Тур Хейердал. Фату-Хива
страница №6
...ины Ханававе - проникли в пещеру и виделитеряющуюся во мраке гладь,
Снова занавес закрыл величественную сцену Ханававе, и дальше на север
мы пошли вдоль сплошной стены, над нами словно нависали небоскребы без окон.
Следом, качаясь на валах, на еще меньшей долбленке шел Фаи. Мы задумали,
если найдем пещеру, внести его лодку внутрь.
Близился вечер, когда мы достигли цели. Перед нами открылась небольшая
долинка Таиокаи. Здесь надо было пристать к берегу, и мы знали, что это не
легче, чем отчалить. Когда причаливаешь, тоже следует на почтительном
расстоянии ждать надлежащей волны. Снова между нами и сушей рычала галька и
ревел прибой. Вспомнилась барабанная дробь, которую исполняют в цирке перед
особенно рискованным номером. Мы уповали на опыт Тиоти. Он уже доказал, что
умеет справляться с волнами.
Но сегодня у него что-то не ладилось. Невероятно: в решающую минуту,
когда мы мчались, будто доска для серфинга, на гребне блестящей водяной
стены, весло Тиоти вхолостую промелькнуло в воздухе. Аутриггер,
прикрепленный на концах поперечин для устойчивости долбленки, вдруг поднялся
из воды. Я успел еще увидеть между задравшимися кверху поперечинами, как Фаи
выскакивает на берег и вытаскивает за собой свою лодчонку. В ту же секунду
аутриггер описал дугу у нас над головой, долбленка опрокинулась, и мы все
трое, очутившись в воде, завертелись мячиками среди каскадов. Возможно,
какой-нибудь мастер серфинга лучше совладал бы со стихией, нас же выкатило
кубарем на баррикаду из обкатанных морем камней. Несколько секунд пальмы
Таиокаи стояли в моих глазах вниз макушками в вихре звездного фейерверка,
наконец голова перестала кружиться, и я увидел, как Лив и Тиоти с трудом
поднимаются на ноги рядом со мной. Мы отделались синяками и ссадинами. Фаи
помог вытащить на гальку опрокинутую долбленку Тиоти; потом мы общими
усилиями отнесли обе лодки подальше от воды.
Уже темнело, когда мы принялись выжимать соленую воду из наших пледов.
Волны все доставили на берег, даже шляпу Тиоти.
- Табу, - коротко заметил он, надевая ее на голову.
В темноте все попытки проникнуть в заросли оказались тщетными; не помог
и керосиновый фонарь, который Фаи привез с собой, чтобы светить в пещере.
Поэтому мы разожгли костер на самом верху каменного вала, сооруженного
прибоем. Приложили к ссадинам и ушибам кору гибискуса и листья, просушились
у костра сами и осторожно, чтобы не спалить, подсушили пледы. Постарались
сделать каменное ложе возможно более удобным и уснули на пляже. Если бы не
усталость, мы, наверно, и глаз не сомкнули бы.
А среди ночи меня разбудили жалобные крики и сердитые возгласы моих
спутников. В первую минуту мне показалось, что из черных зарослей на берег
вышел миллион духов и демонов. Я видел только звезды да тлеющие головешки
угасающего костра, но со всех сторон доносился стук костей. Что-то холодное
царапало мне острыми ногтями шею, ступню, пояс. Я отбрыкнулся одной ногой,
но никого не задел. Тогда я начал беспорядочно отбиваться руками, колотя
себя там, где меня щипали незримые гости. Задел рукой что-то противное,
какие-то суставы и костлявые пальцы с когтями посыпались на меня и скатились
на гальку, когда я сел. Каждая кость отдельно продолжала ползать по камням,
цепляясь острыми когтями, и все вместе они с жутким сухим стуком норовили
снова взобраться на меня.
Судя по тому, что крики остальных я услышал в ту самую секунду, когда
костлявые пальцы начали щипать меня, нападение произошло одновременно со
всех сторон.
Тиоти несколько раз выкрикнул какое-то имя, которого я никогда раньше
не слышал, а Фаи ощупью нашел фонарь и зажег его. Тотчас сон как рукой
сняло. Нас окружали сотни белых суставов величиной с куриное яйцо; они
передвигались на крючковатых пальцах, напоминая огромных пауков. В свете
фонаря я рассмотрел большие, выбеленные солнцем старые раковины, которые
присвоил один из самых удивительных представителей ракообразных -
рак-отшельник, прячущий в передвижных крепостях свое мягкое брюшко.
Я в жизни не видел столько раков-отшельников одновременно. Да и наши
друзья фатухивцы были поражены их размерами и количеством. Самые маленькие -
с рисовое зерно, самые большие - с куриное яйцо, даже с детский кулак.
Казалось, это галька ожила.
И снова мы вынуждены прибегнуть к мало что говорящему слову "инстинкт"
для обозначения волшебства природы, которая с детства нашептывала этим
созданиям, чтобы они подыскивали себе раковину подходящего размера и прятали
брюшко в ее броне. Крохотная тварь, явившись на свет в большом мире, точно
знала, что ей делать. Ползая по берегу, она исследовала старые пустые
раковины, пока не находила подходящую. Затем брала ее клешнями и аккуратно
надевала на себя, так что раковина мешком облекала брюшко. Природа
позаботилась о том, чтобы брюшко изгибалось в соответствии с извивами
раковины, а также чтобы одна клешня была больше другой и служила дверью,
плотно закрывающей вход в присвоенный домик. Подрастет рак-отшельник -
начнет искать квартиру попросторнее. Расхаживает на длинных ногах по берегу
или по дну и проверяет пустующие жилища. Найдет недовольный жилец домик,
устраивающий его на следующий срок, осторожно извлекает уязвимое брюшко из
старой квартиры и забирается в новую. И так из поколения в поколение. В
целом мире ни одно другое тонкокожее животное не додумалось до столь
гениального способа защищать свое тело, а вот раки-отшельники во всех морях
не сомневаются в его правильности.
Есть не менее хитроумные крабы, которые придумали свои способы защиты.
Крабы не умеют думать? Значит, кто-то подумал за них и подсказал, как надо
делать. Ведь знает же краб дромиа, что всем представителям его семейства
положено надевать для маскировки на свой панцирь определенного вида живую
губку. Эта губка, напоминающая картофелину, очень легкая, и маленький хитрец
может спокойно расхаживать по дну моря, полагаясь на камуфляж, ибо
несъедобная губка отпугивает любителей крабьего мяса.
Крабу орегониа кто-то подсказал другой, столь же остроумный способ.
Представители этого семейства снимают клешнями с прибрежных камней молодые
водоросли и с ловкостью искусного садовника сажают их на свой твердый
карапакс. И достигают желанной цели: где бы они ни ходили, их практически
невозможно распознать благодаря колышащимся водорослям.
Не берусь сказать, что побудило раков-отшельников устроить такое
нашествие и нарушить наш сон. Скорее всего эти местные жители бродили каждый
по своим делам: один искал корм, другой - партнера, третий - отвечающее
возросшим требованиям новое жилище. Мы восприняли их как дикую,
неорганизованную банду, одержимую страстью метаться и ползать взад-вперед,
щипать нас просто так, протискиваться под нами от нечего делать. Когда мы
стали их прогонять, чтобы оставили нас в покое, они живо укрылись в своих
убежищах, захлопнули дверь и откатились прочь. Через минуту, прикрываясь
бронированной варежкой, высунули глаза на стебельках, чтобы проверить
обстановку. Все спокойно? Можно высовывать ноги и шагать дальше.
В этом многочисленном береговом сообществе ни одна собака не уснула бы
как следует. Все же я, видно, под конец задремал, потому что, когда открыл
глаза, увидел, что наши друзья уже встали и Фаи выбирается из зарослей с
грузом хлебных плодов и апельсинов. Он сразу же сходил за новой партией
плодов и погрузил их в лодку Тиоти; сам пономарь в это время бил рыбу
острогой. На пляже мы нашли крупных морских улиток, еще не покинувших свои
раковины. Раки-отшельники терпеливо ждали, когда раковины освободятся, но мы
повели себя более, бесцеремонно. Испекли улиток в их домиках и съели на
завтрак.
Хотя руки-ноги закоченели от твердого каменного ложа, мы пошли искать
вход в пещеру. Дорога туда вела вдоль крутого обрыва, в который одним концом
упирался пляж.
Долину Таиокаи никак нельзя было назвать уютной. Некогда она была густо
населена, но затем произошла катастрофа. Целый горный отрог обрушился, и
деревни со всеми домами и жителями исчезли под грудами камня. Вызванная
землетрясением волна прокатилась далеко по океану. И теперь горы нависали
над Таиокаи, грозя обвалиться в любую минуту. Большая часть долины
представляла собой поросшее кустарником чудовищное нагромождение обломков.
На краю осыпи мы увидели следы кладки, наполовину погребенной обвалом. И
ночью, воюя с беспокойными гостями, мы то и дело слышали стук падающих
камней.
Низкий, но широкий лаз в пещеру находился у подножия скальной стены и
был частично завален здоровенными глыбами. Мы пробрались внутрь, и в
полумраке нам открылась огромная подземная полость. Каменистый откос привел
нас на окаймляющий озеро чудесный белый пляж. Свет проникал только через
расселину за нашей спиной, и большая часть пещеры была окутана темнотой. С
разных сторон доносился звук капающей в озеро воды. Без керосинового фонаря
и лодчонки Фаи невозможно было толком что-нибудь рассмотреть, и мы сходили
за ними.
Ваи-По - "ночная вода"... Мы зажгли фонарь и увидели низкий волнистый
свод; как будто над гладким, словно замерзшим озером простерлось опрокинутое
окаменевшее море. Блики света от фонаря лежали неподвижно на воде, но по
неровному своду бегали сотни беспокойных теней.
Мы спустили лодку на воду и затаили дыхание. Хрустальные звуки, точно
от ксилофона или серебряного колокольчика, поплыли над озером и наполнили
пещеру. Кликк-клакк-клюкк-клокк-кликк. Рябь от лодки покатилась по темной
глади и родила волшебную музыку, ударяясь о невидимые стены.
Я прыгнул в лодку, где уже сидела Лив, и оттолкнулся от берега. Тиоти и
Фаи застыли, будто каменные изваяния, сидя на корточках на каменистом
откосе. Озаренные со спины призрачным светом из расселины, их фигуры
казались неестественными. Серебристые полоски дневного света, дотягиваясь до
озера, плясали на небесно-голубой поверхности воды и смешивались с теплыми,
красно-желтыми бликами от фонаря, который держала Лив.
Я начал грести, и тотчас со всех сторон опять зазвучали серебряные
колокольчики. Незабываемая музыка, незабываемая игра света... Работая
веслом, я направил лодку в густой мрак. Небольшой мысок заслонил от нас
пономаря и Фаи, и погасла феерия красок. Тусклый фонарь обступили мрак и
тишина. Хотя наши друзья пропали из поля зрения, мы слышали, как Тиоти
спрашивает Фаи, заколдовано ли это место, есть ли в озере опасные течения
или чудовища. Фаи ответил, что не знает.
Взяв цветок тиаре, который был заткнут у нее за ухом, Лив положила его
на воду. Никакого течения... Я зачерпнул ладонью немного воды и попробовал.
Неожиданно холодная и вкусная, с едва заметным солоноватым привкусом. Еще
несколько гребков веслом - и что-то больно ударило меня по голове. Свод
опустился. Мы пригнулись и продолжали движение, пока нос лодчонки тоже не
уперся в свод. Дальше продвигаться можно было только вплавь. "Ночная вода"
уходила под скалу.
Фаи слышал предание, будто в глубине пещеры есть еще проход, но чтобы
найти его, надо нырять. Проплывешь через подводный ход - окажешься в другой,
совершенно сухой пещере. До того, как жители долины Таиокаи были погребены
обвалом, местный шаман обитал в этой потайной пещере. Говорили, что его
скелет до сих пор сидит там в каменном кресле рядом с алтарем.
Нам с Лив очень хотелось нырнуть и проверить правдивость этой истории,
но фонарь Фаи не мог гореть под водой, к тому же у нас не было с собой
веревки. В это время из-за мыса донесся взволнованный голос Фаи. Выйдя
наружу, он обнаружил, что погода меняется. Мы быстро вернулись к белому
пляжу и поднялись по откосу к выходу из пещеры. Наши друзья стояли и
смотрели на выплывающие из-за нависающих гребней тучи. Тиоти почесывал спину
- явный знак тревоги. Его беспокоила погода. Направление и сила ветра
изменились. Кончилось затишье, когда можно было спокойно выходить в море.
Надо поторапливаться, если мы не хотим застрять здесь на неопределенный
срок.
Первым делом мы вынесли лодки на крутой галечный вал. Потом забегали
взад-вперед, высматривая, где легче проскочить через ревущий прибой. Я
проверил, на месте ли пробка в днище. И вот уже, вбежав по пояс в бурлящую
воду, мы вскакиваем в лодки. Кричим, гребем, смотрим вправо-влево, не
подкрадывается ли коварный гребень, мокрые насквозь одолеваем препятствие за
препятствием на маленькой деревянной лошадке, совершая лихие прыжки между
небом и водой. И наконец выходим в море, где катят длинные ленивые валы.
Фаи держался ближе к берегу, направляясь домой, в долину Ханававе, мы
же решили срезать дугу, идти прямо в Омоа. Шел третий день после того, как
было нарушено табу, и наши друзья не сомневались, что теперь-то уж
непременно что-нибудь стрясется. Если Тиоти вообще отважился отойти далеко
от берега, то лишь потому, что нависающие скалы Таиокаи пугали его еще
больше, чем море.
Вскоре мы убедились, что волны стали круче и пошли чаще, чем накануне.
Нас то и дело захлестывало, пришлось даже, чтобы уменьшить осадку, выбросить
за борт хлебные плоды. Тиоти оставил только рыбу.
Проходя залив Ханававе, мы на прощание помахали веслами Фаи. Затем
каменные ворота закрылись за ним, мы остались одни в океане. Тропическое
солнце нырнуло отвесно в море, и нашу часть мира быстро окутал мрак. На
мгновение там, где скрылось светило, небо заиграло волшебными красками,
потом нас окутала тропическая тьма, и мы словно ослепли. Иногда между
огромными тучами проглядывали звезды; было несколько секунд, когда весь
остров чернел расплывчатым силуэтом на фоне южных созвездий. Однако большей
частью мы гребли, не видя суши. Тиоти правил, руководствуясь ветром и
волнами.
А волны становились все выше, гребни - все острее, и все чаще в ночи с
шипением сверкали белые барашки. Наша лодчонка то скатывалась вниз, то
взмывала вверх, то скользила наискось, а в душе у нас росла тревога. Слишком
мала осадка. Если волнение еще усилится, это может кончиться плохо. Мы не
различали волн, поэтому нас каждый раз застигали врасплох коварные струи,
которые поливали наши ноги. Приходилось поспешно вычерпывать воду. Иной раз
долбленку захлестывало так сильно, что кокосовый черпак, которым орудовала
Лив, казался наперстком. Тогда вступали в действие более емкий калебае и
соломенная шляпа Тиоти. Мы спешили все вычерпать, не дожидаясь, пока новая
коварная волна наполнит корпус до краев.
Если поверхность воды внутри и снаружи сравняется, объяснил Тиоти,
черпать уже ни к чему. Не потому, что долбленка пойдет ко дну, утешил он
нас. Можно грести и дальше, сидя по шею в воде. Если бы не акулы. Когда мы
шли на север, акулы не показывались, но теперь в воду, которую мы
вычерпывали, попала рыбья кровь, и можно не сомневаться, что хищницы незримо
следуют за нами.
У акулы есть особые органы, позволяющие ей улавливать запахи, так
сказать, всем телом, и она способна издалека обнаружить каплю крови. Когда
со скал срывалась в море раненая коза, треугольные плавники тотчас слетались
со всех сторон; то же можно было наблюдать, когда рыбак чистил рыбу, сидя в
лодке. Мы знали, что у Маркизских островов водятся самые большие в мире
голубые акулы. Некоторые из них были в два-три раза длиннее нашей лодки.
Казалось, ночи не будет конца. В полузатопленном корыте, окруженные
невидимыми шипящими волнами и безмолвными людоедами, не видя никаких
ориентиров, мы изо всех сил старались удержаться на поверхности моря. Нас
бросало вверх-вниз, качало во все стороны - хорошо еще, что совсем не
укачало.
Нам было страшно, ведь каждая минута могла стать последней. Мы то
откладывали весла, то снова хватались за них. Вычерпывать и грести, грести и
вычерпывать... Опять на миг показался на фоне звезд силуэт острова. Но пока
ничего похожего на Омоа.
Тиоти чуть изменил курс. Он ничего не говорил. Ему тоже было страшно,
да к тому же он не сомневался, что нас все-таки настигла кара демонов. Он
нас предупреждал. Теперь мы можем убедиться в его правоте.
Пономарь, который верит в табу! Меня разбирала злость. Это из-за него
вчера случилась беда. Не табу, а самовнушение повинно в его ротозействе. А
он, вместо того чтобы вспомнить бога Пакеекее и патера Викторина, сидит и
думает о демонах, в которых верили старые каннибалы. Того и гляди
какую-нибудь промашку совершит. Достаточно одного неосторожного движения,
достаточно выронить шляпу, которой он вычерпывает воду. Что бы ему
сосредоточить мысли на чем-нибудь позитивном? В кромешном мраке я вспоминал,
чему меня учили в детстве. Христианин обязан знать, что вера способна
сдвигать горы. Я злился на пономаря, потому что он верил в мстительного
демона, а не в благожелательного бога. Точнее, он верил и в того, и в
другого. Я ни в каких демонов не верил. Но в эту минуту мне думалось, что не
мешало бы, пожалуй, верить в какого-нибудь бога. Может быть, прав мой отец и
не права мать. Впрочем, не исключено, что и она верит. Только его бог взят
из древней книги, написанной иудеями, а ее - из более свежего труда,
созданного англичанином по имени Дарвин.
Мы гребли, мы вычерпывали, и я обзывал себя слепым дурнем. Даже в
кромешном мраке среди пустынного моря, а может быть, здесь больше, чем
где-либо, мне следовало бы сознавать, что наибольшее могущество воплощено не
в человеке и не в том, что он видит в микроскоп, а в вездесущем и неуловимом
явлении, которое выдавливает хлебный плод из сухой ветки, побуждает паука
заниматься ткачеством, учит каждого рака-отшельника искать пустые раковины.
Разве не видел я, месяцами живя на природе, на каждом шагу проявления этих
природных сил? Свидетельства вполне реальных вещей, для которых наука еще не
придумала названия, проявления силы, которая побуждает природу творить, а
затем налаживать хитроумную эволюцию и автоматически регулируемое
равновесие.
Мы чувствовали себя совсем маленькими в безбрежной ночи. Но есть же
что-то огромное, что руководит всем, сокрытым во мраке от человека. Ночью
вселенная кажется куда больше; когда светло, легче "внушить себе, что в мире
существует лишь то, что ты видишь своими глазами.
Какая долгая ночь! Меня одолевала усталость, одолевал страх, терзала
мысль о том, что силы Лив на исходе. И я обратился с мольбой к
благожелательным силам, в которые сам не верил и которые все же никак не мог
обойти в своих рассуждениях. Я молил сохранить нам жизнь и помочь
благополучно добраться до берега. На душе стало легче, прибавилось энергии.
Я бодрее заработал веслом. Заметив это, и Тиоти приналег на свое весло. Мы
прибавили ход, нас уже не так сильно захлестывало. Разумеется, источником
свежих сил было самовнушение, связанное с тем, что в мозговых извилинах
место злокозненных демонов занял доброжелательный бог.
Определенно гребни волн стали менее крутыми. Мы рассмотрели черные
скалы, услышали прибой. Показались тусклые огни в лачугах Омоа, а на берегу
перед пальмами пылал огромный костер, который развел ожидавший нас Пакеекее.
Мы развернули лодку носом на этот маяк. Снова от райских кущ на суше
нас отделял оглушительный рев бушующего прибоя. Все черно, если не считать
беспокойные блики на гальке да несколько полуголых фигур, которые метались
между пальмами, подбрасывая хворосту в костер.
Мы задержали лодку у той черты, где рождался прибой. Наконец пономарь
скомандовал:
- Пошли!
Могучая волна подхватила нас и понесла вперед со скоростью курьерского
поезда. Впереди и сзади пенились острые гребни. Вода кипела, бурлила,
вздымаясь все выше, выше, и, когда огромная водяная стена обрушилась на
черную гальку, сильные руки поймали долбленку и оттащили к костру.
Мы благополучно вернулись в свою долину.
- Табу, - коротко произнес мокрый насквозь пономарь, встряхивая свою
соломенную шляпу.
- Нет, - возразил я. - Сегодня третий день, а мы живы-здоровы.
- Потому что с вами был бог, - объявил Пакеекее.
- Он был с нами потому, - добавил Тиоти, - что я пономарь и протестант.
Бегство через океан
И явился дождь. Не внезапный ливень, готовый смыть нашу хижину вместе с
хранящимися под койкой черепами. Нет, дождь подкрался, как вор, похитил
солнце, и воцарилась тоскливая сырость. Ни капли не просачивалось сквозь
лиственную крышу, и все-таки всюду проникала, все пропитывала влага. Матрац
из упругих банановых листьев перестал пружинить, пледы отяжелели, запах
плесени заглушил благоухание цветов и трав. Мы не слышали грохота обвалов
или оползней, но день и ночь в ушах отдавались звуки, порожденные водой:
вода капала, журчала, струилась, плескалась, брызгала, текла повсюду.
Грязь... Наша хижина уподобилась судну в грязевом море.
Душа не лежала выходить на поиски пищи, разве что в короткие
промежутки, когда проглядывало солнце. Оно казалось жарче прежнего, словно
прибавило пылу, чтобы просушить дебри. Но слишком скоро светило опять
скрывалось за пеленой туч, которые сбрасывали на лес свой влажный груз. Одно
маленькое утешение: в такую погоду никакой враг, даже в темноте, не мог
подкрасться к хижине, не оставив на грязи четких следов.
В начале дождевого периода мы продолжали кочевой образ жизни,
Странствовали по горам, по дебрям, ходили на лодке вдоль подветренного
западного берега. Однажды, когда вроде бы распогодилось, мы снова навестили
богатую археологическими памятниками великолепную долину Ханававе. Среди
зарослей на одной скале нам попалась культовая терраса, выложенная из
тщательно обтесанного красного камня. Тараща на нас большие круглые глаза,
здесь стояли покосившиеся, источенные зубом времени деревянные фигуры.
Высоко на склонах виднелись замурованные пещеры, но туда взобраться нам не
удалось.
Однажды вечером, когда мы вернулись в долину Омоа из очередной вылазки,
нас встретил в деревне Пакеекее. Он и Тиоти явно ждали нас, их вахины
приготовили чудесное угощение - зажарили дикую свинью в земляной печи. А
после ужина мы были приглашены на необычный лов рыбы.
Наступила ночь, очень темная, несмотря на ясное небо, так как луна не
показывалась. Море дышало ровно, будто спящая красавица. Мы прошли на берег
и спустили на воду две лодчонки. Пакеекее и Лив сели в одну, мы с Тиоти - в
другую вместе с приемным сыном Пакеекее, юным озорником Пахо. На носу каждой
лодки было привязано лубяными веревками по снопу сухой теиты, местного
травянистого растения, напоминающего бамбук и достигающего трех метров в
высоту. Эти снопы должны были служить факелами.
Выйдя в море, мы зажгли факелы. Они с треском вспыхнули, озаряя воду
кругом и рассыпая искры в ночном воздухе. Над пляжем пальмы помахивали
своими веерами; над головой у нас мерцали бесчисленные звезды. Черная вода
закипела рыбешками, но мы пересекли этот косяк, продолжая идти вдоль скал к
рифам Тахоа. Вторая лодка следовала вплотную за нами в праздничном
освещении. Где-то вверху хрипло кричали крупные морские птицы, гнездящиеся
на скальных полках.
Внезапно воздух над лодками стали пронизывать летучие рыбы. Они
взлетали из черной воды блестящими снарядами, проносились через освещенное
пространство и падали в море с другой стороны. Их-то нам и предстояло
ловить, но не на крючок и не острогой. Летучих рыб здесь ловили в воздухе,
как птиц.
Творилось нечто неожиданное и удивительное. Трескучие факелы чудесным
образом приманили полчища рыб, и веретенообразные жители моря парили в
воздухе, летя на свет. Впервые в жизни увидели мы таких больших и тяжелых
летучих рыб. Они были с локоть длиной. То одна, то другая, рассекая воздух,
словно пущенная из лука стрела, громко ударялась о борта лодки,
- Берегите глаза, - предупредил пономарь.
Сверкающие стрелы не разбирали пути, некоторые из них проносились у нас
перед самым лицом.
Выпрямившись в рост в утлой лодчонке, пономарь размахивал сачком на
бамбуковом шесте. Поймал рыбу на лету и быстро бросил нам под ноги. Я
схватил трепещущий снаряд. Из лодки рыба взлететь не могла, она была
беспомощна, как планер на земле. Чтобы взмыть над поверхностью воды и
пролететь на широких грудных плавниках сто или больше метров, ей необходимо
как следует разогнаться, энергично работая хвостом. Я едва удерживал
пленницу двумя руками - сплошной комок мышцев! Спина черная, как ночное
небо, брюшко белое, бока расписаны серебристо-голубыми полосами. Форма
идеально приспособлена для высокой скорости. В те годы люди еще делали
прямоугольные автомобили и только-только учились придавать обтекаемую форму
своим неуклюжим самолетам. Рыба таращила на меня торчащие темные глазища,
которые обеспечивали ей круговой обзор, когда она расправляла свои несущие
плоскости - тонкие, как целлофан, пятнистые крылья на расходящихся веером
распорках.
Еще одна пленница очутилась в сачке... Вдруг я увидел рыбу, летевшую
прямо на меня. Я не успел отклониться, и она ударила меня в живот так
сильно, что я свалился с банки, к немалому удовольствию Пахо. Живая стрела
попала в яблочко, но упала на дно лодки вместе со мной, и наш улов
увеличился на одну рыбу. Из другой лодки тоже доносился визг и смех; видно,
и туда залетали подводные ракеты.
Воздух наполнился летучими рыбами, и я невольно вспомнил норвежскую
зиму, когда мы, мальчишки, обстреливали друг друга снежками. Одна рыба
поразила любимый головной убор пономаря, и шляпа очутилась за бортом. Другая
рыба ударила Пахо по шее. Мы ловили рыб на лету и в море и хохотали до
упаду, мокрые от соленой воды. Нас то и дело задевали живые снаряды. Мы с
Пахо еле поспевали увертываться, а Тиоти отбивался сачком.
Когда от факелов остались одни хвостики, Тиоти надел их на палку, чтобы
горели до конца. Но вот последние искры, шипя, упали в море, и только звезды
мерцают над нами. Тотчас потешные рыбы перестали летать. Лишь морские птицы
кричали на невидимых в темноте скальных выступах над нами.
В нашей лодке я насчитал тридцать пять больших рыб, причем многие
залетели к нам сами. Вполне достаточно не только для нас, но и для Вео и
других семей. Однако пономарь не унимался. Вернувшись в залив, мы забросили
удочку, наживив крючок кусками летучей рыбы. Тиоти объяснил, что здесь
сейчас должна ловиться као-као. И правда, мы в два счета поймали четыре
здоровенных рыбины с вытянутой в клюв головой. Потом надолго наступил
перерыв. Меня клонило в сон.
Пономарь постучал веслом о борт. Не помогло. Клев кончился. Подождали
еще немного. Он опять постучал о борт, так что грохот отдался в ночи. ,
- Зачем ты это? - спросил я.
- Рыба уснула, - ответил пономарь.
Прошла неделя, вторая, третья. Все чаще лил дождь, и все больше грязи
прибавлялось в дебрях. Мало-помалу пришлось нам отказаться от кочевой жизни.
Ноги покрылись нарывами и язвочками, которые вынудили нас ограничить вылазки
районом, прилегающим к хижине. Нарывы появились еще раньше, но мы все
терпели, пока они не взялись за нас всерьез. У Лив три больших фурункула
образовались на голенях; у меня обросли язвами щиколотки и ступни. Фурункулы
возникли без всякой видимой причины, а мои язвы начались с почти незаметной
сыпи, которая появилась в тот самый вечер, когда мы вернулись в Омоа из
путешествия в заколдованные места. От морской воды ноги вздувались, как
воздушный шар; к тому же из-за непрестанных дождей мы ходили в лесу по
колено в грязи.
Наступила пора, когда мы только под влиянием голода совершали короткие
вылазки; большая часть времени уходила на то, чтобы держать ноги в чистоте и
промывать болячки кипяченой водой. Лекарств у нас не было. Вспомнился совет
учителя Ларсена на Таити - захватить с собой мазь против тропических язв. Мы
не послушались его. Отвергли все современные изобретения. Желая узнать
подлинную цену цивилизации, отказались от всех ее благ и от всего того, что
считали ее пороками.
В один прекрасный день пономарь, встревоженный нашим отсутствием,
пришел проведать нас. Мы с радостью приняли от него в дар свежую рыбу.
Посмотрев на наши ноги, Тиоти объяснил, что это фе-фе - болезнь, которую
можно излечить за неделю соответствующими травами. Тут же он сходил в лес и
вернулся с полной шляпой желтых цветков гибискуса. Мы сварили из них кашицу,
которую надо было класть горячей на обнаженные болячки.
Тиоти был очень доволен, что смог нам помочь, как мы в свое время
помогли ему одолеть зубную боль. Уходя, он напомнил, чтобы мы неделю продол-
жали лечение горячими припарками из борао.
Мы послушались его, и фурункулы Лив прошли, но язвочки остались. Целыми
днями отсиживались мы дома, обернув ноги зелеными банановыми листьями и
слушая шум дождя. Наш стол становился все более однообразным. Орехи. Хлебные
плоды с кокосовой подливой. Лимонный сок. А дождь не прекращался. Кругом
стояли сплошные лужи. Теплый воздух был насыщен влагой. И язвы не заживали,
напротив, они упорно разрастались. Появилась боль в паху, мы все чаще
вынуждены были отлеживаться. На сырой постели. Повернешься на бок - пахнет
плесенью от бамбуковых стен, ляжешь на живот - пахнет плесенью от матраца.
Всевозможные насекомые искали в бамбуковой хижине спасения от воды и
грязи. Через плетенку на полу проникали полчища крохотных желтых муравьев, и
встречные шеренги мурашей тянулись по стенам, словно оживший электрический
шнур. Опасаясь за наши скудные припасы, мы подвесили кокосовые миски с
содержимым на протянутых через все помещение лубяных веревках. Однако
бесстрашные лазутчики живо раскусили нашу уловку, и на другое утро миски
были желтыми от муравьев, а веревки напоминали ржавую проволоку. Крохотные
разбойники ползали по ним буквально в несколько слоев.
В постели тоже поселились муравьи. Решив немного просушить матрац из
банановых листьев, мы потревожили покой трех муравьиных семейств, которые
заметались, спасая свои яйца.
Попробовали окопать столбы, на которых стояла хижина, и наполнить ямы
водой, но насекомые залетали в окно и падали на крышу с деревьев.
Многочисленные лужи чрезвычайно способствовали размножению комаров. Комары и
раньше нам докучали, теперь же целые рои преследовали нас.на каждом шагу. На
теле не осталось живого места, и повторные укусы сводили нас с ума.
Окровавленными руками мы сметали сотни комаров на пол, где их тотчас
подхватывали муравьи.
Однажды ночью, после того, как Лив несколько часов вертелась с боку на
бок, доведенная до отчаяния кровожадными крылатыми демонами, мы сдались. Все
равно их не одолеешь. Нельзя больше так жить, выступая в роли невольных
доноров для этих ненасытных полчищ.
Кожа горела, словно нас облили кислотой. И мы заковыляли вниз, в
деревню, к Вилли. Купили у него кусок кисеи против комаров, а также по паре
белых тапочек, чтобы уберечь от грязи изъеденные язвами ступни. Тапочки,
предназначенные для погребального облачения, были нам так велики, что
пришлось привязывать их к ногам лубом.
Из кисеи мы сделали нечто вроде палатки над нарами, а остатком затянули
окна. Успех был полный, и мы проспали почти целые сутки.
Проснувшись, Лив отодвинула кисею и сунула ноги в свои новые тапочки,
чтобы пойти к роднику. И только вышла на крыльцо, как оттуда донесся вопль
ужаса.
Я выскочил за дверь, приготовившись к самому худшему. Лив скакала на
одной ноге, а из второй тапки этакой восьминогой мышью вынырнул большущий
черный паучище и скрылся в папоротнике. Он успел укусить ее за палец. Я
знал, какими страшными последствиями чреват укус тарантула и других огромных
пауков, но местные виды были мне незнакомы. Мы выдавили кровь из ранок,
натерли их лимоном. К счастью, волосатое чудовище, укрывшееся в тапке Лив,
оказалось не таким уж опасным, несмотря на устрашающий вид.
Тем временем в хижине началось новое бедствие, от которого нас не могли
защитить ни кисея, ни тапочки. Из крохотных круглых дырочек в плетеных
стенах сочилась белая мука. Она липла к плетенке влажными лепешками, падала
на пол, висела в воздухе. Она проникала всюду. Обсыпала нас снегом, когда мы
спали. Мы вдыхали ее с воздухом, глотали с пищей. Иоане и его помощники
наперед знали, что так получится. Они построили нашу хижину из зеленого,
незрелого бамбука, прекрасно понимая, что его будет точить жучок. Для своих
домов они заготавливали твердый желтый бамбук да еще нередко вымачивали его
в морской воде. А нам соорудили постройку, способную простоять лишь
несколько месяцев, рассчитывая заработать на новом строительстве.
Белый порошок сыпался на нас из тысяч отверстий в стенах, просачивался
сквозь кисею над нарами, и вечно во рту держался бамбуковый привкус. Лив не
поспевала стирать пыль. Иногда из дырочек высовывалось крохотное брюшко или
голова с усиками - единственное, что мы видели от полчищ производителей
пыли.
Только один самовольный жилец пришелся нам по нраву - Гарибальдус. Так
мы назвали крупную ящерицу, точнее, геккона, поселившегося этажом выше, то
есть на потолке. Гарибальдус был величиной с новорожденного котенка и платил
за постой, помогая нам расправляться с муравьями и прочими насекомыми. Он
отваживался даже атаковать больших ядовитых тысяченожек, когда они
забирались в дом. Правда, акробатические номера Гарибальдуса не обходились
без звукового сопровождения. Бегая по источенным жуками бамбуковым стенам,
он довольно громко топал и притом стряхивал на нас облака белой пыли. А
когда мы ложились спать, Гарибальдус, сидя на потолке, квакал, пищал и
мурлыкал. Да и днем он вел себя отнюдь не пристойно, причем его визитные
карточки почему-то всегда падали на меня. На первый взгляд случайно, но на
самом деле он явно знал, в кого метить. Потому что, если мы с Лив менялись
местами, на нее ничего не падало. Только я служил мишенью. Когда же я ударял
кулаком по столу и грозил затолкать Гарибальдуса в банку с эфиром, он
заливался смехом и мигом исчезал в кровле.
И еще одно животное скрашивало нам одиночество - Пото. На Фату-Хиве
этим словом называют кошек, и Пото в самом деле была кошкой, красивой,
молодой дикой кошкой, по-звериному гибкой, с полосатой, как у тигра, шубкой
и пушистым хвостом. Она не решалась входить в хижину, но прокрадывалась на
каменную террасу, охотясь за мышами и ящерицами. Пото стала нашей постоянной
гостьей после того, как Лив однажды поставила для нее мисочку с выжатой из
тертого кокосового ореха густой подливой. В первый раз Пото сама угостилась
подливой, которая была приготовлена нами как приправа к хлебным плодам. Мы
увидели кошку из окна, когда она вскочила на стол под кухонным навесом и
окунула мордочку в миску. С первого взгляда было видно, что кошечка в жизни
не ела такой вкуснятины. Вылизав миску, Пото удовлетворенно вытерла лапкой
морду и стала игриво кататься на каменной плите. Потом, должно быть,
услышала какой-то звук из дома, потому что одним прыжком скрылась в
зарослях. Но на другой день из-за каменной кладки снова выглянула любопытная
мордочка. Миска на кухонном столе выглядела очень уж заманчиво... Она и на
этот раз была полна подливы, и кошка стала нашей постоянной гостьей.
Нам удалось почти совсем приручить Пото. На первых порах ее озадачивало
зрелище высоких двуногих лесных жителей, однако со временем она привыкла и
подходила к Лив за кокосовым молоком. Но тут наши полудикие куры вздумали
ревновать.
Из всех кур, подаренных нам первоначально, только две не одичали
совершенно. Они постоянно приходили к дому за кормом - крошками кокосового
ореха. Принадлежность к женскому полу не мешала им вести себя весьма
воинственно: выпятив грудь и взъерошив перья, они важно расхаживали по
террасе, по малейшему поводу затевая драку. Когда Пото покусилась на их
корм, ее атаковали так яростно, что кошку будто ветром смахнуло с террасы/ и
куры еще долго ее преследовали, хлопая крыльями.
Надеясь умиротворить этих драчливых особ, мы попросили Тиоти принести
им жениха. Но едва ослепительно элегантного храброго рыцаря с красным
гребнем выпустили на террасу, как на пернатых вахин словно бес напал.
Заключив перемирие между собой, они свирепо набросились на бедного петушка,
и он с отчаянным криком бежал в дебри. Позже мы нашли несколько ярких перьев
под дуплистым деревом. Видно, петух прятался, пока не попал в лапы какому-то
хищнику. А мужеподобные куры ходили с еще более гордым видом, чем прежде, и
чувствовали себя хозяевами на нашей террасе, даже нам не хотели уступать
дорогу. Они явно стыдились нести яйца около дома, делали это тайно
где-нибудь в чаще, а насиживать и вовсе не помышляли.
Стоило удалиться курам, как Пото возвращалась за кокосовой подливой.
Если куры пролетали над нашей крышей с таким шумом, словно по склону
катилась лавина, то Пото двигалась бесшумно, как облачко. Однажды она
представила нам своего кавалера, которому мы дали имя Пантера. Кавалер был
примерно одного возраста с Пото, но с рыжеватой шубкой и более робкий. Пото
завела Пантеру на расчищенную террасу и направилась на кухню, движением
головы призывая его следовать за ней. Но Пантера жался к кустам и не решался
приблизиться. Что ж, стой и смотри, как подруга уписывает кокосовые сливки,
когда кур нет дома...
Только животные и навещали нас в это время. Деревья перед окном кишели
птицами, а в один прекрасный день с гор спустилась длиннохвостая кобыла с
жеребенком. Некоторое время они гостили на нашем участке, однако вели себя
робко, точно газели. Но больше всего поразило нас появление здоровенных
крабов. Это на нашей-то прогалине, в нескольких километрах от моря! Заползи
в хижину омар или появись в воздухе над крышей летучая рыба, мы и то
удивились бы меньше. Это не были хорошо известные на южных атоллах пальмовые
воры. Вообще какой-то совсем незнакомый нам вид, и мы поймали несколько
экземпляров для университетского музея в Осло. После этого случая мы больше
прежнего воспринимали свою хижину как этакий Ноев ковчег среди потоков грязи
и воды.
И все-таки комары оказались нашим злейшим врагом. Без рубашек и шортов
лучше было не выходить за дверь, а ноги с припарками мы защищали мешками, в
которых до тех пор хранились под койкой черепа. Стоило открыть дверь, и
полчища маленьких писклявых чертенят устремлялись к нам, словно железные
опилки к магниту. И не отбиться от них, одно спасение - снова укрыться в
доме. Тогда комары облепляли кисею на окне, надеясь проникнуть внутрь. Сдуру
просовывали хоботки в ячею, а длинные ноги расставляли - разве так
пролезешь! Случалось иногда, что порыв ветра все-таки помогал им проскочить
внутрь. Пока мы бодрствовали, с несколькими десятками таких незваных гостей
еще можно было справиться. Когда же ложились спать, на всякий случай опять
воздвигали оборонительный бастион в виде кисеи над нарами: на что противны
дневные комары, а ночные - куда хуже. Они представляли другой вид.
Именно ночные комары переносили то, чего мы боялись пуще всего, -
слоновую болезнь. Возбудитель болезни - не видимый простым глазом
микроорганизм филария. Этот крохотный паразит вносится на личиночной стадии
в кровь человека самкой ночного комара. До прихода белого человека на
Маркизских островах вообще не знали комаров.
Как мы ни защищались, все же агрессивные ночные комары ухитрялись
забираться под полог, и порой мы просыпались, искусанные с головы до ног. Мы
знали, что зуд при укусе вызывается желудочным соком комара, который он
впрыскивает, чтобы разбавить кровь, - так сказать, первая стадия
переваривания. Когда комар ночью вонзал в нас свой хоботок, убивать его было
поздно, и мы оставляли маленького хищника в покое, надеясь, что с каплей
крови он всосет обратно заразные личинки. Первый признак заражения слоновой
болезнью - высокая температура. Капитан Брандер рассказывал, что болезнь не
разовьется, если переберешься в более прохладные края до того, как начнут
отекать конечности. А уж когда распухнет нога, или рука, или мошонка,
останется только прибегнуть к помощи хирурга. Да и то, уверял он, развитие
отеков не прекратится.
В те дни, когда мы отлеживались под пологом, страдая от ноющей боли в
зараженных фе-фе ногах, казалось, что комары заполняют все наше
существование. Ослепленные ненавистью и жаждой мести, мы ударялись в
жестокость. Дадим кровожадным извергам насосаться, а когда отяжелевшие
красные мячики приготовятся улетать, начинаются их затруднения. С набитым
брюхом невозможно проникнуть обратно через ячею. И пищит комар, и пляшет,
цепляется за кисею, поворачивая к нам корму. А мы острым шипом прокалываем
раздутое красное брюшко. В своем садизме мы заходили еще дальше. Увидим рой,
который кружит над кисеей в поисках прохода, и поднесем к ней палец в виде
приманки. Тотчас жужжащий хор пикирует на кисею, пытаясь дотянуться до
пальца хоботком. Сначала мы любуемся тщетными усилиями маленьких ненасытных
демонов. Потом ухватим когонибудь двумя пальцами за хоботок и -
сопротивляйся не сопротивляйся - втаскиваем внутрь, безжалостно казним и
скармливаем муравьям, меж тем как остальные толпятся снаружи и буквально
дерутся, крылатая бестолочь, ожидая своей очереди.
Лежишь этак дома день, лежишь два, а там все же надо идти на поиски
пищи. И мы ковыляли в лес на покрытых язвами, опухших ногах. Но почему так
мало фруктов? Правда, пора хлебных плодов была на исходе. Однако и бананы, и
феи тоже пропали... Мы перебивались кокосовыми орехами и таро. И никак не
могли насытиться.
Однажды пришел Тиоти, принес добрый кусок рыбы-меч. Мы испекли рыбу в
банановых листьях и с упоением набросились на нее. И лишний раз убедились,
что подлинный голод позволяет испытать великое удовольствие, недоступное
цивилизованному человеку, который называет себя голодным, как только у него
появляется аппетит.
А еще через несколько дней мы выяснили, куда исчезают все плоды. Рано
утром, до восхода, мы заметили нашего бывшего друга Иоане: с группой женщин
и молодых парней он крался через заросли по соседству с хижиной, неся мешки
и корзины, набитые плодами с арендованного нами участка. Но ведь они вполне
могли собирать урожай в другом месте! А попробуй мы пойти на чужой участок,
на нас тотчас пожалуются вождю. Тиоти только что рассказал, что Пакеекее
обвинили в краже феи, которых он в глаза не видел. Пакеекее - человека,
неспособного ни красть, ни лгать!
Словом, речь явно шла о продуманном тактическом маневре. Посмотрев
вверх, я увидел, что даже на нашей террасе обобрано несколько кокосовых
пальм. Беда... Взбешенный, я заковылял вниз по тропе и догнал отряд у реки,
где они как раз грузили свою добычу на лошадей. Основательно потрудились...
- Иоане, - сказал, - это же мои плоды.
- Аоэ. Нет, - нахально соврал он. - Мы собрали их на соседнем участке.
Я злой, и он злой. И ничего не сделаешь. На его стороне вождь и вся
деревня. Отряд ушел со своей добычей.
А еще несколько дней спустя мы увидели, проснувшись, как Иоане
спускается с кокосовой пальмы на нашей террасе. Одним прыжком я выскочил из
хижины. Лицо островитянина исказилось от ярости.
- Это наша терраса, - сказал я.
- А пальма моя! - прошипел он.
- Ты сдал мне участок вместе с фруктовыми деревьями!
- Орехи - не фрукты.
- Все плодовые деревья наши, пальмы тоже. Без орехов нам не прожить.
Кстати, фруктов на участке тоже не оставили.
Я был вне себя от негодования.
- Кокосовые орехи для Иоане не пища, а деньги, - крикнул он в ответ.
Еще немного, и я набросился бы на него, но Иоане повернулся и ушел,
бормоча, что я могу забрать себе все проклятые орехи, которые остались.
Мы были бессильны что-либо предпринять. Одни среди островитян. Появится
какая-нибудь шхуна - можем послать с ней жалобу французским властям на
Таити. Минет не один месяц, прежде чем жалоба дойдет до адресата. И
поскольку мы живем вдали от собственного мира, понадобится год, чтобы
разрешить вопрос. Еще неизвестно, как он разрешится: мы будем твердить свое,
фатухивцы все, как один, - свое. А за белыми укрепилась дурная слава людей,
обманывающих местных жителей. Может быть, наш случай вообще первый, когда
дело обстоит наоборот. Но кто нам поверит?
И никакого выхода. Мы ели кокосовые орехи, пытались ловить раков. Но
раки с паводком словно исчезли, остались одни комары. Их в лесу развелось
столько, что фатухивцы перестали заходить в долину, даже заготовку копры
прекратили. Оставалось только мечтать о том, чтобы появилось какое-нибудь
судно и увезло нас с острова. Куда угодно, лишь бы нам с каждым вдохом не
глотать бамбуковую пыль и комаров и наполнить пустые желудки пищей, о
которой уже забыли.
Голод вынудил нас навестить Пакеекее. От него мы услышали, что вся
деревня ждет не дождется, когда зайдет судно. Одна женщина наступила на
рыбью кость, и у нее развилась язва во всю ступню. Мы знали, чем это ей
грозит, и наши опасения оправдались: позже бедняжку отвезли на Таити, и там
пришлось ампутировать ногу, чтобы инфекция не распространилась дальше.
Стали ждать и мы. День ждем, вечером спать ложимся, утром снова
начинаем ждать. И однажды, поздно вечером, сидя на табуретках у своего
бамбукового стола, мы услышали в темноте низкий хриплый звук. С моря до нас
через дебри донесся пароходный гудок. В ту ночь мы почти не сомкнули глаз.
Задолго до рассвета вытащили из-под койки чемодан с европейской одеждой,
которую сохранили на случай, если решим покинуть остров, и облачились в нее.
Меня чуть удар не хватил, когда я после долгого перерыва заглянул в
зеркало, чтобы повязать нелепый галстук. Он совершенно исчез под пышной
каштановой бородой. Бритвенный прибор давным-давно перешел к Иоане в уплату
за его труды. Зеркало явило мне загорелого викинга с волнистыми волосами до
белого воротничка. Лив выглядела куда более эффектно, когда надела
элегантное платье и расчесала длинные волосы. Вот только очень уж потешно
видеть свои загорелые рожи в сочетании с этими нелепыми европейскими
одеяниями. Мы хохотали до упаду. Настроение было отменное.
Обвязав ноги мешковиной для защиты от солнца, мы весело заковыляли вниз
по долине. Завидев первый дом, сняли мешковину и важно прошествовали через
деревню к морю. Явление белых щеголей произвело глубокое впечатление на
зрителей. Мы снова ощутили себя хозяевами положения.
На берегу нашему взгляду предстал расписанный привычным узором из белых
барашков синий-пресиний океан и синее-пресинее небо. Залив пуст, никаких
намеков на пароход. Хоть бы маленькая шхуна...
- Вчера мы только огни увидели, - сочувственно сообщил Пакеекее. -
Пароход прошел далеко в море.
Он тоже заметно пал духом. Нелегко приходилось этому фатухивцу, чья
вера была столь же нерушимой, как вера патера Викторина, с той лишь
разницей, что соплеменники не разделяли взглядов протестанта. Они всячески
изводили его. Недавно передвинули камни, которыми был отмечен участок
Пакеекее в долине, а вождь оштрафовал его же. Я рассказал ему про Иоане, как
тот крадет плоды на арендованном нами клочке да еще врет, будто собирает их
на соседнем участке.
- Еще того не лучше, - сухо заметил Пакеекее. - Ведь соседний участок -
мой.
Когда мы уже собрались уходить, прибежал Тиоти и шепотом сообщил, что
Хаии - тот самый, с распухшими ногами, - направился вверх по долине и
захватил свою коллекцию скорпионов. Мы поспешили домой. На краю деревни, где
мы оставили мешковину, которой защищали ноги, нам попался Хаии. Он сидел
возле дома Вео, у огромного, пустого деревянного блюда из-под пои-пои. При
виде нас Хаии встал; всю его одежду составляли обернутые вокруг бедер
лохмотья. Я решил его сфотографировать - он расплылся в улыбке и поднял
руки: в одной - топор, в другой - мачете. Дескать, заходите перекусить, если
посмеете!.. Мы немедленно продолжили путь.
Вокруг нашей хижины не оказалось следов, которые могли быть оставлены
широченной ступней Хаии. И даже если бы кто-то пустил к нам скорпионов, они
были бы съедены или изгнаны Гарибальдусом. Он, как обычно, находился на
своем посту и приветствовал нас кошачьим мурлыканьем.
Жизнь в деревне сильно осложнилась. Успев привыкнуть к рису и муке,
фатухивцы чувствовали себя скверно без этих привозных товаров. Полагаясь на
продукты, которыми их обеспечивал Вилли в обмен на кокосовые орехи, они
перестали запасать пои-пои в вырытых еще предками огромных ямах, а до нового
урожая хлебных плодов было далеко. Фатухивцы жаловались, что они плохо
переваривают свинину и рыбу без кислой приправы. И когда лавчонка Вилли
опустела, для них это явилось бедствием. Ни риса, ни сахара, ни муки...
Очень уж мало завезла "Тереора" в последний раз. В Ханававе тоже все запасы
кончились. Китаец запер дверь своей лачуги и отправился в горы охотиться на
коз. Вилли недавно побывал в Ханававе и вернулся с пустыми руками.
Все ждали шхуны. А шхуна не шла.
День проходил за днем. Неделя за неделей. Месяц. Два месяца. Три.
Все понятно... Прошло полгода, как мы не получали вестей из внешнего
мира, а полгода назад в Испании шла жестокая гражданская война. В Китае тоже
воевали. Война. Недаром у меня сложилось убеждение, что мировая война ничему
не научила людей. Все больше времени и денег уходило на оружие, на
изобретение новых, изощренных способов убивать собратьев. Сказочный прогресс
современного мира нисколько не изменил человека, как такового. Всякому
видно, что мы преобразили окружающий нас мир, но никто не докажет, что мозг
наш при этом хоть на грамм увеличился по сравнению с мозгом древних. Мы
погрешим против теории эволюции, если станем утверждать, будто мозг
человека, сидящего за пишущей машинкой, развит лучше, чем мозг человека,
который шел за примитивным плугом. И столь же нелепо внушать себе, будто
человек с пулеметом этически превосходит воина с пращой или копьем. Я не
сомневался: второй мировой войны не миновать, потому что человек не извлек
урока из первой. Миротворцы...
