Сергей Солоух. Клуб одиноких сердец унтера Пришибеева
страница №7
...но у чертыпоследней малодушно замирал, писал, де, письма, разговоры вел, интриговал
даже, переизбранья, кооптированья добивался, но гипс не портил, подобных
мыслей не имел, все это оговор, ошибка, недоразумение, враждебных сил
чудовищные козни и ложь нелепая лиц недостойных не то чтоб в комитете
заседать, а просто звание студента гордое, тем более, доцента, преподавателя
носить. Подробности хотите? Не-а. То есть, конечно, с удовольствием, охотно,
про заговор послушать - мы всегда готовы, но прежде Иван Робертович,
голубчик, дорогой, надо бы груз с души тяжелый снять. Ведь каждый может
оступиться, под чуждое влияние попасть, я понимаю, жизнь сложна... и
искупить ошибку можно, определенно, уж поверьте, только... только одним.
Признанием! Лишь искренность и прямота вам перед Родиной зачтутся.
Так говорите же, черт побери, на что и как вас сионизм подбил.
Э... мэ...
Непониманье, бездна, пропасть, от счастья, от взаимности, приязни в
миллиметре. Да...
И вот, когда уж истекал второй тоскливый час бессмысленной, нелепой
канители, Марлен Самсонович, молчавший, синевший, зеленевший, багровевший по
мере наполнения лоханок и пузыря небезразмерного продуктами обмена,
нетерпенья гневного, вдруг в свою очередь иерархию взаимной подчиненности
нарушил и рявкнул страшной лекторскою глоткой:
- Встать! Хватит! Отвечай по существу!
И задрожал Иван, и оторвал глаза от тусклой без ухода должного латуни
прибора письменного юбилейного, и посмотрел в лицо сначала рыжего,
скуластого перед собой, затем землистое с набрякшими подушечками, жилочками
справа, и понял, с ясностью трагической увидел, осознал - разлюбят, еще
мгновенье и поставят крест, забудут, замкнутся эти люди русские, к которым
он стремится всей душой, всем сердцем, если сейчас же, наконец-то, он не
уступит, немедленно не сделает навстречу шаг... у-уу.. у-уу... и слезы
чистые на гладкую столешницу упали и сил их не было смахнуть.
- Не помню просто... пили мы в тот день с утра... - А ключ где взяли? -
в ответ сейчас же потеплел, смягчился, вселил надежду голос лейтенанта.
- У Кима дубликаты есть... У Игоря... от всех дверей.
ИРКА
А люди исчезали. Да, да, не только начальник дружины добровольной
института горного Игорь Эдуардович Ким, насвистывая на ходу, весь воздухом
сквозь губы вышел, рассеялся в пространстве, утек за горизонт мелодией
задорной и там затих, пропал и Сима Швец-Царев, мотивчиком ли атмосферу
уплотняя, или же мыслью полируя древо, се тайна, но факт, что не звонил,
рукой громилы дверь сотрясая, не орал: - "открой, достану так и так" , не
слал гонцов, не прятался в неосвещенной арке, короче говоря, в тревоге
величайшей, в сомнениях и беспокойстве страшном, уж третьи сутки держал
Малюту Ирку, свою голубку непутевую. Весь день подачи заявленья мерзкого
ждала ответчика истица. Уж полный совершая кругооборот, портвейн почти что
весь, пламень малиновый из емкости початой, ноль-семь литра, глоточек за
глоточком в горло проскочил, сморил, излился струей горячей после
пробуждения, допит был, слит опять, ночь наступила - время белую глушить,
сукровицу и слезы размазывая по лицу, а милый так и не явился по ряшке
двинуть кулаком, ногами тело белое взбодрить, неужто в шутку не вкупился,
озлобился, замкнулся, к другой печаль унес... так и отъехала к полуночи
Ируся одна на свете одинешенька, в тарелку, правда, растрепанную, буйную не
уронила, как в кино, на пионерский пластик щеку опустив землистую всего
лишь.
Эгм-эгм. Фьюить-фьюить.
А Сима что? Он торговался. Царева пытался урезонить Швец.
- Пять тонн, ты че, блин, Вадя... да, где ж, я столько бабок наколупаю?
- Ну, три давай, и два десятка синек, - над младшим издевался старший,
свист со слюной, а смех клубками дыма из пасти вылетал.
Хе-хе.
А с потолка свисали зубья, сталактиты, соски неведомого млекопитающего.
Исчерченные, разукрашенные когтями твари сдохшей, стояли стены досками
стиральными, венчал пещерную эстетику полупустого холла ресторана высшего
разряда "Южбасс" - швейцар, Андрей Арсентьев, вышибала, беседовавший через
цепку с лихими девками, что пересемывали с той стороны дверей стеклянных.
- Ну, ладно, сколько у тебя сейчас найдется, - отфыркав, отсморкавшись,
спросил в конце-концов (все ж снизошел) братишку брат.
- Есть штука, самое большое.
- Хм...
- Вадя, подожди, есть еще...
Кочерыжка, штучка по руке из сплава легкого, легчайшего, не то что там
"Наган" или "ПМ", в карман положишь и не чувствуешь, наоборот, летишь,
поешь, ах, черт возьми, жеребчик дыбом выбит под бойком, орел на щечке ручки
деревянной и словом АЭРКРЮМЭН украшен ствол короткий. Идешь, тихонечко
шуршишь подкладкой и гладишь, и трогаешь прохладный спусковой крючок, и
щелкаешь предохранителем, когда совсем один, а то стоишь и тихо-тихо, как
слепак, читаешь надписи нерусские подушечками пальцев. ПРОПЕРТИ ОФ ЮС ЭЙР
ФОРС.
Револьвер. Его привез из экспедиции таежной, сокровище, награду, за
лето, проведенное с пудовым рюкзачищем на горбу в компании отпетых,
забубенных алкашей мужского пола и нимфоманок, понятно, женского, посланцев
партии геологической Северосибирской, Сережа Карсуков, сосед и одноклассник
Жабы.
- ... ну, знаешь, самолет... немецкий, у наших не было таких... не
веришь?... двери, как у "Волги", ну, прямо так и открываются чик-чик... и
вроде как двигун не спереди, а сзади... да, точно говорю, винт весь
погнутый, он, как обычно... а двигатель, слышь, точно за кабиной... Привез,
а от отца, крутого мужика, забойщика угрюмой шахты "Красная Заря" в высокой
стайке прятал Цурканов.
В неделю раз, другой, когда отец на смене был, а мать в деревню уезжала
с автолавкой, брал, уносил домой, садился у окошка в огород, откидывал
послушный барабан, любовно смазывал, расстреливал, за шифоньером укрываясь,
горку, трельяж скрипучий, родительское свадебное фото, и день, и ночь
икавшие уныло ходики, ну а навоевавшись, нащелкавшись, в тряпицу заворачивал
опять и уносил на место.
- А где патроны-то?
- Да не было, вот крест, три раза приходил туда, как- будто белки
выели.
И никакие не подходили. Калибр тридцать восьмой, как много лет спустя
понятно стало Жабе, ясно, девять миллиметров, такой же точно у "Макарова", и
по длине, что надо, но фланец, невезуха, держать не хочет, еще бы, система-
то другая совершенно.
И с самолетом, кстати, все стало на свои места.
- Немецкий? Быть не может, откуда здесь? Другое дело, я, правда, сам не
слышал от Витали, но кто-то говорил, что парни из его отряда томского
однажды находили американский, из тех, что через Аляску в войну
перегонялись, ленд-лизовские. Тоже, видно, падали... А что? Они нам, вроде,
ни к селу, ни к городу, или какие перемены намечаются? Подарок Картеру?
Мухамеду Али? Тогда найдем какой- нибудь...
- Смотри, доболобонишься, баклан... - не стал в подробности вдаваться
Жаба. Руку пожал, напутствовал комиссара сводной поисковой группы Вадима
Сиволапова, не осрамись там с партизанскими реликвиями, свидетельствами
зверств колчаковских и доблести красноармейской на слете всесоюзном.
Держи, мол, марку, честь не урони. И все.
Да, скрытен был, немногословен вождь комсомольский. И осторожен,
осторожен, как животное. Ведь вся деревня знала, уверенно сказать бы мог
любой жиган чушковский кому досталась пушка, бесценный сувенир, а Цура так и
не сознался, даже в момент отчаянный, когда они с Олегом Сыроватко первыми
из переулка выбежали к пятачку, где в луже крови черной, освещенный
уцелевшей левой фарой, сидел, качаясь, готовясь только отойти под лай
водителя автобуса паскудный, Муса Хидиатуллин, а Карсучок, смешной,
счастливый пассажир, в пыли у смятого крыла вместе с "ковровцем" (с виду
целым, хоть бы хны) уже беззвучно холодел.
- У тебя? - белками поражая круглыми, Сыр проглотил последних пару букв
от бега и возбуждения, дыхание теряя.
- Вчера забрал, - своею порцией фонем едва не поперхнулся Жаба, - как
раз вчера.
И перепрятал в ту же ночь.
Эх, надо было лучше.
Ну, скажем, в грязные трикухи завернуть, потуже завязать и бросить на
дно на самое (да, в жизни Светке никогда не опростать) в дурацкий ящик тот
плетеный, что за стиральною машиной. Или в пимы засунуть, с в бумагу стертой
пяткой и изведенными совсем на скрип крещенский черными носами, их - в
непрозрачный полиэтилен и в самый дальний угол антресолей, коробками
заставить с дачной мелочовкой, мешками под картошку, капусту завалить. Разве
нашли бы?
А так, первое, что взору Игорька открылось, когда он через фомкой
разлученную с проемом дверь вступил в свою поруганную, оскверненную
квартиру, была коробка из-под сандалей чешских "Ботас", валявшаяся в центре
комнаты, среди разбросанного, жалкого в уродливом, циничном беспорядке белья
и шмоток ношеных.
Забрали, суки. Гады, говнюки. Но если... Если бы лежал родимый -
фиг-найдешь, в углу цементом пахнущем на антресолях или на дне под ворохом
нестиранного с года прошлого тряпья, разве бы мог, он, Игорь, не часто, но
иногда, когда подкатывала к сердцу сгустком черным угрюмость, злоба
беспросветная, на заседанье собираясь, гантели откатить и из-под стопки
шерстяных носок извлечь трофей, откинуть барабан, крутнуть, вернуть на
место, перещелкнуть предохранитель и бережно в карман пиджачный внутренний
бесценный всепогодный отправить талисман?
Никогда. Никогда, в президиуме сидя, не смог бы он тогда улыбкой
благосклонной согревать, ласкать болотным взглядом бородавчатого полоску
белую на черепе оратора, ложбинку бритую за ухом трепача на идеальном для
выстрела навскидку расстоянии.
Нет, нет, не мог.
За этот, ни с чем несравнимый, обалденный кайф - прицельной планки
воображаемую горизонталь с пупочкой мушки совмещать и, задержав дыханье,
плавно-плавно, мягко, как это только можно сделать в сладком забытьи, сне
наяву, прижать железный спусковой крючок к защитной скобке, едва не отдал
честь семьи, и репутацию, и будущее самое болван, кретин и недоумок Сима
Швец-Царев. Конечно, загорелся он, едва лишь показали дураку пустую
безделушку без патронов, “Кольт” настоящий, и сдался, каких уж ни были
зачатков разума лишился и согласился, взялся не только спрятать у себя заем,
но и продать неправильное, меченное барахло.
Но, впрочем, хорош и Жаба, в миг долгожданный и неповторимый, когда он
на колени мог поставить буквально всю династию от бабки до внучка и
требовать чего угодно, смешной зверюга черноглазый тимуровца, неловко так
ладошки мявшего под коридорным абажуром розовым, не выпроваживает вон тычком
ручищи волосатой в спину, нет, в комнату к себе ведет и долгую имеет с ним
беседу. И ждет потом звоночка телефонного, нечаянной, быть может, встречи,
надеется, на слово полагается бродяги, пообещавшего найти, узнать, куда уйти
мог нефигурировавший в заявлениях, незафиксированный в протоколах предмет из
легкого металла с вращающимся на оси подвижной в окошке неразъемной рамы
барабаном. Ну-ну.
Вот вам отгадка детская загадки для доброго десятка разведенных жизнью
по разным кабинетам, но одинаково взволнованных товарищей, что даже не
открывшись столь напряженно искавшим подобие какой-нибудь хоть логики умам,
позволила, однако, к неудовольствию одних и вящей радости других все
сохранить, как есть.
Ага.
А пушка? Она, собственно, лежала, валялась по большей части в бардачке,
воняющем дорожной пылью отделении рыдвана симкиного, малолитражки битой,
хозяин коей в отличие от бывшего владельца многолетнего вещицы из арсеналов
армии воздушной, с теченьем времени все меньше склонен был таиться,
прятаться, стесняться, то есть, признаться надо, так обнаглел с весенним
пробуждением и перевозбуждением системы эндокринной, что пару раз уже
случалось, даже тыкал людей совсем малознакомых: - Он не заряжен, гы-гы-гы,
- ствола обрубком в бок. В общем, возможно, во-время, по-родственному брат
Вадим изъял у младшего, ей Богу, идиота дуру, избавил он неснаряженного
механизма:
- Крючок что надо... Пойдет, давай сюда, - короче, посидели плечом к
плечу, поговорили Швец-Царевы о том, о сем, на вид товарный потерявших пару
лет назад сидениях передних "Жигулей", и по рукам.
Вадим, тюфяк, который проиграет сегодня же хлопушку в карты, вернулся к
хлебному вину в кабак, а Дима поскакал, помчался сшибать, выпрашивать,
набрать во что бы то ни стало к полудню завтрашнего дня не много и не мало -
полтора куска.
Да, господа, не кинулся, речь уснащая поэтическими оборотами, просить
руки своей кисули, пинками выражать судьбе покорность, готовность пуд соли и
фунт лиха разделить. "Агдамом" - жидкостью для снятия мигреней,
разглаживанья преждевременных морщин и обесцвечиванья гемотом, им даже
пренебрег, и в результате горемыка Ирка наедине с народным средством
безотказным нахрюкалась опять, вновь набралась, нарезалась, надралась, а
утром в таком очнулась ужасе и страхе, что булек пять всего отмерив чаю
горького, собралась и поехала (впервые за неделю целую) в свой институт (и
не судебно-медицинскую пройти там экспертизу), а лекцию прослушать доцента
Кулешова о внутреннем строеньи тела человеческого.
Не помогло.
Неконтролируемое введенье в организм продуктов органического
происхождения, разнообразие сосудов, путей проникновения и дозировки,
последних дней безумства настолько радикально размягчили вещество в коробке
девки черепной, что лапушка, убей, а вспомнить не могла, она ли, часов всего
лишь тридцать тому назад утехам предавалась непотребным под щурившейся
неприлично на небесах луною, потом дыханием тяжелым туманила патрульным очи,
и, наконец, писала заявление, в шинели милицейской у батареи сидя?
И спросить, проконсультироваться, пусть из намеков, обиняков неясных
заключить, понять, она ли требовала в самом деле:
- Несите в сад, гвардейцы. Хочу в пруду купаться, как графиня,- просила
ли шершавым языка кресалом о небо чиркая:
- Найдите его, мальчики, - качала ли злорадно головой:
- Он, Сима, Дима Швец-Царев, - определенно, положительно, ну, просто
было не у кого.
Вот если бы любимый обнаружился, ее, заюлю, ждущим, поджидающим в
подъезде с кастетом или кулаком хотя бы уж, обернутым для сохранения
костяшек легкоуязвимых мохеровым шарфом, все прояснилось бы мгновенно, и
контур, и объем, и цвет тот час же обрело. А так, увы, в пространстве
малонаселенном она плелась, не в силах отличить горячки белой смутные
знаменья от омерзительной реальности, лишенной узнаваемости, затуманенной
продуктами переработки забродивших ягод. И с каждым шагом, метром и верстой
все гуще, все безнадежней, непроглядней становился мрак за белой, потерявшей
гладкость и преждевременно жирком подернувшейся спиной девицы безрассудной.
Господи, ах, кабы об этом исчезновеньи целых суток из ватного сознания
Малюты два шалопая гнусных знали, Вадим Царев и друг его, приятель, дежурный
офицер центрального отдела УВД Андрей Дементьев, не беспокоясь ни о чем,
точнее, думая лишь как на лицах подлых серьезность подобающую сохранить,
продать они могли бы Симе, от страха оказаться зэком готового на все, то
самое, рукою пьяной идиотки, наклон чередовавшей с правого на левый
беспорядочно, писаное заявление. Кое, кстати, не могло считаться таковым, то
есть бумагой официальной, поступками и намереньями способной управлять лиц,
облеченных властью и наделенных полномочиями. Поскольку весельчак Андрюша,
допросом голой бабы насладившись, детали все обсмаковав, не зафиксировал,
как того требуют устав и долг, бумаги поступление в журнале соответствующем.
Входящий номер сэкономив, листочек дважды перегнул и положил в карман, под
серое х/б упрятал кителька. Ну, а с зарей, освободившись и сдав дела, дошел
до автомата телефонного ближайшего и неожиданным звонком развеял метаболизма
утреннего тягость врачу команды первой лиги Вадиму Швец-Цареву.
- Вадян, не хочешь ли стрясти с сыночка Симы тысчонок пару на пропой?
Не знали, не ведали затейники, как им судьба благоволила, и вынуждены
были потому мозгами пораскинуть, поработать, чтобы решить, как потаскуху
нейтрализовать наверняка.
А потаскуха хотела, то есть ее как приступы пульпита частые, желание
одолевало, подкатывало неодолимое скорее же, скорей, увидеть Симу, в глаза
зеленые взглянуть и восторжествовать, или же сникнуть, опустить головку, но
от навязчивого бреда освободиться, отделаться раз и навсегда. Звонила ему в
среду дважды - не застала, хотела завалиться в "Льдину", но вновь со счета
сбилась, запуталась в стаканах и задремала в ванне, уснула, гуманно вместо
пароходиков пустив в естественной стихии поплескаться снова куски-кусочки
заглоченной без предварительной работы челюстей и языка, рыбешки, сайры
тихоокеанской из банки металлической.
Ну, а четверг, ах, Господи, сулил ей, наконец, чудесной встречи
долгожданное мгновение, ибо, благодаря счастливому стеченью обстоятельств,
Малюта лишена была возможности нажраться раньше времени. Марина Воропаева,
медичка-одногруппница, ее зазвала после уроков в гости на камешки взглянуть.
То есть, отвлечься, заглушить тоску и скоротать часок, другой (покуда
влажная уборка превращает заведенье общепита в вертеп, гнездо порока),
бокальчик сушнячка всего лишь при этом накатив.
- Сережки, два колечка, цепка... - смешно и быстро тараторила Марина на
ходу.
- Длинная? - Малюта, пусть вяло, но демонстрировала к жизни интерес,
как видно, стойкий, и это несмотря на ужасы и мерзости ее.
- Ага, - тряслись волосики бесцветные в ответ, - до сюда вот.
- Ты че, все в бигудях и спишь, - на раздраженье нерва зрительного
неадекватно реагировал язык запойной Ирки. - А разве некрасиво? Мне локоны
идут.
Жила Марина рядом с институтом. За рощей кировской березовой, резную
русскую листву которой воспитанники детсадов днем сотрясали криками
безумными, а вечерами, готовясь к бою, молча раздвигали угреватыми носами
учащиеся школ и ПТУ района. Два шага, идти минут пятнадцать.
Итак, сережки, два колечка, цепка. Еще одна невольно нам открылась
слабость, цветок в букете, малинки чудные пупырышки в мисочке с черными
дробинами смородины. Любила девушка округлость пальцев пухленьких
подчеркивать и шеи белизну, ключицы мягкие изгибы оттенять продукцией
пошлейшей ювелирной.
Причем, имея деньги на изведение, пусть не литрами, но все же порчу
крови продавщицам магазина специального "Кристалл", в котором рядом с
бархатом витрин, соседствовала кожа портупеи постового с "Наганом" на
шнурке, предпочитала Ирка золотишко брать, ну, скажем, у Маринки Воропаевой.
Сомнительного, будем откровенны, да, происхождения цацки, зато куда дешевле
и в кредит. То есть с задатком, а то и без него, и с длительной рассрочкой,
это уж как правило.
Собственно этим-то и заманила Воропаиха.
- Да, ну, не важно даже, мне бы только знать, что ты возьмешь. А деньги
хоть когда, на той неделе, если сможешь половину, а остальное в июне можно
даже.
- Лишь бы понравились тебе, - повторяла она, ведя тропинкой рощи
городской Малюту к дому. Туда, где щеголихи, в крахмальных кружевах березы,
сдавали караул одетым в робы серо-зеленые б/у, высоким тополям, к полоске
пыльного, щербатого асфальта с названьем улица Лазо. Как-будто ничего живет
Маринка, когда к ней не заявишься - в квартире никого, фатера вроде бы, что
надо, однако, фиг, гульнуть по-настоящему нельзя, ибо под вечер неизменно,
на гвоздик свой повесив респиратор и душ приняв с казенным мылом, мать
Воропаихи приходит, мастер режимного завода "Авангард". Сегодня, впрочем,
сечь стрелки часовой клюющий носик не было нужды:
- А выпросила два дня отгулов и к сестре уехала в Новокузнецк.
Все удивительно сходилось, одно ложилось к одному, и не спешить с
деньгами можно, и есть бутылочка "Ркацители”, и мать уехала надолго. Как
странно. Не смущает гладкость? Или нормально? Ешь да пей, иди, если ведут?
Короче, видя, что на мозги Ируси полужидкие рассчитывать нельзя никак, знак
ей послало Провиденье милостиво простой и грубый. Когдя подружки проходили
под черными балконами панельного урода номер 9 по улице Лазо, к седьмому
направляясь, пальчики детские разжались и пакетик полиэтиленовый, наполненый
неаппетитной взвесью пемоксоли в растворе порошка стирального, с четвертого
(двенадцать метров разгоняться) этажа под ноги Ирке ухнул. Жах!
И освежил ей юбку, блузку и лицо.
Ой, мама.
Вот тут бы кинуться наверх, заставить стуком, страшными угрозами
бандитов малолетних дверь отпереть, дождаться папы с мамой (или найти их в
кухне у соседей), и страшный закатить скандал, чтоб экзекуции суровой
насладиться справедливостью.
А после, на часы вглянув, товарке бросить:
- Давай уж завтра.
И на автобус, на автобус.
Не тут-то было, секунды даже не дала Марина развинченному организму
Ирки для отработки правильной реакции.
- Ой, это алкашей отродье, ублюдков пара всем известная, - схватила за
руку подругу, - брось, бесполезно с ними связываться, пойдем, пойдем,
сейчас, мгновенно состирнем и выгладим. Ни пятнышка не будет.
Вот так, благое дело, и то во зло себе способно безмозглое созданье
обратить. В общем, когда бесшумно, за платяным шкафом от зеркала
голубенького хоронясь, два чина младшего командного состава
милиции-заступницы к ней сбоку подобрались и руку больно заломили, поставив
в позу малосовместимую с понятием о гордости и чести девичьей, на ней, на
глупой, не только золото чужое имелось тут и там, но и костюмчик новый
финский воропаевский. - Закрыла, закрыла, - взвыла за спиной, согласно
уговору, плану, запричитала, заголосила Маринка, крыса, тля, сама каких-то
пять минут тому назад устроившая грандиозную примерку, - у мамки в комнате
закрыла и обокрасть хотела. - Ты че, совсем? - шуршало горло скрученной,
униженной Малюты.
- Ой, помогите, помогите, - трясла льняными кудельками Воропаиха, не
реагируя на клокотание и шелест, еще бы, ей так по-дружески, доступно эти
двое в форме объяснили накануне, вчера буквально, что за торговлю краденым
статья есть в уголовном кодексе двести восьмая, и предусматривает в случае,
когда в деяньи этом промысел возможно усмотреть, срок, детка, от пяти и до
семи. - Воровка мерзкая, паскуда.
Короче, получилось. Получилось, скрывать не станем. Не зря топтали
травку утро целое, березовым дышали ароматом рощи два мента, не то посуду
собирали, не то грибочки на супец.
Итак, уже к одиннадцати часам имел Андрей Дементьев на руках три
документа.
А. Гражданки Воропаевой Марины Викторовны заявление о грабеже.
Б. Протокол допроса задержанной с поличным на месте преступления Малюты
Ирины Афанасьевны, студентки курса первого мединститута.
и В. Бумагу, которая свидетельствовала, безусловно, сомненья, мучавшие
девушку последние два дня, галлюцинации, виденья, бред, оставили ее, хвала
Создателю, сон разума несчастного (без лишней суеты, поездок, встреч и
неизбежных возлияний) вдруг разрешился абсолютной ясностью, внезапным
осознанием содеянного, глубоким сожалением и искренним раскаянием.
То есть, пусть снова под диктовку, но рукой тверезой на сей-то раз
Малюта Ира изложила, сиреневой приятной пастой мотивы, побудившие ее
оговорить, оклеветать солдата срочной службы Диму Швец-Царева.
"... из чувства мести, ревности и с тайным намереньем шантажировать в
дальнейшем его и членов семьи указанного молодого человека, для получения
денежного выкупа..." Да-с, ловко. Ну, а то, что девушка в теченье вечера ему
четырежды пыталась съездить по мусалу, значенья, в общем, не имеет. Ведь не
попала же, шалава.
ЖАНИС
А в это самое время свадьба пела и плясала всего- навсего в двухстах
пятидесяти километрах к западу. По Красному проспекту города Новосибирска,
по главной, расцветавшей, зеленевшей артерии его, законам физиологии
нормальной вопреки плыли веселые и шумные отбросы общества, участники
вокально-инструментального ансамбля популярного "Алые", ну, безусловно,
"Паруса". Передовой отряд эстрады молодежной изрядно укрепленный
поклонницами из числа аборигенов, горланя, па выделывая несусветные, на
полквартала растянувшись, все ж продвигался, тем не менее, к заветной цели,
гостинице на берегу реки великой "Обь".
Тон в авангарде задавал блондин наружности разгульной, но приятной,
двух барышень за шейки с нежностью придерживая (беленькая справа, черненькая
слева), он хрипом удалым вечерний воздух волновал, подмигивать при этом
успевая и той, что семенила, и той, что шла вприпрыжку:
- Всевышний, купи мне Газ двадцать четыре, Друзья на колесах, А я пилю
пехом.
- И ножки, - подхватывал сзади еще один, лохматый, живописный,
отставший малость с дамой, пусть одной, но боевой наредкость, умудрившейся
уж две из трех возможных молний кавалеру расстегнуть:
- И ножки устали, и нет больше сил, Я жду в эту среду Большой черный
"Зил". Гуляли добры молодцы, гудели, напитки по усам текли. Кричали:
- Горько, - по случаю, не больше и не меньше, бракосочетания
руководителя прославленного коллектива, композитора и пианиста, заряд
несущего бодрящий оптимизма социального и в жизни, и на сцене, Самылина
Володи. Да, правильно, красавца белокурого с физиономией не первой свежести.
Буквально в день отлета, за пару часиков всего лишь до первой дозы,
полфлакона этого турне сибирско- дальневосточного Владимир распростился с
жизнью холостой, то есть вступил в законный брак с буфетчицей из клуба
Трубного завода, смешной малышкой (имевшей, тем не менее, необычайно
развитые выпуклости млекопитающего теплокровного), что незаметно за
последние полгода, колбаской укрепляя силы музыкантов между репетициями,
сменили джинсики сорокчетвертого, на юбочку сорокшестого, ее на платьице
сорок восьмого, а к лету (о-го-го) уже строчился сарафан совсем невероятного
размера.
Короче, записались, поцеловались, обнялись и полетели - Анюта к маме,
простынки на пеленки рвать, а Вова гастролировать, медовый месяц, как никак.
Ля-ля-ля-аа! Ля-ля-ля-аа!
На славу отдыхал народ. Два гитариста, басист с косицей, барабанщик в
кепке, саксофонист, трубач, три вокалиста и прочий персонал, включая двух
рабочих сцены - Аркашу Выхина и Ленчика Зухны.
Жив! В пьяной драке нож хулигана жизнь юную не оборвал после того, как
краля подлая хмельная над чувствами поэта надругалась, ему в лицо швырнув
куплетик гнусный. Но, впрочем, кровь все же пролилась. Глаза залила теплая
водителя второго таксопарка города Южносибирска. Не понял широколобый,с кем
жизнь свела.
- Заправишь? - спросил его, сидевшего, курившего, о чем-то говорившего
с таким же чебуреками затаренным козлом, нелепый псих с трясущимися синими
губищами: - А шел бы ты... - ответил коротко, не поворачивая чана, шеф.
- Вот деньги, - пытался Леня в приоткрытое окошко сунуть последнюю
несвежую купюру.
- Не понял? На хер, парень, на хер...
И тут соединилось все, и день, и жизнь, и мелкие обиды, и большие, и
воздух - божественный ночной эфир сменил внезапно состоянье агрегатное, стал
жидким, липким, едким, вязким и, задыхаясь, Зух согнулся у облупившегося
булочной угла, поднял бесхозный, от дома отвалившийся обломок кирпича и с
ловкостью необычайной для художника, мечтателя, идеалиста, пустил кусок
шершавого в синь лобовую бурчавшей мирно "Волги".
Хрясь! Шварк!
- Ублюдок! Ты ж убил, подонок, человека.
- Поймаю! Все равно поймаю! Стой!
Попробуй. Двор, площадка детская, щель между гаражами и будкой
трансформаторной, скрип гравия, скамейки, вросшие в песок, вонючая и длинная
(исписанные стены) подворотня овощного, проспект Советский - поперек, склад
тары ломаной мясного и мусорные баки "Жаворонка", вновь гаражи, ограда
школьной спортплощадки, кустов колючих хруст, дерьмо собачье, крышки
погребов, сруб, государством охраняемый, опять свет - улица, бульвар Героя
Революции, стрелою в тень общежития "Азота", дыра в железных прутьях яслей
"Восход", сырой суглинок вдоль свежевырытой траншеи, карагачей полночный
шорох - все. Дом, подъезд, этаж четвертый, дверь с цифрой 36, едва рябящей
под всех цветов бессчетными слоями краски. Зухны дышал. Он втягивал в себя
весь кислород из кухни, ванной, из-под двери соседской, из темноты отцовской
комнаты незапертой, весь-весь до капельки вбирал последней и, выпустив,
молекулам истерзанным в прихожей даже разбежаться не давал, вновь втягивал,
открытым ртом хватал, хватал...
И вдруг остановился, замер, рука по стенке чиркнула и сполз на пыльный
половичок...
Ш-шшшшш.
Но, нет, не умер, не умер, пороком врожденным сердца от армии
избавленный искатель истины и правды. Через полчаса уже стоял у изголовья
спящего в носках и брюках на кровати неразобранной отца и выворачивал
карманы родительского пиджачка. Семнадцать рубчиков с копейками (улов
довольно скромный) - все, что осталось от вчерашнего аванса. Своя десятка,
немного серебра - тридцатник, в общем.
Пошел к себе. Взял сумку польскую потертую с ремнем через плечо, а
положить в нутро клеенчатое нечего. Две пленки, прошлогодняя готовая, и
новая (вторая копия), вокал пока что не записан. Гитара у Димона, распятие
продал. Да, продал, вспомнил, единственное нищего жилища украшенье. Подарок
урки.
- Держи, мля, тезка. Тебе. Молиться станешь - вспомни обо мне.
А Леня и не собирался, и не умел. Просто держал на самом видном месте,
между кроватью и столом, войдешь и первое, что видишь, крест, на зло их
комсомольским флагам, грамотам, значкам. Просто пусть знают, я не ваш.
Да, продал. Продал, но не отдал. И не отдаст.
На, выкуси, приятель. Ищи-свищи.
Еще он взял на кухне полбуханки хлеба и пару луковиц соседских (в мешке
их много - не заметят). Записок не писал и не присаживался на дорожку, дверь
щелкнула и радужным пульсирующим нимбом в подъезде лампа встретила
сороковаттная.
А на улице все повторилось. Игла пронзила, прошила почку, легкое,
стальная беспощадная, и носик высунула у ключицы. И чем дышал Зух целый час?
Как насекомое, наверно, пупырышками, бугорками, порами, к скамейке
пригвозженный под желтыми плафонами, шарами сливочными Советского проспекта.
Ау, братва! Вон он, сечешь, у клуба, там, разлегся, развалился на
левой, сука, видишь? Ату, его! Мочи ботинками - рант пластиковый, ключами
гаечными - зуб железный, белобилетника, косящего, шлангующего. Получи!
Никто не тронул. Милиция проехала разок, но озабоченная чем-то совсем
другим, не тормознула даже. А огоньки зеленые шныряли по хлебному проспекту
Ленина, похоже. Не посылали граждан, жаждущих забыться, а спрос насущный
удовлетворяли, и между делом, между прочим, ловили диспетчера ночного
ды-ды-ды, докладывавшего сколько понадобилось швов, чтобы стянуть в рубец
багровый раскроенную камнем шкуру.
- Да как он выглядел, скажи хоть?
- Ох, не запомнил Шура, высокий, говорит, и волос длинный.
- Ну их полгорода таких. В конце-концов поднялся и пошел, доплелся,
дотащился до голубого на заре автовокзала. В пять тридцать, раньше всех,
машина уходила в Энск, на ней, закрыв глаза, и ноги подогнув, словно
счастливый, не ведающий горя эмбрион, Зух и уехал.
И словно вырвался, два приступа за вечер, таких, что раз в три года
только до сих пор напоминали, торопись, твой век недолог, а путь длинен,
иди, иди, иди, это предупреждение, последнее, но ясное, беги. И убежал, ноги
унес, спас душу и бренное вместилище ее, четыре с лишним часа летел над
гладью, битумом политой, словно обрел счастливо и заслуженно ту линию,
потерянную в океане на пути от берега до берега Великого, подхватил и снова
вел на Запад, снова вел, пространство рассекая, вспарывая, и музыке внимал,
что заполняла пустоту. Соединяя несоединимое, два голоса стелились за спиной
- Бобби МакГи и Мегги МакГилл, слов только, как ни старался, и этой песни не
расслышал. И все. Четыре часика всего лишь чистоты и ясности во чреве
автобуса, в позе плода. Но, не дано было родиться снова, распалась нить,
затихла песня давным-давно, давным- давно, ну, а судьба жестока к живущим
грезами, ее железной воле вопреки.
- Зух! Леня! - сомнамбулу по Красному проспекту кочумавшую окликнул
кто-то, лег тенью, путь загородил и ящик пива, динь-динь-динь, поставил под
ноги.
- Аркаша... - разъехался, распался слабый кокон, и шнобель Ленин явился
на посмешище, открылся белу свету. - Вот встреча! Надо же... - пред беглецом
с поклажей легкой стоял Аркадий Выхин в куртке тертой, таких же дудках и
тенниске с цветочком лилии - три лепестка. Аркаша-лабух, распущенной всем в
назиданье группы школьной, уехавший после десятого к отцу в Москву.
- А? Я? Нет.. так... проездом... а ты?
- Вот с ними, с дядькой разъезжаю, - кивнул Аркадий головой. Зух бросил
взгляд в указанную сторону и вычленил из кутерьмы весенней безошибочно
автобус быстроходный, сработанный на берегах Дуная (но не на совесть, как
выяснится вскоре, увы и ах). "Икарус", но не красно-белый межгортрансовский,
а сине-голубой БММТ "Спутник" на сей раз. Нахальный люд в одеждах
праздничных, кучкуясь у двери открытой, напиток пузырящийся вливал в
гогочущие глотки. - "Алые Паруса".
- Играешь с ними?
- Нет, аппарат ворочаю, отец пристроил...
Тут бы расстаться:
- Ну, давай, - отплыть, отчалить, окунуться снова в души таинственной
глубины, чтоб среди водорослей и рыб понять течений, сумрака и света
деликатную природу и смыслом преисполнившись, явиться, вынырнуть спокойным,
цельным, неприступным.
Я утром проснулся И понял, что умер, Что нет меня больше И мне хорошо.
Не вышло... А, может быть, кто знает, как раз и получилось, и
Проведение тут вмешалось, чтоб он не потерялся на дороге, ведущий в никуда,
не обнаружил пустоту и впереди, и сзади, а навсегда остался здесь с надеждой
чудной, верой в существование мечты.
Так или иначе, четыре с небольшим часа было отпущено ему.
- Никак, увидел земляка? - племяннику Владимир подмигнул, лишая на ходу
гигиенического целофана "Столичных" пачку.
- Дядя Володя, это... ну, помните... я пленку вам крутил... вы еще
говорили, кое-что взять можно было бы... попробовать. Ну, помните. Она
Мосфильм?
- А, ну, ну, ну... я партизан, я шпион...
Итак, первая бутылка напитка слабогазированного была опростана прямо на
месте, благо у ног услужливо и терпеливо конца беседы дожидался ящик из
голубого пластика.
А следующая уже в автобусе.
"Кавказ" рванули после того, как заявление Зух написал зелеными
чернилами на беленьком листочке из блокнота администратора "прошу принять
меня..." - Давай, счас месячишко покантуешься рабочим, а дальше видно будет.
К вечернему концерту уже такие смеси сердце Лени омывали, что в
грим-уборной он гитару взял чужую и запел, и странным образом сей перфоманс
подействовал на банду, слаженно и без забот привыкшую шагать от первого
аккорда к третьему, оп, кругом марш:
Дружба - огромный материк, Там молодость обрел старик И к юноше там
вновь и вновь Приходит чистая любовь.
Вообразите. Один заставил палочками буковыми жить, волноваться крышку
черную от ящика дорожного, другой сестрицы басовые толстые светиться,
вздрагивать и замирать, а третий поддакнул, подтянул, дыханьем обогрев
стальные лепестки губной гармошки:
Я утром проснулся, Я утром проснулся, Я утром проснулся И понял, что
умер.
И Леню хлопали и по плечам, и по спине, и кто-то волосы ему взъерошил,
а после трубач схохмил удачно, и снял несвойственный и даже вредный
коллективу чересчур серьезный стеб. Короче, потянулись со смешками за
кулисы. - Пора, народ, - в общем, никто не видел и не слышал, как колобком
пытался выкатиться, выпрыгнуть в стульчак немытый плюхнуться желудок, да
горло рваное мешало. Пам! Пу-бу-бу, пу-бу-бу, пу-бу-бу! Па! Та-та! И
отключился. Вернее, себя запомнил у изъеденного серебра общественного
зеркала, над головой малиновый излом уж электричество не силится до желтизны
шестидесятисвечовой раззадорить, раскалить, а на лице, на коже застыли
капельки воды, не смачивая серую, по голубой не расстекаясь.
И нет меня больше, И нет меня больше, И нет меня больше, И мне хорошо.
А ночью снова жрал, давился, а заглотив, плевал угрюмо, цедил слюну
паучью и слушал лажовщиков, старавшихся известным и безотказным способом
избавиться от странных и ненужных чувств, которые он, Леня, своим ад
либитумом предконцерным навеял невзначай. Ну, то есть с удалью, кою не
занимать, похабству предавались сентиментальному. Полузабытые мелодии
безумной юности своей насиловали грубо, скопом, свистя и улюлюкая, словами
повседневными, тупыми, пошлыми.
Мы идем, блин, шагаем в коммунизм, Задом наперед, иеллоу субмарин.
Днем, когда у стойки с гвоздями медными тоскливые и тягостные сумерки
пивком прохладным разогнал, томившее и мучавшее полночи и полутра нечто
неосознанное внезапно понятным, ясным побужденьем оказалось.
Уйти! На что ты соблазнился, дурень? На что свой шанс, свой зов сменял?
Уйти! Уйти от них, уйти от всех. Сегодня... Обязательно!
Продолжить путь. Мелодию движения опять поймать... Еще немного выпить,
съесть, что это? желе из клюквы, стрельнуть десятку и привет. Ту-тууу!
Всевышний, купи мне Крутую педаль.
Шумел камыш, деревья гнулись, шалман катил по Красному проспекту, и
пелось, и плясалось, Боже мой, как никогда, ах, может быть неплохо, что
рвутся у автобусов ремни какие-то резиновые, быть может в этом есть какой-то
смысл.
У всех аппарат есть, А я на бобах, Пока в сердце джаз, а в душе
рок'н'ролл, Пошли мне за верность новый Ле Пол.
- Лень! Ну, че ты там отстал? - Аркаша обернулся. План забирал,
прикалывала кочубеевка, тень школьного товарища куда-то утекала, рассыпалась
бисером и капельками ртути впитывалась в рябой ночной асфальт.
- Да дай же ты отлить спокойно человеку, - обнял и за собой увлек Вадим
Шипицын, клавишник с брюшком, - вишь мучается полчаса уже, бедняга, угол
ищет, закоулок. Догонит. Фиг вам! Фиг вам! Вот только бы немного воздуха,
совсем чуть-чуть... железо, отпусти, три раза за два дня, ведь это ж десять
лет моих, зачем же сразу, несправедливо так... обидно... шик-шик-шик...
немного, горсть всего лишь дай в ладошку наскрести внезапно заиндевевшей
ночной мути, вдохнуть разок... Свет, больше ничего, небесный,
ослепительный... И в мягкую землицу лбом вмял Зух мелкую траву, и сумку
судорожно к животу прижал. Патрульные, найдя его под утро с распятием,
приклеенным к пупу, беззлобно ухмыляясь, посочувствовали: - Что, не помог?
- Смотри, вроде бы тощий, а тяжелый.
Володя же Самылин не стеснялся. Он, предварительно у дам (у левой и у
правой) прощенья попросив, извлек свирель из закромов вельветовых и стал,
под визг девиц, и хлопать успевавших, и разбирать вслух буквы непривычные,
писать парной струей на пыльном тротуаре.
- Жа... нис..
Ой, мама!
- Жоп... лин...
ВЕЧЕР
Что ж, дискотека удалась.
Кузнец сиял, светился и даже пах шампунем "Яблоневый цвет" и туалетною
водой "О'Жен". Ему пожала руку дама телевизионная.
- Не ожидала, скажу вам честно, такого профессионализма не ожидала, ну,
хоть сейчас записывай, - фантастика, а девушка, помощник-ассистент, соседка,
даже осталась на второе отделение.
Осталась полномочным представителем Фортуны, удачи, дома разумных,
деловитых граждан посещающей не в расслабляющем как разум, так и чувства,
костюме неприличного фасона, а в строгом синем с пуговками медными, зовущем
к собранности, самоограниченности и самоусовершенствованию.
- Будь готов!
- Всегда пожалуйста!
Осталась. Украсила танцульки Валера Додд.
Во-первых, Кира попросила, а, во-вторых, идти девице, в общем,
оказалось некуда. Спешить, бежать и даже ехать.
- Об этом вся Культура говорит.
- Давно?
- Да, уж недели две, наверное.
Конечно, можно было бы и в "Льдинку" закатиться и весело отпраздновать
событье историческое. Раз вся Культура ее замуж выдает, грех не отметить это
дело. Девичник полагается невесте, ну, а затем мальчишник, дабы впоследствии
не горевать о том, что упустила вот, когда могла. Но на винте пройти по залу
и на колени плюхнуться, пусть рот разинет Иванов какой-нибудь, не поздно
никогда. Лишь бы напитки по фужерам разливали и без, и с пузырьками.
Но если... Хотя, какие могут быть сомненья...
- И что же?
- Ничего, он женится, а мать на скорой в областную увезли.
Тогда есть вариант другой. Пусть не на первом, на втором, на третьем,
не завтра, ну, так послезавтра все же автобусе за три с полтиной туда уехать
и взять. Взять напоследок эти глазища синие, ресницы золотистые, ну, а
оставшееся, ради Бога, берите, пользуйтесь, я ведь не жадная. - Привет,
Алешка! Не горюй!
Или вообще не надо ничего, ведь понимала, разве нет, еще тогда, когда
обветренные губы милого царапали лицо под фонарями ледяными, это конец. И
продолженья ждать не надо. А дивные слова, объятья, руки? Были, и все.
Приятное воспоминание, не больше.
А если чувствам вопреки во что-то верила, надеялась и снам значенье
придавала, приметы собирала глупые, так ха- ха-ха. Чудес на свете не бывает.
Есть, ты же сдавать ходила биологию, ты вспомни, гады. Подонки просто и
гнусные подонки.
- Вы знаете, Валера, я, когда утром в девять заезжала на студию с
Курбатовым, да-да, имела для вас немаловажный разговор, - докладывала Кира,
в кисельных сумерках дворами неопрятными весенними, вдоль гаражей, песочниц
и заборов путь держа, к общагам приближаясь горного.
Ах, сердце застучало, заволновалось неразумное. Неужто?
- Он приглашенье показал мне на ленинградский семинар редакторов и
режиссеров программ для молодежи. И только-то? Не всей заначкой поделился,
Кира Венедиктовна, и мне оставил кое-что, дрянь сальная и потная. - Неделя с
третьего июня в Петергофе. Ну я, конечно, отказалась, кому и как Андрея я
сейчас оставлю? А он тогда сказал, что вас пошлет и сам, возможно, совместит
приятное с полезным.
- Так и сказал?
- Ну, да.
Ублюдки хитрые и очень хитрые, не знающие только, как же лучше, так
сразу проглотить или сначала удавить для верности. Идут, шагают стройными
рядами, а между ними мелькнет вдруг, попадется смешной лопух с ресницами
длиннющими наивными, как лучики у солнца детского. А жизнь? Не в том ли ее
дурацкий смысл, чтобы козлов, мерзавцев и скотов дурачить каждый день,
обманывать и изводить, а этих вот, смешных кулем, доверчивых, нелепых
простаков прощать. Смотреть, смотреть в глаза повинные и за шершавый нос,
ам, укусить.
- Валерка, больно. Ты совсем с ума сошла?
- Ага.
Такое утешенье сумасбродное, полушальное, полублаженное, принес ей
вечер, чему способствовал, похоже, бокал шампанского, "ну, за удачу", что
был осушен под строгими пиджачными бортами членов политбюро ЦК, взиравших
пусть сурово, но покровительственно, по-отечески, на всю эту антрактную
возню, устроенную дискотечниками в специально отданном сегодня им для
совещаний, переодеваний и закулисной суеты общажном красном уголке. И
огоньки, конечно, огоньки, гипнотизировавшие, жучки тропические, самоеды
сбесившиеся, спятившие окончательно от ритма экваториальной церемонии
заглатывания зеленым желтого, а желтым красного.
- Вас можно пригласить?
- Меня? Я на работе не танцую.
- А после?
- После будет видно, - и улыбнулась, значит можно клинья еще
позабивать. Сложиться может. Может, может, может. Срастись, как все сегодня,
словно по заказу, у Толи Громова. В отсутствии Потомка и Госстраха из
принеси-подай произведенного вдруг махом (с пренебреженьем полным к канители
сложной слияния и рассыпанья звезд на множащихся линиях просветов) в
распорядители, парадоустроители, дворецкие с правами комиссаров ВЧК. По залу
центнер розовый перемещая, он успевал и тут слюной побрызгать, и там белков
эмалью поиграть, здесь чью-то маму приласкать, там папиросы изжевать
мундштук картонный. В общем, моментом пользовался, был жаден, груб, и сзади
заходил, и спереди, спешил, словно предчувствовал, недолго будет барабанить
тапер по клавишам, а повторенья можно и не дождаться вовсе.
И в самом деле, интуиция широкогузого двуногого, присущая животным
способность брюхом ощущать, воспринимать и делать выводы, не подвела Толяна
Громова. Удача сунет ему кукиш в пятак уже сегодня. Изгадит, смажет концовку
праздника внеплановый ущерб имуществу казенному. Госстрах вернется,
притопает к разбору самому полетов и учинит ему допрос, как главному
виновнику, козлу, не в свои сани севшему:
- Я тебя выведу, мешок, на воду чистую, ты мне все скажешь, - будет
дышать в моргающие плошки Ваня парами неразбавленного, пугая так:
- Ты, сука, знаешь, для примера, где я был сейчас? Тебе сказать, блин,
кто мне руку пожимал? Потомок, Игорь Ким, не пара, нет, расхристанному
Заксу, под вечер завтра явится беззвучно, тихо, мирно войдет, кивнет тому,
другому, как человек за сайкой выбегавший в ботиночках на босу ногу, своим
ключом дверь ванькину тристадвадцатую откроет, с кровати сдернет по-хозяйски
бухого, красноглазого Госстраха, даст устояться, укрепиться чурбану, ну, а
затем ногой залепит в пах бедняге, а кулаком холодным отверзнет хляби
носовые.
Такие вот причуды вещества астрального. Просыпалось, Бог знает от чего,
на голову ничтожнейшего толстяка, раз - эполетов распушились бороды, оп -
аксельбантов заплелись усы, чу - золотом оброс околыш. Красота. А у старлея
невезучего т. Макунько последние пятиконечные чуть было с плеч не сдуло,
малюсенькие, махонькие, и те едва не сжались до черных меточек сиротских от
инструмента грубого сапожного.
Увы, попутал бес сотрудников отдела номер ...ять из Управленья
областного. Один, Виктор-железный-Макунько, ладони возложив на копчик,
прямой и строгий, прохаживался, наблюдая, как жаркими словами
чистосердечного признания бумажку делает бесценной, склонившийся над
приставным столом Ванюша Закс. А два других А...ский и Бл...ов, буквально
двери в двери, наискосок по коридору, нельзя, нет, невозможно было услышать
через панели деревянные и кладку многослойную шуршанье шарика, и уж подавно,
в отсутствии мельчайшей щелки, дырки, трещинки победный запах "Шипра"
уловить, и тем не менее, однако, сидели друг напротив друга и ухмылялись,
отвратительно, не по- товарищески, гадко.
Их вызвал первыми к себе с докладом полковник П..т..иков. Виктора же
Макунько последним. Всего лишь неделек парочку, другую, отсутствовал, на
водах находился невидимого фронта и тыла генерал, спецрейсом возвратился, на
службу с поля летного приехал, и надо же, такой на вверенном ему участке
детский сад нашел, такое лето пионерское в разгаре, что хоть сейчас всю
троицу под трибунал.
То есть, конечно, вина А...скова и Бл...ова при всех неоспоримых
достиженьях очевидна, непростительна, но глупость и, главное, ретивость
молодого Макунько просто уму непостижима.
Да, Прохор сделал свое дело. Тот, на кого надежды возлагались, не
подвел, то есть подвел... вернее... в общем... - Ну, тут заранее соломку не
подстелишь, никто не знает, где объект сорвется, но вы-то почему в
известность, пускай постфактум, но не поставили курирующего? Он что, второе
дело, параллельное открыл?
Открыл, завел, увы, и даже двигаясь путем кривым, неверным, ложным
изначально, однако, вышел, вопреки всему, на человека, подстроившего,
организовавшего незабываемое чудо, явление очей, бельм превращенье гипсовых
пустых в живой искрой флуоресцентной, хулиганской, играющие глазки.
На Игоря, дружины комсомольской командира, Кима, имен, наверное, еще
пяток различной звучности имевшего, помимо собственного. Но, если Проша -
милое христианское, он получил зубастой подписи построив частокол под
обязательством скрывать от окружающих цель своей жизни и тайный смысл
деяний, помимо своей воли, так сказать, как штамп на фотографию чернилами
какие были. То множество других, степных, шаманских, варварских, буквально
выпросил, сам заработал, заслужил дурной привычкой рассуждать (вес лишний
взяв, соотношенье жидкой и твердой фракций не рассчитав корректно) о том,
куда восходит, упрется линия, ветвь древа генеалогического, коль от сучка к
сучку из млеющего в развитом социализме Южносибирска до утопающего в
благоухании чучхе Пхеньяна зеленым, полужидким, волосатым доползти.
- И кто ты ему будешь, Ким?
- Племянником, родным племянником, не веришь, что ли?
Ага, отсюда и нелюбимые им - Родственник, Потомок, и то, что нравилось,
ласкало слух, лишенное неблагозвучного Ченгиза, короткое и уважительное,
Хан.
Так вот, именно ему, Игорю Эдуардовичу и было предложено сына приемного
Сергея Константиновича Шевелева, писателя, правдоискателя, сибирской
всемирной знаменитости мучителя, болвана и шалопая Вадика дожать. И он с
заданьем справился отменно.
Да, уже трижды только за две последние недели, вместо того, чтобы
французкого интервьюера деньги не считая, кликушествовать, бородой шурша о
дырочки шумовки - трубки телефонной, прославленный творец романов, пьес,
повестей, рассказов, смирив мужицкую гордыню, свиданья добивался со
следователем, обыкновенным капитаном А...ским. А тот его не принимал, ждал
распоряжений и ЦУ, был занят, в общем.
При всем при том, что времена иные знавать случалось Шевелеву. Борису
Тимофеевичу "уважаемому" писал размашистые дарственные на титульных листах.
Ну, и его не забывал Владыко, товарищ первый секретарь, чему свидетельством
красивый орден многоугольный "Дружбы Народов" к пятидесятилетию прозаика.
Собственно, и теперь помнил, и операцию санкционировал, одобрил в надежде,
что удастся возвратить народу его гордость, из цепких лап врагов, пока не
поздно, вырвать самобытнейший талан...
