустырь,
таращится на голые скалы и говорит: "Красота". А некоторые туристы надевают
пареу и рвутся танцевать хюлу - такое странное у них представление о
прогрессе.
Правда, турист - миллионер. Не то что заготовщик копры, самый
нежелательный из всех иноземных гостей. Хоть и белый, он такой же бедняк,
как островитяне. Он поумнее туриста, не задает дурацких вопросов. Не хуже
любого полинезийца лазает на кокосовые пальмы и напивается пьяным. Но он
приезжает, чтобы заработать, а не тратить деньги. Туристы и чиновники тоже
не очень-то с ним церемонятся, не считают его ровней. Значит, он принадлежит
к низшей касте белых.
Наблюдая, как мы ковыляем по тропе, промокшие насквозь и обожженные
солнцем, ноги в язвах, имущество - ржавая берданка да потрепанный мешок,
зрители тотчас отнесли нас к третьей категории.
Должно быть, так же нас воспринял и французский жандарм мсье Триффе,
когда мы, стараясь не отставать от Вилли и Иоане, подошли к местной
жандармерии. Мы помнили, что нам говорил капитан Брандер. На Маркизских
островах почти не осталось белых. Есть двое на Нуку-Хиве, а все остальные
здесь, на Хива-Оа: жандарм Триффе, радиотелеграфист Бельвас, владелец
местной лавочки "мистер Боб" и персонал католической миссии - священники и
две монашенки. Сверх того, многодетный китаец. Да еще двое белых
обосновались на другой стороне острова, один из них - норвежец Генри Ли,
владелец кокосовой плантации. Капитан Брандер предупредил нас, что белые,
долго прожившие среди островитян, усваивают их нравы и образ жизни.
Худощавый мужчина, открывший дверь жандармерии, встретил нас более чем
равнодушно. Не снимая тропического шлема и не вынимая из кармана правой
руки, протянул Лив левую для приветствия. После чего отвернулся и предложил
Иоане и Вилли остановиться у него, если им больше негде переночевать. На нас
он больше не смотрел. Что ж, мы и впрямь выглядели не очень презентабельно.
И мы зашагали дальше.
Деревня Атуана состояла из нескольких дощатых домиков и пустующих
административных построек; в глазах островитян, не бывавших на Таити, она
была настоящим большим городом, верхом красоты, преддверием рая. Ни одной
старинной хижины. Все домики выстроены из крашеных в серый цвет досок и
крыты рифленым железом.
От жандармерии через всю деревню тянулась битая тропа. На этой главной
улице мы увидели двухэтажный дом мистера Боба: первый этаж - магазин, второй
- жилые апартаменты. Тучный, румяный мистер Боб - "Попе" в местном
произношении - стоял в дверях своей лавки. Из синих шорт торчали тощие
волосатые ноги, обутые в домашние туфли; сложенные к а груди толстые руки
украшала татуировка. Огромный синий якорь на правой руке вполне
соответствовал облику английского моряка, осевшего на суше.
Увы, в его доме для нас не нашлось места. На остров прибыли два
фотографа, все комнаты заняты.
Мистер Боб повернулся к нам спиной и удалился, пробурчав что-то насчет
скверной погоды. В самом деле, с наступлением сумерек пошел дождь.
Мы поняли: что-то не так. Приличным людям не пристало являться на
Хива-Оа босиком, с видом дикарей. Мы очутились, так сказать, в предместьях
нашего собственного мира. Мира, который изо всех сил стремился порвать с
природой. Я оскорбил местных белых, явившись небритым неряхой, который
вообразил, что западная цивилизация осталась за тридевять земель. Мы задели
гордость этих людей, не посчитавшись с их желанием чувствовать себя частицей
современного мира, а не изгоями в дебрях.
Стоя перед закрытой дверью Боба, мы услышали голос Вилли. В отличие от
Иоане он вежливо отклонил приглашение Триффе и предпочел пойти к вождю
Атуаны, который состоял в родстве с матерью Вилли. Следом за ним шагали
гребцы. Они, как и в прошлый раз, когда привезли патера Викторина,
собирались ночевать в католической миссии. Счастливчики. Нам вспомнился
совет Пакеекее по прибытии обратиться к местному священнику-протестанту.
Хочешь не хочешь, придется так и сделать.
В дальнем конце долины стоял грязный барак. Такой же унылый, как
большинство домов местных жителей, но повместительнее. Спустилась ночь,
когда мы подошли к обители протестантов. Всякий, разделяющий веру
протестантского священника, был здесь желанным гостем.
Улыбающийся священник-полинезиец в смокинге и цветастой набедренной
повязке вышел босиком на грязный двор и пригласил нас присоединиться к
причудливому сборищу метисов и полинезийцев, составлявших его паству. Нас
встретил хор пронзительных голосов, исполнявших псалмы; больше я ничего не
помню, потому что через минуту мы с Лив уже спали крепким сном на матраце,
который нам уступил кто-то из прихожан.
Когда мы открыли глаза, через разбитое окно под потолком пробивались
солнечные лучи. Они осветили горы красных кофейных ягод, разложенных для
сушки на пыльном полу. В просторном помещении не было людей, кроме нас, но
кашель, стоны и причитания, доносившиеся из соседней комнаты, вызвали у нас
оторопь.
Лив закусила губу. Тут нельзя оставаться.
Мы развязали непромокаемый мешок и вывалили на матрац его содержимое.
Все промокло насквозь. Наша роскошная городская одежда - вся липкая и
тяжелая от морской воды... А, черт с ним. Мы напялили на себя свои наряды и
вышли на солнце: Лив - в красном шелковом платье и в туфлях на высоких
каблуках, я - в темном костюме, при галстуке, в шляпе, в черных ботинках.
В таком облачении мы чувствовали себя куда более знатными персонами,
чем накануне. Пусть одежда мокрая и помятая, зато в глазах местных жителей
мы разом превратились в туристов.
В маленьком магазинчике Боб отпускал своим клиентам одеколон,
клубничное варенье, фуражки с лаковым козырьком. Толстая вахина пришла за
резинкой. Боб натянул кусок на деревянный метр, отрезал и вручил пораженной
покупательнице укоротившуюся на глазах резинку.
- Мистер Боб, - сказал я. - Нам нужны кое-какие продукты.
Он повернулся к нам, и глаза его чуть не выскочили из орбит.
- Слушаюсь, мистер, - поклонился мистер Боб.
- У вас есть еще варенье? - спросил я, когда другие покупатели забрали
свои банки.
- Есть, мистер. Сколько вам угодно?
- Я возьму все, что у вас осталось. И тушенку тоже, - добавил я, быстро
обозрев скудные запасы на полках.
- Ты с ума сошел? - шепотом осведомилась Лив, когда Боб принес охапку
банок.
- Тихо, - прошептал я ей в ответ. - Надо пустить пыль в глаза.
- Это все, что у меня есть, - почтительно молвил Боб, уставив прилавок
банками.
- Еще что-нибудь вкусненькое?
- Конфеты и шоколад. - Глаза Боба сверкали, он вытер вспотевший лоб.
- Берем. Табак?
- Какой именно?
- Я не курю. Мне для подарков.
В магазин набились островитяне, которые таращились на нас, словно на
каких-нибудь знаменитостей. Мы чувствовали себя Ротшильдами в деревенской
лавке.
- Может быть, возьмете одеколон таитянского производства?
- Разумеется. Давайте весь.
Следуя моему примеру, Лив тоже принялась играть роль энергичной
покупательницы.
Когда стало ясно, что бой нами выигран, я достал один из своих
аккредитивов и расписался на нем ручкой Боба.
- Не к спеху, не к спеху, - затараторил Боб, живо подхватывая
аккредитив.
Поворачиваясь к двери, я громко сказал Бобу, чтобы товары доставили нам
позже. Куда - для нас было такой же загадкой, как и для Боба, но не говорить
же об этом вслух. В тот момент меня больше всего заботили две вещи: найти
кого-нибудь, кто мог бы заняться нашими ногами, и присмотреть удобное
местечко, чтобы сесть и вволю наесться тушенки, которую я рассовал по
карманам.
Выйдя из магазина, мы чуть не столкнулись с французской парой, про
которую нам накануне говорил Боб: он - тощий и застенчивый, обвешанный
фотокамерами и браслетами из кабаньих клыков, она - маленькая, изящная, с
темпераментом львицы и шапкой рыжих волос.
Это было все равно, что напасть на оазис в пустыне. Мы подружились с
первой минуты. Мадам Рене Хамон, французская журналистка, прибыла вместе со
своим фотографом во время вчерашнего шторма, всего за несколько часов до
нас. Шхуна "Тереора", на которой они пришли с Таити, еще стояла на якоре за
мысом.
Энергичная мадам Хамон обладала незаурядным организаторским талантом.
Увидя наши ноги и услышав, где мы провели ночь, она взорвалась.
- Это скандал! Вы находитесь во французской колонии и сегодня будете
спать на приличной кровати, хотя бы мне пришлось уступить вам свою!
Выяснилось, что им предоставили бывший дом губернатора, который обычно
стоял под замком. К Бобу они приходят только есть. Как только "Тереора"
погрузит копру, двинутся обратно на Таити.
- А с Таити - прямиком во Францию! - радостно воскликнул тощий
фотограф. - Сто тысяч пальм за иголку хвои под снегом.
Мы взяли курс на жандармерию, но в это время показался сам Триффе.
Окруженный толпой островитян, он выступал так, словно спал на ходу. Мадам
Хамон подмигнула нам и ураганом обрушилась на бедного жандарма. Он поспешил
вынуть из карманов обе руки и поздороваться с нами.
И вот уже его смуглые помощники волокут кровати, матрацы, белые
простыни и половые щетки. Нас провели в коттедж рядом с тем, в котором
расположились французские гости. Теперь он пустовал, а когда-то в нем жил
местный врач. С некоторых пор должность врача и губернатора исполнял один
человек, он поселился на Нуку-Хиве, на севере архипелага, а на южные острова
ему практически не на чем было добираться.
Оставив в коттедже свое имущество, в том числе драгоценное ружье, мы со
всей доступной нам скоростью заковыляли к единственной на всю долину
бамбуковой хижине. В ней помещалась больница, которой заведовал чрезвычайно
симпатичный и приветливый, стриженный ежиком санитар с Таити. Его звали
Тераи, и он принадлежал к ставшим редкостью среди таитян чистокровным
полинезийцам. Лицом, могучим телосложением и гордой осанкой он напомнил мне
Терииероо, только помоложе возрастом. Услышав, что мы усыновлены вождем и
получили имя Тераи Матеата, он горячо пожал руку своему тезке. Так у нас
появился на Хива-Оа еще один друг.
В двадцать с небольшим лет, при среднем росте Тераи весил добрых сто
килограммов, что не мешало ему быть страстным охотником и великолепным
наездником. У себя на Таити он не один год проработал в больнице Папеэте. И
явно не тратил время впустую. Бросив один взгляд на наши ноги, он сразу
определил тропическую язву. Явись мы на несколько недель позже, объяснил
Тераи, у Лив инфекция дошла бы до кости, и не миновать ей ампутации. В самом
деле, бедная жительница Фату-Хивы, которая не отважилась плыть на шлюпке ни
с патером Викториной, ни с нами, поплатилась за это одной ногой.
В окружении терпеливых островитян, пораженных всевозможными недугами -
от зубной боли и безобидных порезов до венерических заболеваний, мы по
очереди простерлись на лежанке, предоставив коренастому Тераи колдовать
пинцетами и ланцетами.
Через какую-нибудь неделю нас уже не пронизывала острая боль от макушки
до ступни при воспоминании о первом визите в бамбуковую больницу. Тераи
поработал на совесть. Он резал, скоблил, удалял ногти, чтобы уберечь от
инфекции кости, мазал нас желтовато-зеленой мазью из огромной банки. И нам
стало заметно лучше.
Часть продуктов, купленных у Боба, перекочевала из нашей резиденции в
домик еще одного нового друга, китайца Чинь Лу. За ширмой в его экзотической
кухне уместился своего рода ресторанчик. Мы были единственными посетителями,
но семейство Чиня составило нам компанию и потчевало вкуснейшими блюдами.
По истечении недели мы услышали, что "Тереора" снимается с якоря и по
пути на Таити посетит ФатуХиву. Однако Тераи не разрешил нам возвращаться на
свой остров. Дескать, необходимо продолжать лечение, если мы не хотим
остаться без ног. Мы проковыляли на скалистый мыс, чтобы хоть поглядеть на
"Тереору" и помахать капитану Брандеру, который никогда не сходил на берег.
Заодно проводили друзей. Рыжая шевелюра француженки буквально искрилась от
переполнявшей эту маленькую женщину энергии. Держась за руку обвешанного
камерами фотографа, она крикнула нам "оревуар", и они прыгнули со скалы в
качающуюся шлюпку, где их приняли в свои объятия Вилли и наши смуглые
товарищи по плаванию.
Подняты паруса, "Тереора" выходит в море. Вилли, Иоане и другие
фатухивцы стояли на палубе; на этот раз можно было не сомневаться, что они
благополучно доберутся до дома с провиантом. Старая шлюпка Вилли с новыми
заплатами плясала на буксире за кормой белой шхуны. Наши мысли летели
быстрее ветра, и, сидя на скале, мы на миг представили себе, что любуемся
чудесным видом из окна нашей собственной бамбуковой хижины в долине Омоа. Но
тут же в памяти возникли жгучие комариные укусы и бамбуковая пыль, мы
прогнали воспоминания и побрели на перевязку в больницу Тераи.
Между тем до Триффе наконец дошло, что в день приезда я стоял перед его
домом с ружьем на плече. И встретив меня на дороге, он попросил предъявить
документ, разрешающий носить оружие.
Я сходил в коттедж и гордо предъявил ему наш драгоценный экспонат.
Объяснил, что на прикладе есть резьба Гогена, мы купили старое ружье как
изделие искусства, у меня даже патронов нет.
Но для жандарма ружье - старое или новое - оставалось ружьем, хоть бы
приклад украсил сам Рембрандт. У меня есть оружие и нет разрешения.
Ружье было конфисковано. Жандарм обещал вернуть его, как только я
получу надлежащую бумагу от властей на Таити. Но "Тереора" уже ушла, а это
означало, что раньше чем через год мой запрос не обернется.
Триффе приготовился куда-то запрятать мой драгоценный сувенир, но тут
меня вдруг осенило. Попросив отвертку, я на глазах у пораженного жандарма
отвинтил приклад. После чего, держа в одной руке деревянный приклад, в
другой - ржавый ствол с замком, спросил, что считается оружием.
Триффе, не задумываясь, показал на железку.
- Держите оружие, а я оставлю себе дерево, - сказал я.
Жандарм разинул рот, и я зашагал обратно, унося свое сокровище.
Мои подозрения оправдались. Несмотря на многолетнюю переписку, я так
больше и не увидел металлические части Гогенова ружья. Скорее всего
какой-нибудь менее знаменитый мастер вырезал новый приклад, и не исключено,
что старый "винчестер" по-прежнему стреляет в горных коз на Маркизах.
Ближайшие недели не были богаты событиями. Мы бродили от бамбуковой
будки Тераи до занавешенного уголка в кухне Чинь Лу, где нас обслуживали с
истинно китайской учтивостью и закармливали лакомыми блюдами,
приготовленными по китайским рецептам из содержимого банок Боба совокупно с
плодами тучной земли Хива-Оа.
Большие расстояния и отсутствие приличной лодки не позволяли Тераи
посещать другие острова архипелага. Однако раз в месяц он седлал коня и
отправлялся обследовать соседние долины Хива-Оа. Несмотря на изрядный вес,
он был искусным наездником, и его маленький маркизский конь развивал такую
скорость, словно нес на себе воздушный шар.
Тераи вообще не ходил пешком. Конь всегда стоял наготове, привязанный к
бамбуковому колышку. Бросил ему на спину мешок вместо седла, и скачи с визи-
том к больному.
Когда пришла пора совершить очередную инспекционную поездку, Тераи
раздобыл еще двух коней и резные деревянные седла. Нам удалось-таки
уговорить его, чтобы взял нас с собой. Ноги заживали, и в походе Тераи мог
продолжать лечение.
Задолго до восхода приступили мы к крутому подъему на извилистые
гребни, ведущие к далекой долине Пуамау в восточной части острова. Снова
испытали мы счастливое чувство от встречи с девственными дебрями, наполняя
легкие чистым, прохладным горным воздухом. Внизу, зеленея пальмами,
простирались широкие долины. В сердце острова одна за другой вырастали
могучие лесистые пирамиды, соединенные острыми, как лошадиная холка,
перемычками. Тропа петляла по этим перемычкам, так как отвесные кручи не
позволяли двигаться вдоль побережья. Как и на Фату-Хиве, вся береговая линия
здесь была источена тысячелетним прибоем, который превратил склоны вулкана в
вертикальные стены, а древние кратеры преобразил в глубокие, чаще всего
серповидные долины, зажатые между нависающими скалами. Далеко внизу под нами
на фоне синего моря и синего неба парили, словно вырезанные из бумаги, белые
птицы; сплошная лента прибоя белой змеей окаймляла берег, обозначая грань
между крохотным островком и необъятным океаном. Дикие петухи кукарекали в
глубине темных долин, куда еще не проникло утреннее солнце; на освещенных
склонах им откликались другие. Лошади весело ржали, стуча нековаными
копытами по красной тропе.
На самом высоком гребне мы остановились. Выше пути не было. Выше
простиралась пустота. Пассат трепал волосы и гривы, лошади нервно
переступали с ноги на ногу. Мы всмотрелись в безбрежную даль - где там
Фату-Хива? Густые облака скрыли Тахуату, отбрасывая рваные черные тени на
солнечную синь океана. По мере того как мы поднимались, горизонт отступал
все дальше, и далеко на юге, на краю света, сквозь мглу проступили зубчатые
очертания крохотного островка. Одни лишь макушки гор торчали над морем;
казалось, там уходят под воду остатки сгоревшего корабля, окутанные густым
дымом. На Фату-Хиве все еще шли дожди. На далеком, далеком острове
ФатуХива...
До чего же мал мир Иоане, Тиоти и Пакеекее, когда посмотришь на него
вот так со стороны! А в масштабах вселенной мы все - мелюзга, и пустяки,
из-за которых мы препираемся, кажутся вздором.
- Се жоли, - услышал я голос Тераи.
Сидя верхом на своем беспокойном коне, он любовался долинами внизу.
- Что красиво? - удивленно спросил я, повернувшись к своему таитянскому
тезке.
- Горы, лес - да все. Вся природа прекрасна. Гляди-ка, и в этом Тераи
похож на Терииероо.
- Но разве не Папеэте - идеал красоты для островитян? - спросил я.
Тераи дал шпоры.
- Не для всех. Кое-кто из нас разбирается, что к чему. Во времена наших
предков на Таити тоже было неплохо.
Мы ехали бок о бок вдоль продуваемой ветром перемычки.
- Но ведь большинство полинезийцев при первой возможности перебирается
в Папеэте?
Тераи не отрицал этого. В этом трагедия его народа, сказал он.
Богатство белых мужчин влечет в Папеэте девушек. А за ними и парни тянутся,
тоже повеселиться хотят.
Тогда я не подозревал, что много лет спустя, прибыв в Полинезию во
главе научной экспедиции, не найду на Таити ни одного гарантированно
чистокровного полинезийца. Даже на Хива-Оа с трудом отыскалась горстка
островитян, у которых стоило брать кровь для генетических исследований.
Тераи предвидел ...
