Тур Хейердал. Фату-Хива
страница №12
...На другой день голод вынудил нас сдаться. В поисках пищи мы спустились
в долину Омоа. Горная тропа кончалась на мысу в конце залива, и здесь мы, к
своему удивлению, застали Вилли. Он сидел с таким видом, будто дожидался
нас. Мягко улыбаясь, Вилли сообщил, что второй плед и прочее имущество,
которое нес наш провожатый, лежат у него в доме. Он увидел парня, когда тот
спускался по тропе, и забрал вещи к себе на хранение.
Мы как-то успели забыть, что у нас в Омоа есть еще один друг Вилли был
скорее европейцем, чем островитянином, и не участвовал в кознях, которые
затевали против нас другие жители деревни. Однако его замкнутость и
стеснительность мешали нам наладить с ним более тесные отношения.
Основательно подкрепившись тушенкой и забрав свое имущество, мы с
чувством глубокой благодарности к Вилли вышли из его дома. Куда теперь
податься? Решили прежде всего навестить наших старых друзей Пакеекее и
Тиоти.
По дороге нас остановил фатухивец в соломенной шляпе и набедренной
повязке и предложил совершить обмен. Я уступлю ему Лив, а сам получу его
жену и четверых детей в придачу. Он развел руками, словно обнимая бочку,
чтобы я понял, как много выиграю на обмене. И был заметно удивлен, когда мы
с Лив отвергли лестное предложение.
Поспешив дальше, мы отыскали Тиоти. Он искренне обрадовался нам и
нашему подарку - Сирене. Поросенок успел охрипнуть от визга, но сразу
успокоился и довольно захрюкал, когда его выпустили в загон к курам.
Как обычно, Тиоти придумал для нас выход: надо дождаться, когда все
уснут, и идти на белый пляж Тахаоа. Он будет подбрасывать нам еду на лодке и
немедленно известит о приходе шхуны.
Как только лесистую долину окутал мрак, мы прокрались на озаренный
звездами берег и побрели со своим багажом через камни у подножия скал.
Дорога на Тахаоа была нам знакома.
Ночью уединенный пляж с белым коралловым песком казался еще более
пустынным, чем днем. Поистине уединенный уголок: впереди - открытый океан,
позади - скалистая круча. Только птицы да холоднокровные обитатели рифа
чувствовали себя здесь дома. Даже в ту пору, когда остров кишел людьми, вряд
ли кто-нибудь постоянно жил на узкой полоске травы между галькой и отвесными
скалами, на которую без конца сыпались сверху камни. Мы не нашли ничего
похожего на паэпаэ, только две высокие кокосовые пальмы да несколько
маленьких деревьев, среди которых зеленел букет стеблей с большими перистыми
листьями, обнимавшими гроздь тяжелых плодов папайи с дыню величиной.
Тахаоа воспринимался как некий совершенно обособленный мир. Особенно
глухо и тихо было здесь ночью. Даже птицы спали. Мы остановились, глядя на
отражающий звездное небо океан, и безмолвно приветствовали наш новый приют:
принимай жильцов... Все наше имущество было завернуто в два пледа. Палатка,
которую негде было ставить из-за камнепада, мачете, две корзинки с плодами и
жареными клубнямидар наших друзей в Омоа. Наконец-то мы избавились от
дурацкого табака и сладостей, источников стольких неприятностей. Сами мы не
курили, а сладости привели в восторг беззубого Тиоти. Я не взял даже банок и
пробирок для зоологических образцов. Тут лишь бы выжить, какая там наука.
Только мелкие волны, ласкавшие плоский риф, отозвались на наше
приветствие. Покрытый тонким слоем воды коралловый барьер преграждал путь
яростному прибою, предоставляя ему бесноваться вдоль внешней кромки рифа. Но
мы проникли в Тахаоа с черного хода, где не было никаких стражей. И соскочив
на белый песок, стали присматривать себе место для ночлега.
Когда мы в первый раз приходили сюда с Тиоти и его вахиной, я приметил
маленькую пещерку, где можно было не бояться падающих сверху камней. К ней
мы и направились теперь со своими узлами. Палатка тут не годилась, только
пещера. Потолок из затвердевшей черной лавы, прочные стены - никакой жучок
не просверлит, никакая свинья не раскачает.
Пол пещеры был выстлан гладкой, как яйцо, крупной и мелкой галькой. Из
камней побольше я соорудил у входа барьер, мелкую гальку убрал, расчищая
ложе для сна. Под камнями был белый песок. Продолжая укреплять барьер
снаружи, со стороны моря, я сдвинул большущий валун и увидел здоровенную
злющую мурену, похожую на толстую черно-зеленую змею. Она извивалась
туда-сюда, наконец решилась и проскользнула у меня между ногам в заводь на
рифе.
Я не подозревал, что эти твари могут передвигаться по суше. Правда, в
прилив море подходило к самой пещере, и песок под большими камнями был
совсем влажный. Но ведь мурена не хуже какого-нибудь удава доползла до воды
по сухой гальке.
Мы боялись этих змееподобных чудовищ больше, чем акул. Выходя на рыбную
ловлю с островитянами, мы видели, как они подтягивают акулу к самому борту и
бьют тяжелой дубинкой по голове. Если же на крючок попадалась мурена с
острыми тонкими зубами и сатанинскими глазами, рыбаки, возбужденно крича,
кололи ее длинными острогами и только потом извлекали на поверхность. Мало
того, что зубы мурены ядовиты, - наши друзья уверяли, что крупные экземпляры
могут перекусить руку человека. Здешние мурены достигали невероятной
толщины; около Уиа я однажды глядел в змеиные глазки высунувшегося из
подводной норы чудовища толщиной с мое бедро. Многие островитяне утверждали,
будто видели мурен, равных в обхвате стволу кокосовой пальмы. Даже если
сделать поправку на преувеличения, факт остается фактом: существуют огромные
экземпляры, которых вполне можно принять за морского змея, не будь они
такими короткими.
После этой встречи я стал действовать поосторожнее. Под любым камнем
могла оказаться еще мурена, лучше поберечь пальцы рук и ног.
В тусклом свете звездного неба мы оборудовали свое новое жилье. Лив
застелила пол травой, сколько нашлось; мы закутались в пледы и уснули.
День был уже в разгаре, когда яркий отблеск солнца на рифе разбудил
нас. Я сел, сонно озираясь вокруг. Камни, вода... Рядом, подперев рукой
подбородок, лежала Лив и глядела в море. На лице ее ничего не было написано.
О чем она задумалась? Сколько испытаний выпало на ее долю, и ни разу не
пожаловалась. Ни разу не упрекнула меня; дескать, ну и придумал, кому это
надо, и так далее. Ни разу не просилась домой. Фату-Хива стал ее домом. Где
бы мы ни устроили лагерь, она приноравливалась к обстановке.
Сам я уже не знал, что и думать. Мы побеждены, но не совсем Мы бежали,
но все еще свободны, как парящие над рифом фрегаты. Мы прибыли сюда, чтобы
жить на природе. И более, чем когда-либо, восхищаемся природой. Но все-таки
эксперимент развивался не совсем так, как мы себе представляли. Мы пробовали
жить в гуще леса, в горах, под пальмами на берегу. Некоторое время все шло
хорошо, потом непременно возникали препятствия. Теперь вот испытаем жизнь
пещерных людей... Зажатые между черным обрывом и облизывающим камни океаном.
По скале струится пресная вода, в соленых заводях на рифе можно добыть
достаточно пищи. Но ведь не об этом же мы мечтали, когда укладывали
чемоданы, собираясь в далекий путь, собираясь возвратиться к природе.
Я выбрался из пещеры на солнце. До чего огромен океан. До чего узка
полоска суши, которой мы располагаем. Я поглядел вверх - хоть бы козы и
олуши поосторожнее ступали по скале, не бомбили нас камнями.
Нет, тут на всю жизнь нельзя оставаться. Семья есть семья, у Лив может
появиться ребенок, против природы не пойдешь. И ведь она не лишена
материнского инстинкта, вон как нянчила Сирену...
Молча мы продолжали свое устройство на новом месте. Будущее, каким оно
нам рисовалось на берегу залива Тахаоа, не располагало к красноречию. Да и
устройство не ахти какое сложное. Отгородить место для очага да сложить под
обрывом побольше плавника в запас, чтобы костер не потухал совсем. Кровать,
стол, лавка - все это здесь не нужно. Их заменили камни и песок. У нас были
с собой миски из скорлупы кокосового ореха, бамбуковые ложки и кружки. Дверь
для зашиты от комаров и диких свиней не нужна - тут нет ни тех, ни других.
От дождя с моря можно завеситься палаткой,
Я попробовал взобраться на кокосовую пальму. Куда там, слишком высокая.
Подождем, когда появится Тиоти, а пока будем собирать орехи, которые сами
упадут. При моих способностях к лазанью недолго и шею сломать, а таоа здесь
нет.
Лив уже ходила по заводям, собирая в подол пареу съедобных моллюсков. Я
присоединился к ней. Мы согласились, что в жизни не видели более роскошного
природного аквариума, чем этот риф. Но вообще-то разговор не клеился. Я
попросил ее остерегаться спрутов и мурен, не наступать на морских ежей. Она
ответила "ладно". И все.
Потом мы сидели на камнях, ели моллюсков и пили кокосовое молоко. Я
сказал, что не мешало бы поискать яйца морских птиц. Лив поддакнула. Мы
закончили трапезу молча.
Пытаясь прочесть ее мысли, я заключил, что мы, наверно, думаем одно и
то же. У нас были общие идеалы, одна мечта, когда мы начинали этот
эксперимент. На нашу долю выпали одни и те же впечатления, мы вместе
восхищались чудесами, сообща переживали неприятности. Теперь мы уже не такие
зеленые, какими были. Получили кое-какую закалку. И оба начали понимать, что
вели себя чересчур эгоцентрично, мало думали о том, что кроме нас на свете
есть другие люди. Наша уверенность в абсолютной правоте своих идеалов и
расчетов поколебалась. Действительность оказалась не такой, как мы ожидали.
Непредвиденные препятствия заставили нас уклониться с пути, который, как нам
представлялось, вел прямо к цели. А сейчас мы и вовсе уткнулись в
символический барьер в виде отвесной кручи. Пришла пора осмыслить все
сюрпризы, которые преподнесла нам жизнь, и как-то сориентироваться.
В пещере было сколько угодно времени для размышлений. О том, что было,
о том, что будет. О том, какой нам теперь представляется цивилизация, от ко-
торой мы бежали. Разобраться как следует, что же вышло из нашего
эксперимента "возврат к природе". Что дальше? Как нам поступить? Ведь этот
берег - несомненный тупик.
Шли дни, но никто из нас не начинал откровенного разговора. То ли друг
в друге сомневались, то ли в самих себе. Купались в прозрачных заводях,
ловили руками рыб и крабов на рифе. В отлив им некуда было деться из
замкнутых лужиц и промоин. А сколько тут водилось вкуснейших моллюсков,
которые даже и не пытались уйти от нас. Мы собирали их, как крестьянин
осенью собирает помидоры.
Лишь однажды нас навестил Тиоти с женой. Зато они доставили множество
фруктов, орехов, клубней, даже кур прихватили. Мы устроили кладовку в самом
дальнем и прохладном конце пещеры. Потом желанные гости удалились, и снова
потянулись дни, похожие один на другой. Мы вставали с солнцем и забирались в
пещеру, когда солнце уходило. И следили за тем, чтобы не потухли угли в
очаге.
Но большую часть времени мы сидели у входа и жадно всматривались в
горизонт. Чувствовали себя, будто жертвы кораблекрушения на необитаемом
островке, и с каждым днем все более страстно мечтали увидеть мачту, или
струйку дыма, или белый парус там, где тонкая ниточка отделяла голубое небо
от голубого океана. Вдруг покажется белая точка, которая будет расти и
расти, а не просто скользить мимо, как эти бесчисленные барашки на волнах...
Но желанная точка не показывалась, за рифом были только белые барашки и
голубые просторы.
- Что мы сделаем, если увидим шхуну? - спросила Лив однажды, после того
как мы полдня просидели, не отрывая глаз от волн и далекого горизонта.
- Поспешим в Омоа, - сказал я. - А если шхуна придет ночью, Тиоти даст
нам знать.
- Почему? - спросила Лив с легким вызовом. Почему? Я продолжал глядеть
на море, не зная,
что ей ответить. До сих пор я упорно гнал от себя мысль о том, что мы
зашли в тупик. А Лив пристально глядела на меня, пытаясь прочесть мои мысли.
- Я знаю, почему, - спокойно произнесла она. - Мы от всего бежали,
укрылись здесь, в Тахаоа, от всех проблем. Но ведь мы не за этим ехали.
Лив сказала вслух то, о чем я думал.
- Да, сейчас мы просто убиваем время, - согласился я. - Вроде
островитян, которые сидят и ждут, когда орехи сами свалятся на землю.
Итак, мы сознались друг другу, о чем думали в глубине души с тех пор,
как обосновались в Тахаоа. И сразу будто лед растаял. Яркие переливы солнца
на воде, теплые краски рифа стали такими же прекрасными, как в наше первое
посещение этого пляжа. Мы здесь вовсе не узники. Мы не привязаны навсегда к
Тахаоа. Беспокойный мир, в котором мы когда-то жили, который так долго был
нами забыт, все еще существует. И наши родители тоже существуют.
Впервые с тех пор, как шхуна доставила нас на Маркизские острова, нам
страстно захотелось вновь увидеть своих родных. В тот холодный
рождественский день, когда мы садились на поезд, мы весело говорили вслух
"до свидания", а в душе печально повторяли "прощайте". Тогда нам казалось,
что мы навсегда расстаемся с цивилизацией. Нам пришлось оплатить обратные
билеты, без этого французское Министерство по делам колоний не разрешило бы
нам сойти на берег Таити, но я считал эти деньги выброшенными. Теперь было
похоже, что билеты пригодятся.
И все же Лив говорила, что ни о чем не жалеет, не променяла бы
пережитое здесь на островах ни на что другое. Я разделял ее чувства. Я был
благодарен судьбе за каждый из проведенных здесь дней.
- Но согласись, - сказал я, - даже если бы все обернулось иначе, мы
ведь все равно уехали бы с Фату-Хивы домой. Допустим, мы убедились бы, что
человеку достаточно осуществить возврат к природе, чтобы избавиться от
современных проблем, - так ведь пришлось бы ехать домой и рассказать об этом
другим, не то бы нас совесть замучила.
В нас есть что-то от насекомых, говорил я. От муравья, которого
невидимые нити привязывают к муравейнику. От пчелы, которой в голову не
придет бросить улей и в одиночку слизывать пыльцу со своих ножек.
- Постой, - перебила Лив. - Допустим, Фату-Хива оправдал бы наши
надежды - все равно мы не смогли бы ехать домой и выступать за всеобщий воз-
врат к природе. Вспомни нашу карту.
Речь шла о карте, на которой мы перед отъездом браковали один материк
за другим, остров за островом, пока не обвели кружочком Фату-Хиву -
единственное место, казавшееся пригодным для нашего эксперимента. Даже Таити
нас не устраивал. Не годились и другие виденные нами острова. Удобоваримая
для современного человека пища не растет на деревьях на ничьей земле.
Окружающая среда изменилась еще больше, чем сами люди, с тех незапамятных
времен, когда наши предки вступили на долгий путь, уводящий человека от
природы. К затерянной в тысячелетиях исходной точке нет возврата.
- Да, современному человеку некуда возвращаться, - признал я.
Признал нехотя, потому что удивительные дни и месяцы, проведенные в
диком краю, позволили нам представить себе, от чего человек отвернулся и
норовит уйти все дальше.
- Мы находимся в пути, - продолжал я. - Возврата нет, но это еще не
значит, что любая дорога вперед означает прогресс.
Лив согласилась со мной.
Так мы подошли к уроку, который преподал нам год на Фату-Хиве. Самый
долгий и самый поучительный год в нашей жизни.
Человек изобрел магическое слово. Выпустил его изо рта и позволил ему
водить себя за нос. Слово это - прогресс. Оно было призвано обозначать
движение вперед, от плохого к хорошему, от хорошего к лучшему. Но не от
хорошего к плохому. Однако мы на этом не остановились. С великой
самоуверенностью внушили себе, что не способны изменить что-либо к худшему.
И не долго думая стали обозначать тем же словом каждый шаг, отдаляющий
человека от природы. Каждое изобретение, каждый искусственный продукт.
Прогресс стал определяться не качественными критериями, а часами. Но ведь
слово сохраняет свой исконный смысл, значит, прогресс не повернешь вспять,
как бы мы его ни измеряли - компасом или часами.
Вот почему ни одно сооружение древних египтян не может быть названо
прогрессом по сравнению с тем, что европейцы строили в средние века, хотя в
любом конкурсе победил бы Древний Египет. И Венера Милосская не может быть
названа прогрессом по сравнению с сюрреалистической композицией из штопора и
шестеренки, подвешенных к зонтичным спицам. Слово "прогресс" всегда служит
существующему поколению, а потому никогда не выйдет из моды. Мертвым не дано
направить развитие в обратную сторону.
Мы любим представлять себе прогресс как борьбу современного человека за
то, чтобы больше людей получали хорошую пищу, теплую одежду, просторное
жилье, чтобы улучшить медицинское обслуживание больных, устранить угрозу
войны, сократить преступность и коррупцию, обеспечить молодым и старым более
счастливую жизнь. Но прогрессом называют и многое другое... Совершенствуется
оружие, так что им можно убить больше людей на большем расстоянии, -
прогресс. Маленький человечек становится исполином, которому достаточно
нажать кнопку, чтобы земной шар разлетелся на куски, - прогресс. Рядовой
человек отвыкает думать, потому что другие покажут ему, что случится, если
он щелкнет тумблером или повернет маховичок, - прогресс. Специализация,
достигающая такой степени, что один человек знает почти все почти ни о чем,
- прогресс. Люди ломают себе голову над проблемой свободного времени -
прогресс. Действительность становится настолько тоскливой, что мы ищем от
нее спасения, сидя и таращась на развлечения, которые нам преподносит
светящийся ящик, - прогресс. Когда приходится изобретать пилюли для
излечения болезней, вызванных другими пилюлями, - это тоже прогресс. И когда
больницы растут как грибы, потому что наши головы перегружены, а тела
недоразвиты, потому что сердца опустошены и кишки набиты тем, что подсунула
реклама. И когда крестьянин бросает тяпку, а рыбак - сеть, чтобы встретиться
у конвейера, потому что на месте поля вырастает предприятие, превращающее
рыбную речку в клоаку. И когда города расширяются, а леса и луга усыхают,
так что все больше людей проводят все больше времени в метро и автомобильных
пробках, и приходится днем жечь неоновые лампы, потому что дома вздымаются
до небес, а мужчины и женщины зажаты в тесных каменных ущельях среди шума и
гари. И когда ребенку тротуар заменяет луг, когда благоухание цветов и
панорама далеких гор заменяются кондиционером и видом на соседние дома.
Срубают столетний дуб, чтобы поставить дорожный знак, - прогресс 6...
Мы прибыли на Фату-Хиву, исполненные презрения к цивилизации двадцатого
столетия, убежденные, что человеку надо начать сначала. Прибыли, чтобы со
стороны критически взглянуть на современный мир. И вот сидим в пещере,
позади - скала, впереди - безбрежная синь, и ждем возможности вернуться не к
природе, а к цивилизации. Сегодня мы судим мягче, чем судили вчера. Понимая,
что без кисеи от комаров, которой нас снабдил Вилли, в дождевых лесах
Фату-Хивы мы нажили бы слоновую болезнь и потеряли бы рассудок. Без мазей
Тераи на Хива-Оа остались бы без ног.
Но наше доверие к современной цивилизации не возродилось в полной мере.
Мы убедились, что можно жить очень просто, что человек способен испытать
полную гармонию и счастье, освободившись от всего того, чем мы, живя в
современном обществе, так стремимся обзавестись, чтобы не отстать от других.
И все же нас тянуло, против воли тянуло обратно к цивилизации. Но с
тем, чтобы, возвратившись к ней, не удаляться от природы без крайней
надобности. Уж очень хороша была простая жизнь в дебрях, она дала нам
больше, чем когда-либо давал город. У себя на родине мы никогда не встречали
людей, которые смеялись и веселились так беззаботно, как Тахиа, Момо и Теи
Тетуа, хотя самый бедный из наших знакомых был богаче их.
Когда я сказал об этом Лив, она поправила меня.
- А старый француз в конурке на Хива-Оа? - напомнила она. - Такой же
счастливый, как Теи. Хотя он вполне цивилизованный человек. Тьма всяческих
изобретений в доме. Кучу книг прочитал.
Да, есть над чем призадуматься... Веселого старика француза нельзя было
назвать неграмотным сыном дикой природы. Его рецепт гласил: ищи счастье у
истоков, в себе самом. И если что-то в его окружении облегчило ему поиск,
это "что-то" можно было определить одним словом - простота. Простота дала
ему то, чего миллионы искали на пути сложности и прогресса. Все запросы
старика, весь его мир сводились к маленькой лачуге и огороду. Ему не нужны
ни уединенная пещера, ни дворец.
Поистине простота - тоже магическое слово. За видимой скромностью в нем
кроется непритязательное величие.
Прогресс в наше время можно определить как способность человека
усложнять простое.
Пищу можно добывать разными способами. Поступить на работу на
бензозаправочную станцию. Получил жалованье, доехал на трамвае до магазина и
заплатил за рыбу и за картофель столько, сколько надо, чтобы могли
существовать крестьянин и рыбак, снабженец и лавочник, налоговый инспектор,
владелец транспортной фирмы и хозяин завода, производящего холодильники. А
затем снова на трамвай и домой к семье со своим уловом - юной замороженной
рыбешкой и престарелым сморщенным картофелем.
Но как бы ни изощрялся современный человек, опираясь на всю современную
технику, чтобы заработать на рыбу и на картофель, его добыча не станет
вкуснее и доступнее, чем она была в те времена, когда каждый сам извлекал
себе рыбу из реки или картофель из земли.
Без крестьянина и рыбака рухнет все современное общество с его
торговыми кварталами, электрическими проводами и трубами. Крестьянин и рыбак
- благороднейшее сословие нашего общества, они делятся от своих щедрот с
теми, кто носится с бумагами и отвертками, пытаясь вслепую сконструировать
более совершенный мир.
Признавшись себе и друг другу, что нам не терпится покинуть пещеру и
Фату-Хиву, мы с Лив сидели дотемна, ели моллюсков и обсуждали свой новый
взгляд на цивилизацию, какой она представлялась нам со стороны, со всеми ее
достоинствами и недостатками, проклятиями и благами. Солнце ушло за край
света, увенчанное золотой короной; осталась только красная дорожка в небе на
западе, да и ту быстро скатали звезды, развесив на востоке фиолетовый тюль.
Пробил час сна для всех солнцепоклонников, но сегодня Лив стряхнула золу с
наших драгоценных углей и раздула дремлющий костер. Впервые после нашего
прибытия на этот пляж мы сидели на гальке и разговаривали до тех пор, пока
не пропали все краски, а затем красная дорожка распласталась на другом конце
неба.
Ни в этот день, ни на следующий мы не увидели шхуны. Бродя по берегу
среди пустых раковин и суетливых раков-отшельников, мы продолжали
разговаривать и не сводили глаз с горизонта. Далекая волна рассыпалась
белыми брызгами, косатка выпрыгнула из воды, будто подброшенная трамплином,
белая птица мелькнула в голубой дали - мы тотчас настораживались. И
частенько карабкались на глыбы застывшей лавы, чтобы видеть дальше. Только
не пропустить шхуну! С нашего берега открывался вид на весь западный
горизонт, днем мы просто не могли прозевать судно, направляющееся в Омоа.
Казалось, океан выходит из берегов и вливается нам в душу... Соленый
воздух наполнял легкие, в прилив даже самые маленькие волны доходили до
пещеры. Раки-отшельники переваливали через наш барьер и воровали пищу, будто
мыши. Рыбы ждали угощения из наших рук, словно пес под столом. И все, что мы
ели, отдавало водорослями или морем.
Глядя на синий океан, срастающийся с небесной синью, я представлял себе
его необозримым, безбрежным, бездонным. Настолько огромным, что
человеческому разуму его просто не объять. Амазонка, Нил, Дунай, Миссисипи,
Ганг, все реки, все клоаки мира, сколько бы ни вливались в океан, не
поднимут его уровень ни на дюйм. Все текучие воды в мире оканчивают бег в
океане, сам же он только гонит по кругу свои течения и тихо колышет свою
поверхность во время прилива и отлива, но ему не придет в голову выйти из
берегов, вторгнуться в нашу пещеру и карабкаться вверх по скале. Ни реки, ни
дожди не влияют на его уровень. И сколько бы ила, сора и перегноя, сколько
бы праха и экскрементов от животных, населяющих воду, сушу и воздух, ни
попадало в море со времен гигантских ящеров и раньше, они не загрязнили
океан, он оставался девственно чистым. Небо и океан стали для человека
символами великого и необъятного, вечного и неизменного.
Таким представлялся мне безбрежный водный простор, когда мы сидели у
входа в пещеру и смотрели, как дуга океана смыкается с небосводом и
космосом. Из учебников я знал его протяженность в километрах и глубину в
метрах, знал секрет постоянства уровня, но в эти минуты, подобно
простодушным полинезийцам и средневековым европейцам, я ощущал, что суша -
владение человека, океан же - часть необъятной вселенной.
Как я ошибался! И сколько лет еще предстояло мне меряться силами с
мировым океаном, прежде чем я в корне пересмотрел свой взгляд, понял, что
океан, да-да, океан, а не земная твердь - пульсирующее сердце нашей живой
биосферы. Под видом морской пустыни без начала и без конца - вечный
двигатель, служащий нашему миру насосом и фильтром. Чтобы осмыслить реальные
масштабы океана, мне еще предстояло убедиться, что даже самый большой из
земных океанов могут пересечь сухопутные крабы на маленькой скорлупке.
Небоскребы Манхэттена, если перенести их на дно Северного моря, поднимутся
высоко над водой; средняя глубина Мирового океана - немногим больше полутора
тысяч метров, хороший бегун одолевает это расстояние менее чем за четыре
минуты. Если на обычном глобусе попытаться слоем краски передать глубину
океана, ничего не выйдет: нет такой краски, которую можно было бы нанести
достаточно тонкой пленкой. В свою очередь в этом тончайшем слое почти вся
жизнь сосредоточена у поверхности, пронизываемой животворными лучами солнца.
Пройдет много лет, и море призовет меня на свои просторы, заворожит
меня, и я научусь подчиняться его законам. А пока я жил на суше, жил в
пещере и еще боялся моря. Я только что научился кое-как плавать, и мы
остерегались подходить близко к краю рифа, где бушевал неистовый прибой. Рев
прибоя казался нам канонадой, когда мы по ночам, прислонясь спиной к скале,
пытались читать звезды. У нас было вдоволь времени, чтобы грезить и гадать о
будущем. Солнце, луна, Южный крест и другие тропические созвездия совершали
свой круговорот у нас над головой, океан колыхался у наших ног.
Для нас было очевидно, что древние жители пустынь и древние
мореплаватели, из ночи в ночь наблюдая звездное небо во всю его ширь, так
хорошо изучили постоянные пути созвездий, что не нуждались в других
ориентирах. Но вот что удивительно: выбор был куда как велик, однако жители
полинезийских островов, разбросанных и в северном и в южном полушарии,
начинали счет году от тех суток, когда над горизонтом показывались Плеяды.
Удивительно, потому что такой же обычай был в древнем Перу и некоторых
странах древнего Средиземноморья.
Мы строили планы на будущее. Вернемся в Норвегию - поселимся в избушке
в горах, подальше от моря. Но будем и впредь путешествовать в поисках ответа
на полинезийскую загадку. Вот только эта военная угроза... Я был уверен, что
людям не избежать новой мировой войны. Мы уехали на остров в Тпхом океане,
чтобы избежать ужасов войны, чтобы не стать участниками и очевидцами гибели
современной цивилизации. И однако, теперь твердо решили вернуться и принять
приговор судьбы, словно война была неизбежной карой, которую мы обязаны
понести вместе со всеми.
Звезды ничего не могли сказать нам о будущем, ведь их свет отстал на
миллионы лет от нашего времени, они еще не видели, как полинезийцы пришли на
эти острова. Мы мечтали о будущем, не подозревая, что нас ждет на самом
деле. Не подозревая, что через год будем жить среди индейцев белла-кула на
тихоокеанском берегу Британской Колумбии. Будем искать следы, которые
помогли бы выяснить, каким маршрутом древние мореплаватели шли из Азии в
Полинезию. Жители Индонезии вполне могли приплыть сюда, а затем добраться до
Полинезии. Такой маршрут позволял объяснить сложный комплекс полинезийской
расы и культуры. Одна Южная Америка не давала ответа на все вопросы; и к
тому же на севере Тихого океана путешественники и исследователи со времен
капитана Кука и Ванкувера отмечали у индейцев Северо-Западного побережья
множество черт разительного сходства с полинезийцами. Островной мир
Северо-Запада Америки обогревается мощным течением Куросио, идущим от самых
Филиппинских островов. И то же самое течение, описав широкую дугу, вполне
могло донести не только бурелом, но и большие мореходные двойные лодки
индейцев до Гавайских островов в Полинезии.
Плоты из Перу и лодки из Азии, совершившие заход на архипелаги
Северо-Запада, - очень может быть, что именно так возникло смешанное
полинезийское население. Но пока я гостил у миролюбивых индейцев, в Европе
ревели танки и бомбардировщики, военные корабли захватили Норвегию. Не успел
я опубликовать первый вариант моей гипотезы {Т. Heyerdahl. Did Polynesian
Culture Originate in America? International Science, vol. 1. New York,
1941.}, как судьба оторвала меня от Лив и моих увлечений. Оторвала от всех
родных на четыре года и ввергла в тучи дыма над пожарищами, в полярный
сумрак над минными полями между немецкими и русскими окопами в Финнмарке.
Звезды нам ничего не сказали об этом. Мы сидели под обрывом, отделенные
мысом от зеленых долин Фату-Хивы, и ждали шхуны, которая доставила бы нас в
обреченный на погибель мир. Кто с кем будет драться? Я мог лишь гадать. У
меня не было никаких врагов. Но светлые головы в правительстве решат этот
вопрос за меня, назовут мне врага.
И как же непохоже на то, что рисовалось мне в волнах и небесах,
сложилось все на самом деле. Цивилизация не погибла. Миллионы были убиты, а
она уцелела и продолжала развиваться. Только люди, плоть и кровь, были
уязвимы. Кое-кто из уцелевших молодых, вроде меня и Лив, после долгих лет
разлуки и жизни в разных мирах навсегда разошлись духовно. Но миллион машин
возместил потерянные танки и самолеты, появилось новое, еще более
совершенное оружие, которое охраняло цивилизацию надежнее, чем когда-либо.
Океан? Разве мог я знать наперед, что безбрежный Тихий океан уменьшится
в моих глазах до вполне постижимых размеров, как только кончится война и я
уже не буду смотреть на него с палубы могучих авианосцев и крейсеров,
одинаково враждующих с волнами и с людьми? Станет отнюдь не таким уж
огромным и буйным, когда я увижу его с маленького бальсового плота, послушно
пляшущего между волнами в его объятиях и свободно пропускающего воду. Разве
мог я знать наперед, что буду чувствовать себя в совершенной безопасности на
связанных вместе бальсовых бревнах, какими пользовались мореплаватели
древнего Перу, после чего решусь испытать вторую конструкцию древних -
камышовую лодку? Лодку, которая, похоже, играла главную роль в Южной
Америке. И которой пользовались во всех углах полинезийского треугольника -
на острове Пасхи, на Гавайских островах, в Новой Зеландии. И такого же рода
лодка была первым судном там, где стояла колыбель культур, - в Месопотамии и
в Египте.
Парадоксальный факт: выйдя в плавание на древнейшем в истории
человечества мореходном судне, я узнал, как мал на самом деле океан и как
велика нависшая над ним по нашей милости угроза. Да, океан неизмеримо
меньше, чем нам представляется, он настолько мал, что несколько миллиардов
людей, ежедневно сливающих в него свои сверхсовременные отходы, вполне
способны погубить, отравить морское сердце нашей планеты.
Достаточно отчалить на бревнах или связках папируса от одного
континента и через несколько недель причалить к другому, чтобы уразуметь то,
что увидели из космоса астронавты: океан - всего-навсего озеро, его
безбрежность - обман зрения. Да, у него нет начала и нет конца, но то же
можно сказать о кожуре яблока. Кривая поверхность замыкается на себя. Океан
не переливается через край, потому что дожди и реки несут ровно столько
влаги, сколько испаряется с его поверхности и возвращается тучами. Миллионы
лет он оставался чистым, потому что природа в отличие от современного
человека тщательно избегает создавать из атомов вещества, которые морские
бактерии и планктон не способны снова обратить на благо жизни. Природа с ее
илом, экскрементами, трупами могла бы вечно использовать реки как сточные
трубы. Океан с его бесчисленными организмами прилежно фильтровал поступающую
в него воду и превращал отходы в новые организмы, продолжающие фильтрацию,
чтобы тучи посылали на сушу прозрачную очищенную влагу. Но человек принялся
как попало совать свои винты и гайки в безупречно действующий
перпетуум-мобиле. Пластики, инсектициды, стиральные порошки и прочие
синтетические молекулярные комбинации, которых природа предусмотрительно
сторонилась, чтобы не испортить механизм, теперь поступают в океан и
накапливаются там. Ежегодно из жилых домов и промышленных предприятий, из
городов, пароходов, с полей и лугов в океан стекают миллионы тонн яда.
Миллионы тонн, которые не испаряются, не разлагаются, а все копятся и
копятся. Когда папирусная лодка "Ра-2" в 1970 году пересекала Атлантический
океан, мы каждый день видели проплывающие мимо продукты загрязнения.
Пятьдесят семь дней длился наш дрейф, и сорок три из них мы наблюдали комья
мазута. В 1947 году на плоту "Кон-Тики" я прошел от Перу до Полинезии в
совершенно чистой воде. Тогда не было никакого намека на загрязнения, а ведь
мы ежедневно проверяли планктонную сеть, которая тащилась на лине за кормой
плота.
...Какая-то точка на горизонте привлекла мое внимание.
- Лив! - закричал я. - Парус!
- Где? Да! Да! Я тоже вижу!
Поднявшись на большую глыбу, мы смотрели на великолепный белый парус,
словно приклеенный к горизонту над полчищами беспокойных барашков. Шхуна.
Ближе и ближе. Идет из Таити на Фату-Хиву.
Мы спрыгнули на песок и побежали в пещеру. Схватили камеру, мачете и,
не теряя времени, помчались по белому пляжу и дальше по черным глыбам
застывшей лавы, по камням у подножия круч.
Мы соскочили с последнего камня на траву в ту самую минуту, когда шхуна
бросила якорь в солнечной бухте. На опушке уже стояли все те, кто встречал
нас в день нашего приезда: Тиоти, Вилли, Пакеекее, Иоане. Они печально
улыбались перед разлукой. Да ведь и мы успели к ним привязаться. Нам помогли
принести из тайника в лесу тяжелые ящики с камнями и банками и погрузить их
в шлюпку. Крепкую, надежную шлюпку.
Как же нам не хотелось уезжать. Не хотелось возвращаться к цивилизации.
Но нас влекла сила, которой невозможно было противостоять. Зов муравейника.
Мы были вынуждены покинуть Фату-Хиву. Мы не сомневались, и я по сей день не
сомневаюсь, что первозданную природу можно обрести лишь в одном месте. В
своей собственной душе. Там она сохраняется в неизменном виде. Человек сумел
изменить окружающую его среду, изменить одежду. Люди прибегали к татуировке,
к деформации черепа, удлинению ушей, перетягивались в поясе, подпиливали
зубы, калечили себе ступни, стремясь улучшить свою внешность. Мужчины
бреются и стригутся, женщины красят и завивают волосы, красят лицо,
наклеивают искусственные ресницы, но под кожей-то все остается по-прежнему.
Мы не можем бежать от самих себя. Да и некуда бежать, остается только вместе
созидать прочную культуру, гармонирующую с той естественной средой, которая
еще сохранилась. Чего уже не найдешь в диком виде, можно разводить. Природа
- будто огонь, что всегда может вновь разгореться, пока есть хоть несколько
угольков.
Будущее для молодежи заключается не в бегстве и не в бездеятельном
созерцании того, как другие совершают глупости. Надо бороться, рубить
щупальца, которые увлекают нас по ложному пути. Бороться против всесильного
спрута, которого мы сами взрастили. Укрощать его. Освободиться от
вредоносных и лишних щупальцев и заставить спрута послушно следовать за
нами, вместо того чтобы покоряться его воле.
Со всех концов света раздаются отчаянные голоса мрачных пророков.
Ссылаясь на статистику и данные вычислительных машин, они утверждают, что
человечество идет к катастрофе. Противники этих пророков, современные
Оле-Лукойе, не менее энергично стараются убаюкать массы. Все в порядке,
говорят они. Наука все наладит. Простые люди могут спокойно продолжать
таращиться в телевизор.
Все больше молодых людей начинают метаться. Они протестуют, пытаются
бежать от действительности. Меняют комфорт на бродяжничество. Прячутся от
роскоши за лохмотьями и длинными волосами. Всячески демонстрируют свое
презрение к современному миру, уходят от него в наркотики. Мы укоряем их,
они укоряют нас. Но мы - родители прошлого, они - родители будущего. У них
свежий взгляд, свежая голова, и они пытаются что-то втолковать нам.
Втолковать, что мы усложняем жизнь, которую можно организовать намного
проще.
Давайте же прислушаемся к ним, раз мы верим в прогресс и в то, что
каждое новое поколение умнее предыдущего. Попробуем понять, попробуем найти
общий язык с теми, кто неизбежно сменит нас. С теми, кто хочет упростить то,
что мы так усложнили. Нам, с нашим опытом, следовало бы понимать, что
подлинные ценности не добудешь с помощью войска, не завоюешь с помощью пращи
или бомбы, которая способна пятнадцать раз облететь вокруг света и поразить
нас заодно с нашими врагами. Подлинные ценности находятся не на земле
противника и не в банке. Их не положишь на весы и не увидишь, потому что
искать надо позади глаз.
Того, что хранится в душе, отнять нельзя. - Никто не отнимет у меня
Фату-Хиву. Возвратившись домой, я издал книгу и закончил ее словами, которые
хочу повторить в этой расширенной версии.
Когда мы заняли места в шлюпке и наши полинезийские друзья налегли на
весла, я отыскал в заплесневелом чемодане контрольный талон на обратные
билеты.
- Знаешь, Лив, - сказал я, - а ведь билета в рай все равно не купишь...
Послесловие
Казалось бы, нет нужды представлять советскому читателю автора этой
книги. Тур Хейердал широко известен в нашей стране. Разные издательства не
раз и не два издавали и переиздавали его книги. Особенно повезло двум:
"Путешествие на "Кон-Тики"" и "АкуАку". А в 1969 г. в Ленинграде вышел в
свет сборник научных работ Т. Хейердала "Приключения одной теории". Статьи и
интервью Хейердала множество раз помещались и в академических, строго
научных, и в научно-популярных журналах, а также в центральных и местных
газетах. Широко освещалась в нашей печати и полемика вокруг гипотез и
плаваний Тура Хейердала. Да и сам Хейердал не раз бывал в Советском Союзе,
встречался с десятками, даже с сотнями людей: учеными, журналистами,
общественными деятелями, читателями. Немало рассказал нам о Туре Хейердале
член экипажа "Ра" и "Ра-2" Юрий Александрович Сенкевич и в своей книге "На
"Ра" через Атлантику", и как ведущий телевизионной программы "Клуб
кинопутешествий". Кстати, Ю. Сенкевич вновь отправился с Хейердалом теперь
уже в плавание по Индийскому океану.
И все же... нет-нет да и встречаются на страницах наших газет и
журналов, даже книг, или соскальзывают к нам с голубого экрана высказанные
будто бы походя или в распаде "справедливого гнева" рассуждения о
легковесности научной аргументации Тура Хейердала, о том, что его плавания
ничего и никому не доказывают, что в изысканиях и экспедициях капитана
"Кон-Тики" и "Ра" больше рассчитанного на рекламу авантюризма, нежели
строгости научного поиска.
Любопытно, что в наши дни подобные пассажи попадаются порой даже там,
где никакой необходимости вспоминать о Хейердале, его экспедициях и его
научных гипотезах вовсе и нет. Но вот само, хоть и упомянутое всуе, имя Тура
Хейердала придает упомянувшему и его рассуждениям аромат респектабельности,
весомости, значимости.
И в самом деле. Знаменитый норвежский исследователь и путешественник
давно уже стал persona gratissima в мире второй половины XX века. Вот уже
сорок лет - с тех самых пор, когда он, сам юноша, вместе со своей столь же
юной женой скрылся от цивилизованного мира в горных долинах острова
Фату-Хива, - Хейердал наперекор всем авторитетам доказывает, что заселение
архипелагов Южной части Тихого океана и Маркизских островов, куда входит
остров Фату-Хива в том числе, шло не только из Азии, но и из Америки.
"Американские индейцы в Тихом океане" - так острополемически назвал молодой
Хейердал свою первую большую монографию, с великими трудностями
опубликованную в 1952 году, да и то лишь после блистательного рейса на
"Кон-Тики". Монографию, тут же подвергшуюся жестокой и пристрастной критике.
Да и как могло быть иначе? Ведь Тур Хейердал осмелился поднять руку на
давно уже утвердившуюся в науке и потому ставшую традиционной, общепринятой
теорию заселения Полинезии исключительно выходцами из Юго-Восточной Азии,
посмел усомниться в доказательности - ни много ни мало - всей(!)
совокупности аргументов, академическая корректность которых казалась более
чем достаточной.
И конечно же, "еретик" получил сполна! Отринутый тотчас же большинством
(!) от "церкви ортодоксальной науки", он не только не угомонился, а - надо
же! - продолжал с еще большей энергией искать новые и новые доказательства
для подкрепления своей еретической гипотезы.
Прошло пятнадцать лет. Пятнадцать лет поисков, борьбы и новых
поисков... И вот, подчиняясь неумолимым фактам, значительное большинство
(все то же большинство!) ученых, в том числе и завзятые сторонники гипотезы
заселения Полинезии только из Азии, нашли необходимым включить американских
индейцев в родословную островитян Тихого океана, что и было записано в одном
из документов состоявшегося в 1961 г. X Тихоокеанского научного конгресса.
Это не значило, конечно, что споры о прародине и предках полинезийцев
затихли, а дискуссия вокруг путей и дат заселения архипелагов Тихого океана
мирно завершилась. Просто гипотеза Хейердала была наконец, если можно так
сказать, допущена в "высший свет" ортодоксальной науки. Споры продолжались.
И продолжаются с неослабевающим пылом.
А Хейердалу между тем уже виделись другие горизонты. И волны другого
океана влекли его к себе. Это был исконный "внутренний океан"
древнескандинавских викингов. Но только ли викингов - вот в чем вопрос! И в
1969, и в 1970 годах Хейердал во главе интернационального экипажа плывет от
африканского берега к Америке, дважды пересекает Атлантику на судне,
построенном из папирусных связок по древнеегипетским образцам. Рискованный
эксперимент и на этот раз завершился успехом.
Оценивая результаты своего нового предприятия, Хейердал пишет: "Мы
убедились, что папирус - вполне пригодный материал для строительства лодок,
при условии, что лодку строят и управляют ею люди, знающие в этом толк.
Следовательно, представители древних культур Средиземноморья вполне могли
пересечь океан и доставить ростки цивилизации в далекие края... И мы
доказали, - продолжает норвежец, - что люди из разных стран могут
сотрудничать для общего блага даже в предельной тесноте и в самых тяжелых
условиях, невзирая на цвет кожи и политические и религиозные убеждения.
Достаточно уразуметь, что можно большего достичь, помогая друг другу, чем
сталкивая друг друга за борт" {Т. Хейердал. Вместо предисловия. В книге Ю.
Сенкевича "На "Ра" через Атлантику", Л., 1973. стр. 4.}.
И вновь все уважающие себя ученые, прежде всего, конечно, египтологи и
американисты, бросились в бой, "спасая" свою науку от хейердаловской
"ереси", суть которой изложена им в первой фразе только что приведенной
цитаты.
А вот мысль, высказанная Хейердалом во второй фразе этой же цитаты,
прошла мимо ученых умов, во всяком случае не показалась им чем-то имеющим
отношение к реконструкции ранних этапов истории человечества. А ведь главный
смысл тех же плаваний на "Ра" заключался не в том, что интернациональный
экипаж успешно справился с возложенной на него научно-исследовательской
задачей и что кратковечный мирок семи-восьми человек, ограниченный к тому же
площадью палубы папирусного судна, оказался, как и верил Тур Хейердал,
жизне- и работоспособным.
Суть дела лежала гораздо глубже. Своими плаваниями Тур Хейердал снова и
снова убеждает нас в том, что все мы - люди - живем на одной очень небольшой
по размерам планете. И если мы вопреки всему тому, что нас разъединяет и
сталкивает друг с другом, все-таки век за веком, тысячелетие за тысячелетием
неуклонно движемся, пусть нередко оступаясь и падая, вперед по пути
прогресса, то этим мы обязаны прежде всего совместности наших материальных и
духовных усилий, совместности, преодолевающей неизменно рознь.
Во все предшествующие исторические эпохи силы общечеловеческой
солидарности и прогресса в конечном счете преодолевали силы зла, реакции,
социального и этнического эгоизма. С этой точки зрения история мировой
культуры учит нас историческому оптимизму. Тур Хейердал сделал и продолжает
делать очень многое, стремясь убедить нас в том, что конструктивные усилия
древних были гораздо большими и более результативными, чем мы это до сих пор
себе представляли. Что и на более ранних этапах развития мировой культуры
взаимодействия между народами, даже весьма отдаленными друг от друга, были
явлением не только обычным, но и весьма плодотворным. Что историческое
единство человечества формировалось уже задолго до эпохи Великих
географических открытий, и не только и не столько железом и кровью, сколько
сотрудничеством и взаимопомощью.
И когда ученые-оппоненты Хейердала утверждают, что он своими гипотезами
якобы умаляет вклад тех же американских туземцев в мировую культуру, то с
этим просто трудно спорить всерьез. И древнеегипетская цивилизация, и
древние цивилизации Центральной и Южной Америки, и любая другая цивилизация
древнего мира в равной мере были результатом творчества многих народов. И
вопрос о прародине тех или иных народов, прямо или косвенно причастных к
этому созидательному процессу, - вопрос конкретной эмпирической истории: как
было, так и было, тут уж ни отнять, ни прибавить.
Подтвердят или не подтвердят дальнейшие изыскания, что древние жители
Средиземноморья причастны к возникновению и развитию древнейших цивилизаций
Американского континента, - в любом случае мы узнаем о реальном ходе
культурно-исторического процесса много больше, чем знали до сих пор.
А Тур Хейердал, помимо прочего, доказал - теперь мы уже вправе так
говорить: доказал, - что океан и в далеком прошлом не только разъединял и
обособлял области интенсивной исторической жизни, но нередко, наоборот,
способствовал установлению между ними длительных и катализирующих развитие
культуры связей, ускоряя тем самым поступательное движение мирового
культурно-исторического процесса.
Но чтобы признать справедливость и научную плодотворность такой
концептуальной исходной позиции Тура Хейердала, многим, очень многим
необходимо освободиться от широко распространенного предрассудка, суть
которого в следующем. С детских лет, со школьной скамьи нас приучают к мысли
о непохожести мира древних цивилизаций на современный мир.
Нас прежде всего знакомят с поражающими воображение результатами
многогранной деятельности древних: их дворцовой, храмовой и фортификационной
архитектурой, их скульптурой, изобразительным искусством, их философскими
трактатами и научными познаниями, сплетенными воедино с фантастическим миром
богов и демонов, бесчисленными изделиями их разнообразнейших, зачастую
изощренных ремесел - короче, со всем тем, что так разительно отличает мир, в
котором жили и умирали древние, от мира, в котором живем мы.
Мир древних цивилизаций для нас - это прежде всего удивительный,
особенный, странный мир, мир непохожего. И мы сами, не замечая уже этого, и
ученые в том числе, отказываем этому миру в том, что связывает, соединяет,
роднит нас и древних, - в мужестве и дерзании, в постоянной
неудовлетворенности и стремлении к лучшему, в извечном всегда и везде и во
веки веков приоритете мысли, дерзания и дела над суевериями, страхом и
довольством животного благополучия. Мы попросту забываем порой о том, что
человек только потому и стал человеком, что всегда им был.
Каждый из людей - сперва человек, землянин, а уже потом шумер, ахеец,
ольмек, сакс или кривич, норвежец, итальянец, русский, японец, сомалиец или
перуанец. Думается, что вот такой планетарный подход в оценке как отдельных
людей, так и обществ, в том числе обществ седой древности, присущ Туру
Хейердалу. Это и есть то ГЛАВНОЕ, что стоит за миром его исканий и
свершений. Тем и мудр Хейердал, что он поверил в общечеловеческие
возможности и способности людей древнего мира.
Создание такой принципиально новой исторической модели древнего мира
удалось Туру Хейердалу именно потому, что он видит в прошлом прежде всего не
экзотические руины, не загадочные письмена и таинственные изваяния, а самих
творцов истории и культуры, дерзких, деятельных, предприимчивых и думающих,
несмотря на сравнительную простоту и даже примитивность их материальных
средств воздействия на природный мир.
Плавания Хейердала - и прошлые, и будущие - это прежде всего проверка
за проверкой новаторской, безусловно прогрессивной и чрезвычайно актуальной
в наши дни теоретической установки при реконструкции реалий
культурно-исторического процесса в эпоху становления древнейших цивилизаций.
Материалистическая концепция исторического единства человечества,
впервые научно обоснованная в трудах К. Маркса и Ф. Энгельса, непрерывно
развивается и обогащается, вбирая в себя все лучшее, что накапливает
современная мировая наука. Думается, что кон
