Сергей Солоух. Клуб одиноких сердец унтера Пришибеева
страница №2
...ейся, хлеставшей, бившей.О, честное слово, он хотел удалиться, выйти, бежать, исчезнуть, но
вместо этого, Бог знает почему, мочалку, мыло, полотенце на облупившуюся
рыжую скамейку положил и молнию немецкой олимпийки стал разводить замочком
синим. Паршивка же, срам прикрывать не думая совсем, лишь фыркнула, откинула
со лба дурную прядь, из пены водопада вынырнула и, глядя педагогу в очи,
негромко, но уверенно, шутить не собираясь явно, пообещала:
- Я так сейчас орать начну, Андреич, так заблажаю, что слышно будет
даже в Южке.
Вот так.
Глаза закрывать и смеяться, да, да, нелепым, неуместным образом комочек
горловой выталкивать на волю,ее заставил человек, лишенный бицепсов свирепых
и образцово-показательной брюшины, совсем неопытный парнишка-книгочей.
- Ты чего, что-то не так?
- Нет, ты молодец, молодец, Алешенька.
Через неделю пришло время забирать Стасю и они поехали вместе, все на
том же "Урале", зеленом лягушонке. Валера в люльке, а Леша на скрипучей,
неласковой беседке, да и то лишь благодаря исключительной работе на сжатие,
кручение и разрыв резинового, в живот ему с остервенением необъяснимым всю
дорогу отчаянно и злобно целившего черного кольца.
И вновь не повезло серьезной, целеустремленной, хорошей девочке
(библиотекарем решившей стать) Анастасии. Не доехал Алексей до больницы.
- Эй, ты, - лихач рыжеволосый прокричал, у старого вокзала тормозя,
осаживая вдруг свой трехколесный вездеход, - никак твоя электричка.
Короче, не увидела, в глаза не заглянула, и ныне в растерянности
совершенной пребывает, после того, как два семестра, борясь с чудовищной
зевотой, не сыну, а мамаше смотрела честно в рот. Доценту Ермаковой Галине
Александровне.
А, может быть, и наоборот, кто знает, в приятном состоянии, что
характеризует превращение невинной толики таежного высокомерия в
непреходящее и всеобъемлющее чувство превосходства над публикой нелепой
городской. Ну и ладно.
Итак, зеленая пыльная электричка уже ждала Алешу на перроне, без
всякого стеснения, цинично, приглашая из тамбура зловонного прощальный
кинуть взгляд на девочку Валеру, которая бежать во след стучать начавшим
буферам, конечно же, не пожелала, зато успела нахально и бесстыдно
подмигнуть.
Адью.
Гуд бай.
И тут, как будто бы, сама собой напрашивается точка. Двадцать шестого
августа Валера вернулась в Южносибирск, в привычный круг знакомых рож и
глаз, в тот самый, где представление о ней, как о любительнице игр опасных и
ощущений острых давно уже сложилось, бытовало и после неприглядного
скандала, оргвыводы имевшего известные, определенно, не подлежало
пересмотру.
Значит так, двадцать шестого августа она вернулась, а третьего уже,
представьте, сентября, ее, шалунью, захмелевшую слегка на именинах
развеселых подруги милой Иры, не то галантно проводить пытались, не то во
двор глухой нечаянно завести два наглых лося белоглазых, братишки Ивановы, в
ту пору, впрочем, еще не смевшие персты ломать и длани тонкие крутить
прекрасным дамам, во тьму несоглашавшимся идти походкой легкой. Первые,
заметить следует, в сибирском нашем далеке обладатели незабвенных
полуботинок "Саламандер" на каучуковом ходу.
Но ничего им не обломилось. Ни старшему, гладколицему и очень простому,
еще месяца два Валере досаждавшему ночными телефонными звонками, ни
угреватому уроду младшему, желтозубому дегенерату, однажды подловить ее
сумевшему в нелепом месте на Гагарина, где часовая мастерская соседствовала
с женской консультацией.
Да, кое-кто обманулся той осенью, не только парочка жлобов, но и
субчики потоньше, понаблюдательнее, и те поверить не в силах оказались в
возможность внезапной перемены характера девицы такой общительной,
невероятно бойкой, и от того не одному обиженному чудилось, что смесью
жуткой гнева и презрения волокна миокарда, напитав столь многих праведных
сердец, плутовка Лера решила просто осмотрительнее стать, иначе говоря,
подлей, хитрей и вероломней.
На самом деле, девочка Валера изменилась весьма своеобразно. Некоторый
прилив доселе ей не свойственной совсем мечтательности, она таким ехидством
замаскировала, такой насмешливостью скрыла, какую, право, не будь она
милашкой красногубой, умевшей брючки синие "Монтана" эффектно в сапожки на
шпильке итальянской заправлять, ей не простил бы, нет, никто и никогда.
Раз в десять дней примерно, случалось даже чаще, из ящика почтового
вместе с "Южбассом", унылым, желтым, неприглядным, (несвежим, в общем, еще
до подписания в печать) Валера извлекала конверт с квадратиком условной
марки, гашеной суровым дегтем черным томского почтового штемпеля.
(Невероятное явление само по себе, между прочим, ибо до той поры лишь
домоуправление состояло в переписке с жильцами из номера второго по Кирова,
17а. Тов.Додда имел обыкновение мордатый пергидрольный аноним ежеквартально
бумажкой бесстыдно озаглавленной "перерасчет" уведомлять о своих вечных и
прискорбных неладах с арифметикой.) Итак, конвертов белых пермской фабрики
"Госзнак" с ландшафтами цветными любимой родины знавать еще не приходилось
стальному ящику с тремя отверстиями круглыми и надписью фабричной "Для писем
и газет".
Cтеснительный отличник, улыбчивый молчун, биофизик вдумчивый, Алеша
Ермаков, он оказался однолюбом.
Послания его, как и речи, и это очень нравилось спортсменке бывшей,
пространностью особой, многословием не отличались, и тем не менее, именно
они питали, постоянным делали ощущение чего-то славного, смешного,
необычного, то чувство, которое Валере случалось всякий раз переживать,
когда она из коридора светлого беззвучно проникала во мрак таинственно
подсвеченной лаборатории химической.
Почти всегда это были открытки, но не цветы, не зайчики, не флаги
красные над башнями кремлевскими, нечто (впоследствии он рассказывал, как
заходил в старинный книжный магазин на улице горбатой и, повинуясь импульсу
случайному, уж не Валерой ли за сотни километров к проказам побуждаемый?,
покупал чудеса, не предназначенные вовсе для пересылки почтой). "
Влюбленные. Песчаник. Индия.YII-Х вв." из коллекции Государственного
Эрмитажа или " Питер Клас. Завтрак с ветчиной. 1647 г." из того же собрания.
Ну, а слова:" Вчера решил, что ты вдруг взяла и приехала. Шел из
универа, смотрю, девчонка впереди, сапоги, шубка твоя заячья и, представь
себе, берет. Вот так да, думаю, Лера здесь и в берете, точно, чудеса. Не
удержался, догнал, дурачина. Экое разочарование." украшали обратную сторону
парадного портрета поясного героя-космонавта номер три, Андриана Николаева.
Короче, напрашивалась точка, знак пунктуации ехидно норовил испортить
фразу, пытался перебить красавицу на полуслове, но нет, не вышло, перо
сломалось, слава Богу, сомкнулись капиляры, чернила высохли.
Привет.
Итак, в сочельник католический, прилежно четверть завершив, сумев
искусно отвертеться, обычных кривотолков, впрочем, дурную кашу заварив, от
дюжины разнообразных предложений вино и хлеб за трапезой полночной
разделить, тридцатого декабря Валера Додд в "Икарусе", автобусе венгерском
красном пять долгих, тело изнуряющих часов в дороге провела, дабы с любимым
православный праздник чистый встретить и в богомерзкую коляду со страстью
юною и пылом обратить.
Полторы недели, все десять дней каникул Валера провела в городе,
основанном по просьбе племени таежного и дикого в недолгое, но
приснопамятное царствование Бориса Годунова, однако, подышать озоном
вдохновляющим, морозным воздухом Университетской рощи минуты не нашла, часок
не выкроила для прогулки по лагерному саду. Напрасно затейник-массовик
какой-то полотнищами алыми "Лыжня здоровья зовет", "На старты, томичи"
проспекты украшал, растягивал на проволоке между фасадами резными, все
время, отведенное судьбой, часов отлучек кратких, сессионных Леши в расчет
не принимая, герои наши дома просидели.
Сей оборот устойчивый речи, конечно же, в контексте истории любовной
предполагает многообразие известное взаимных поз и положений, не
ограниченное вовсе спартанским ригоризмом комбинации обычной наробразовской
- плечи развернуты, живот подтянут, ноги расслаблены.
Да, дни незаметно переходили в ночи, незавершавшиеся вовсе с лучами
первыми, ленивыми и сонными январского светила, однако, как ни странно,
отсутсвие чувства меры, вопреки тому, о чем с трагичным предыханием
предупреждали Леру авторы столь назидательных рацей из книги "Для вас,
девочки", не обернулось болью и запоздалым разочарованием, наоборот, зима та
школьная весной, пожалуй, раньше времени сменилась, подкрасила до срока
лазурью славной Южносибирский дымный небосвод, возможно, от того как раз,
что девочка Валера решила уже в уединении своем лукавом мечту отличника с
глазами майской синевы: - Ты должна просто приехать летом и поступить в
универ, - не просто разделить, нет, сделать явью. Итак, в июле он вновь ее
встречал у образцового свинарника, сплошным стеклом немытых стекол
влюбленным подмигнуть определенно наровившего, но не способного, увы,
автовокзала.
- Ну,что?
- Как видишь.
Ну, все, сомневаться после такого взгляда кроткого, конечно, не
приходится, Валере предоставлена была сейчас же возможность наконец-то
оценить дремучий бурелом бескрайних зарослей, скрывавших от совершавших
променад по главному проспекту города, центральный портик четырехколонный
некогда единственного императорского высшего учебного заведения на землях
русским Богом забытых за Уралом.
О, да.
Но, нет, Алеша устоял, соблазну не поддался, намек подруги, пораженной
июльским буйством хлорофилла, с улыбкой славной пропустил мимо ушей, не
захотел тотчас же заблудиться, потеряться (ненадолго) в волшебных дебрях
академической чащобы. Нет, нет, рукою твердой и заботливой наш кавалер,
иронии судьбы не ведая, увы, на биофак отвел Валеру и заявление на имя
ректора с завидной легкостью продиктовал.
Тут бы продолжить, чудному благодушью Провидения радуясь, на первом
устном ей, конечо же, вопрос ехиднейший достался - "Тип круглые черви. Общая
характеристика. Внешнее строение. Мускулатура, питание, дыхание, регенерация
и размножение", забавно было бы, однако, на узкой экономной полосочке
бумажной копиркой полужирной размазанные буквы внезапно в скучнейшую
сложились пару неполных предложений: "Ч.Дарвин о происхождении человека от
животных. Ф.Энгельс о роли труда в превращении древних обезьян в человека".
Ответила.
Вообще, заметим, марку скромную, неброскую своей седьмой обычной,
соседством лишь с трамвайной линией, да неухоженным и пыльным Кузнецким
трактом известной только школы, сумела поддержать. То есть, ни одного
экзамена не завалила, не срезалась, три раза выходила из тленом сладким
пахнущих аудиторий, почти что сотню лет уже служивших и столом, и домом
бесчисленным семействам носатых и хвостатых, с оценкой в пору ту название
носившей приятное для слуха, а именно, международная. Впрочем, нет, третьего
трояка пришлось ждать почти сутки, последним было сочинение.
Неплохо, безусловно, для спортсменки, особы аморальной, из средней
школы изгнанной однажды с позором, как мы помним. Укор припадочным
ревнителям, радетелям нравственности, определенно так, но вовсе не указа,
увы, комиссии, лишь баллы скрупулезно призванной считать, в уме держа
десятка следующего цифру и больше ничего. Да, необыкновенно Валериной
фамилии не нашлось места в списке зачисленных в том году на
биолого-почвенный факультет Томского государственного университета имени
большевика, традиции обычной вопреки ни псевдонимом вкрадчивым литературным,
ни кличкой звонкою подпольной не пожелавшего разнообразить унылый лексикон
отрядов лекторов грядущих.
Но слез не было, объятия имели место, поцелуи и разнообразные весьма
телодвижения, самодостаточные, вроде бы, и тем не менее перемежавшиеся
разговорами о подыскании места лаборантки и поступлении на подготовительные
курсы, как это ни смешно, девятимесячные. В момент неверный, эмоциональный,
слова, что шепотом горячим сорвались с губ, с делом, тем не менее (еще один
упрек морали стражам несгибаемым) не разошлись, на курсы Лера поступила,
первого сентября отнесла заявление, а восьмого октября, казну пополнив
университетскую заранее внесенной платой за подготовки полный цикл, была
зачислена. Путь в лаборантки длиннее оказался, привыкший с легкостью
необычайной к полудню пробуждаться организм из-под простынки белой в семь
ноль-ноль в мир, всем ветрам открытый, вытолкнуть внезапно сил не было,
конечно, очень долго, ну, а когда они нашлись, и волю девичью в кулак все ж
удалось собрать, увы, все кафедры и даже деканат, как ни печально, биофака,
укомплектованы вдруг оказались техническим разнообразным персоналом, и
глазки напрасно силясь отвести от Леры, лапушки такой, чины от мала до
велика, желаньям явно вопреки, руками разводили с сожаленьем.
И тем не менее, за время все же небольшое для наполнения печальной
влагой озорных, шкодливых даже глаз определенно недостаточное, в стенах
креста ее некогда (с осени восемьсот восемьдесят пятого) осенявшего лишенной
альма матер нашлось и Лере место за клавишами черными красавицы чугунной с
названием о пищеблоке монастырском мысли навевающим "Ятрань". В здоровый
коллектив Валеру приняли доценты и профессора и не какой-нибудь там
лженаучной волновой, нет, квантовой, диалектической теории поля.
Короче, как будто бы зажили.
Да, вроде бы наладилось все к концу октября, сложилось, закрутилось и
даль открылась светлая и перспектива чудная, не то брег морской лазурный, не
то волшебная долина, и кто, кто мог ( Создателя всеведающего в расчет,
конечно же, не принимая) подумать, в прекрасный этот миг, вообразить, что
нарисуется вот-вот на горизонте дивном, ясном, не пароход с трубой, не домик
с черепичной крышей, а энергичная и злобная фигура, суровой, непреклонной,
дочери героя внутреннего фронта, полковника Александра Васильевича
Воронихина.
Ать-два.
Хм, кстати, очень может быть, что именно под сенью оказавшись, в тени
сего плечистого мужчины, история наша о чувствах чистых, детских,
мистических, загадочным каким-то образом и обрела характер коридорный.
Движения ритмический рисунок в пространстве замкнутом между сойтись во что
бы то ни стало стремящимися стенами и парочкой дверей нрава
непредсказуемого. Ну, первую забыть, конечно, невозможно, времен заветных,
из цельной древесины, эмалью белой крашенную школьную. Вторая, час которой
только, только пробил, похуже качеством, из материала стоящего только рама,
все остальное - древесностружечная ерунда поры махрового волюнтаризма,
покрыта в два слоя охрой половой.
Итак, прошу вас, вот она, ведущая в квартиру с окнами на Усова и
Косырева.
А, впрочем, нет, начать придется с предмета совсем уже истеричного,
припадочного, право, а именно, с приятного салатного оттенка аппарата,
произведенного над речкой Даугавой в цехах завода под названием ВЭФ. Это он
в один осенний вечер капризной трелью возвестил Надежде Александровне
Бойцовой, в девичестве, конечно, Воронихиной, что баритон мальчишеский Алеши
Ермакова сегодня приятным образом соединится с видеорядом неизменным
программы "Время".
Он бодро начал обычно вялый телефонный монолог племянника любимого
недельный о том, как он живет и учится, как наблюдает неусыпно за
однокомнатной квартирой своей двоюродной сестры Марины, в Германии, в
немецком городе старинном Лейпциге за капитаном службы связи дни коротающей,
все гладко шло, поскольку наш герой в своей, лишенной стекол будке
таксофонной мог видеть только пацанов, пузырь гонявших на газоне жухлом
большого стадиона детского "Мотор", а тетю Надю, от нетерпения, избытка
лукавства и возбуждения, лопатки даже отлепившую от клейкой спинки под
кожанное финнами сработанного кресла, не мог никак.
- Ну, вот, - закончил, слава Богу.
- Ну, а теперь ты поделись со мной, голубчик, - сказала тетка, нет,
пропела сладко, - что это там за дева у тебя на днях белье развешивала на
балконе?
Нет, он не побледнел, не умер. Он смутился. То есть не мог решить
мгновенно, сразу, какую степень откровенности пришла пора себе позволить.
Смешно? Увы, намеками, улыбочками старая плутовка такой сумбур приятный
в голове парнишки, привыкшего к солдатской грубости и беспардонности,
произвести сумела, что он ее заочно, если не в тайные сообщники успел
зачислить, то уж в разряд особ, готовых добродушным попустительством себе и
окружающим печаль земного бытия немного скрасить определенно.
- Алеша, ты чего примолк? - веселым голосом мерзавка приободрила
жертву.
- Нет, нет, - заторопился он, - это знакомая одна, землячка из общаги
приходила, - сказал, инстинкту, привычке с великой осторожностью делиться
сокровенным, не пожелав благоразумно идти наперекор, - там постирать, вы
сами знаете, наверное, проблема целая.
- Ну, ну, - довольно лаконично поощрила тетка отменную находчивость
племянника, и, щурясь, жмурясь, промурлыкала вдобавок:
- Твое, надеюсь, тоже простирнула?
- Конечно.
Какая радость, не плевок в лицо, не обморок, смешок веселый, да и
только. И тем не менее, не поделился, вновь при себе оставил, проглотил.
Взбежал по лестнице, поцеловал, увлек на ковриком облагороженную старую
тахту:
- Сумасшедший... ты чем... ты чем... на улице... там... занимался?
А ничем, монетки колесиком зубчатым легонько по железке будки стукал и
улыбался, как последний идиот. Но, впрочем, дурак дураком, и все же, даже в
невероятное уверовав, черт знает что вообразив, он не утратил ощущения
физической несовместимости своей семьи, холодных ребер нерушимой решетки
кристаллической и этой девочки, Валеры, частички яркой и счастливой, как
шарик детский в самом центре пособия наглядного - строение молекулы. Какой
лапши он тетке навертел, фуфла какого ей подкинул, не сплоховал, ну, а за
веру, за тот холодный и сухой осенний вечер, когда внезапно показалось -
пронесет, все обойдется, два чуждых мира могут сосуществовать, не
контактируя друг с другом, да кто ж его посмеет осудить? Никто.
Ругнуть имеет право, может быть, лишь Кобзев, капитан-гвардеец, хозяин
той, ничем не примечательной, нелепой охрой крашеной двери, в замок которой
всего лишь десять дней спустя, вставляя по обыкновению ключ, наш Алексей
едва не угодил предметом колющим, железкой, куда?, да прямо тетке в глаз, в
зрачок, холодный и змеиный, на миг лишь самообладанье потерявшей Надежды
Александровны. Определенно, Кобзев, злыдень, (второй, не пара, на время
лишь, в стране далекой, плодами, шмотками обильной нервы успокоить) муж
Лешиной сестры двоюродной Марины, на нечто схожее и рассчитывал, такую
ситуацию как раз в воображении, должно быть, и рисовал, когда лечил похмелье
предотъездного мальчишника, на нестандартной высоте, на уровне багровой
переносицы своей, врезая в дверь блестящее изделие п/я 1642.
Но, нет, увы, подвел его товарищ:
- Ах, Леша, это ты, как напугал меня, - пролепетала тетка, успев
каким-то чудом только увернуться, от столкновенья неприятнейшего уберечь в
миг округлившееся буркало.
Какая встреча, вот так да, какой представился прекрасный случай с
прекрасной непосредственностью выпалить:
- А ты что тут делаешь, крыса старая, пока хозяев нету дома?
Меж тем, не вовремя явившийся студент молчал. Лишь желвачок перекатился
раз, другой под кожей розовой и детской. Но улизнуть тихонько не успевшей
тетке досадная наредкость смена освещения мешала видеть мелкие детали. -
А... а я вот за Маринкиным дипломом заскочила, - с испугом справилась,
однако, очень быстро Надежда Александровна и показала сумочку, как видно,
содержавшую разводами червончиков, узорами полсотенных билетов в солидную
бумагу превращенный документ, - Решила вот девчонка немного подработать в
гарнизонной школе. - Угу, - он опустил глаза, посторонился и выпустил ее на
волю.
- Ну, побежала, обед кончается, - уже совсем уверенным, веселым голосом
врать продолжала тетка. Взъерошила племянничку затылок влажной дланью,
пролет ступенек серых отсчитала, и в абсолютной безопасности уже сочла
уместным на прощанье пожурить:
- Да, мать вчера звонила, Алексей, ты что же ей совсем не пишешь? А?
Не пишешь, не звонишь. Забыл? А мама, мамочка, она помнит о тебе, с
сестренкой связь регулярную поддерживает и не на шутку встревожилась, узнав,
какие трудности в общагах нынешних со стиркой.
Впрочем, после непрошенного визита тетки и Леша это понял:
- Валера, мы на днях переезжаем.
- А что такое, мне здесь нравится.
- И мне, но, в общем, у тети Нади и Марины внезапно изменились планы.
- Да, и куда?
- Еще не знаю.
Наивный, он полагал, недели две еще в запасе есть, дней десять, может
быть, пока закончится рекогносцировка, резервы развернутся, подтянутся тылы.
Четыре дня ему Создатель отпустил, даже три, воскресным ранним утром
Алешу заставили открыть глаза в молочной синеве рассвета щелчки, два
металлических предмета соприкасались деликатно, шептались, звякали с
приязнью очевидной, и тем не менее, поладить не могли. Обрубок жирной
стрелки будильника "Наири" угрюмо упирался в фигурную семерку. Источник
звука был в прихожей.
Ах, Кобзев, капитан, знакомый с телеграфным кодом Морзе, мужчина,
выбравший для никудышной, дешовой охрой крашенной двери изделие повышенной
секретности п/я 1642. Эксцентрик, механизм, с характером собаки преданной,
до самого упора повернутый рукою Алеши изнутри, любезно щелкал, но не
поддавался родному папе, ключу снаружи вставленному тихо.
- Ну, что там, Надя? - вопрос негромкий прозвучал с той стороны, и у
босого юноши, стоявшего по эту, за вдохом выдох не последовал.
- Ты знаешь, кажется опять перепутала ключи. Брала дубликат от
Сашкиного кабинета позавчера, ну, и в который раз, похоже, его себе
оставила, а Саше, конечно, сунула от этой чертовой квартиры.
- Что теперь? - нет, нет, шипенье это гнусное ни с чем не спутаешь, за
хлипкой древесностружечной панелью в каком-то полуметре от него стоит и
взглядом испепеляет тетку животное с глазами бледно-голубыми.
- Не кипятись, Галина, сейчас позвоним Саше снизу, тут автомат
буквально за углом, он через двадцать минут привезет свой.
Ну, и за этим вслед смешок, тот самый, что Леша Ермаков, пацан,
мальчишка, так искренно, так долго за признак доброты душевной принимал:
- Ты не волнуйся, Галя, уж я-то знаю, раньше двенадцати в их возрасте
никто не просыпается.
- Кто это? -раздался шопот за спиной, горячий воздух ушную раковину
белую, мгновенной гормональной катастрофой обескровленную, согрел внезапно.
Точас же рука любимого (правая) уста любимой запечатала, а левая без
промедления для ласки нежной созданный животик перехватила поперек, и в
комнату беззвучно повлекла.
- Лера, - произнесли сухие губы, так чудно целовать умевшие, - через
две минуты нас не должно быть здесь. - Да кто же это там?
- Мать.
Три ночи подряд они спали у Леры на кафедре в жарком и неудобном,
стеганом спальном мешке, который извлекался под перезвоны связки
карабинчиков из чрева абалакова, заслуженного ветерана, еще недавно так
смешившего милашку-лаборантку соседством с парой ржавых, видавших виды
триконей в шкафу под полками с программами, отчетами, горой разнообразных
бланков и кипой чистой, стандартными листами нарезанной оберточной бумаги.
На занятия Алеша не ходил, из столовой он направлялся прямо в
библиотеку, там пялился минут пятнадцать, двадцать на сортирные изыски
работы художника Басырова и утомленный акварельной рябью цветов, зеленого и
желтого, в конце концов безвольно припадал щекой, ложился на издательством
"Наука" размноженное произведение искусства и засыпал.
В среду сон бедняги был особенно сладок, именно в этот день из
путешествия, почти что трехнедельного, к отрогам невысоких, но живописных
алтайских гор вернуться должен был приятель Ермакова, одногруппник бывший, а
ныне студент училища художественного Сережа Востряков, хозяин пятикомнатных
апартаментов, особняка в купеческом исконном стиле, хоромов деревянных
двухэтажных на каменном метровом столетней давности подклетье. Профессор
Вострякова, орнитолог, мать рериха таежного, от сибирских грачей и воробьев
уехала на юг малороссийский, остаток жизни посвятить крикливым чайкам,
забрав с собою сына старшего, биолога, дочь младшую, школьницу, а среднему
оставив семейную обитель, за резными ставнями которой, под крышей с
петушками и надеялся от жизненных невзгод укрыться ноябрьским морозным
вечером и наш Алеша.
Итак, он спал и видел, как скорый поезд везет Серегу - верного
товарища, спешит, гремит железом, посредством тока электрического просторы
ужимая и сокращая расстояния. И вот в этот момент чудесный, его, спящего и
беззащитного, чья-то цепкая рука вдруг ухватила за мочку уха, а, ухватив за
мякоть, принялась вращать, определенно намереваясь сей нежный и необходимый
хрящ от непутевой головы для жизни новой и самостоятельной скорее отделить.
Да, встреча мамы с сыном состоялась в культурной, интеллектуальной
атмосфере читальни университетской у полки с красными гроссбухами Большой
советской многотомной энциклопедии.
- Это та же самая? - спросили губы-ниточки после того, как насмотрелись
глазенки блеклые, бесцветные, на полное бессилье негодяя.
- Та, - коротким звуком горловым он подтвердил, что с ним сегодня можно
делать все, он будет нем, не пошевелится, не пикнет здесь, где несколько
десятков глаз мгновенно могут вскинуться от вороха бессмысленных бумаг на
дальний столик угловой.
- Ну, так вот, - продолжали бескровные, при этом не мешая сухим и белым
пальцам наслаждаться податливостью родной горячей плоти. - Если самое
позднее завтра вечером ты не приползешь на коленях домой, весь Томск, весь
университет будет знать и говорить об этой гнусной потаскухе.
- Понятно?
- Нятно.
- А теперь можешь продолжить занятия, - сказала тварь, прибольно
напоследок красивый нос отличника вминая в шершавую обложку журнала " Химия
и Жизнь".
На сей раз он готовился стоять насмерть, быть мужчиной, пасть, но не
сдаться. Убить в душе отца- филателиста, ценою бесконечных унижений
купившего, нет, вымолить сумевшего смешное право субботним вечером,
вооружившись лупой и пинцетом, в который раз счастливо убеждаться в
сохранности полнейшей, неизменной, чудесных зубчиков, всех до одного.
Он хотел, да, но Воронихина Галина вновь, как всегда, рассчетливей и
хитрей, проворней оказалась десятка Ермаковых. Каким уверенным движением она
с доски такую грозную на вид фигуру, вновь бунтовать надумавшего сына,
небрежно сбросила, смахнула, и девочку Валеру холодной пятерней с улыбкой
омерзительной погладила по голове. - Знаешь, - в тот вечер Леша сказал своей
единственной, когда в мансарде зимней Вострякова они сидели среди холстов и
гипсовых слепцов, румяные от скудости еды и тяжести напитка неразбавленного,
- тебе, наверное, придется уехать на какое-то время. На месяц, может быть,
до января.
- Ты ее боишься?
- Я... я ее ненавижу, - ресницы вздрогнули чудесные и нежные, мерцающие
в свете неверном уже оплывших белых свеч, - Я ее убью, убью гадину.
Вот так, молчал, молчал, скрывал, таился и вдруг заговорил, а Лера,
невероятно, чудовищно, но в этот момент ужасный вдруг засмеялась, нелепо,
глупо, тихо.
- Что с тобой? - спросил Алеша грубо.
- Это так, это так, мой хороший, я просто дура, дура и все тут. Ударь
меня, если хочешь.
Конечно, чутье не обмануло Валеру Додд. Дар несравненный женской
интуиции был заодно с дурацкой непосредственностью чувств оправдан временем
унылым, в отличии, увы, от самомнения мужского, решимости, что сочетается
обыкновенно с необычайным напряжением покровов кожных лицевых, брутальным,
барабанным, кинематографа, юпитеров и просветленной оптики достойным.
Да, все вышло совсем не так, как представлял себе студент-биолог, от
водки и обид насупившийся грозно. Тварь, гадина, мамаша Алексея Ермакова, с
раскроенной коробкой черепной на стол холодный паталогоанатома, конечно, не
легла. Напротив, сама, похоже, вознамерилась отправить сына, если и не
навсегда, то на годок, другой уж точно, в специальное учреждение лечебное.
Едва ли не каждую пятницу в восемь вечера он должен был встречать ее в
примерно убранной квартире, а утром в понедельник провожать на первый
Южносибирский автобус, сопровождать безропотно сквозь непрозрачную, морозом
в неправильной пропорции замешанную смесь сублимата и конденсата водного.
- И не вздумай снова дергаться, - говорила ему мама ласково в дверях
студеного шестичасового "Икаруса", - одно неверное движение, и ты в армии.
Именовалось сие мероприятие научными изысканиями в архивах Томской
парторганизации.
Впрочем, об этом Леша Лере почти ничего не писал. А слал он милой
письма, особенно первые несколько месяцев, очень и очень часто. В конверт
теперь он, правда, крайне редко вкладывал открытку, все эти полгода из
Томска Валера получала самые настоящие письма с зачином " Здравствуй,
Лерочка" и подписью "Волчонок Леша". Он стал на удивленье многословен и
оптимизмом поражал, настолько не сочетавшимся с тогдашним обликом и
состоянием студента, что лишь бумага в клетку и могла его терпеть, сносить
великодушно. Да, планы воссоединения в унылом далеке своем самые невероятные
строил Алеша Ермаков, из коих постепенно, отодвигая все другие в сторону,
все затмевая простотой и совершенством, волшебным и единственным стал
вырисовываться главный - перевод. Перевод из томской, таежной, семейством
Воронихиных схваченной глуши в украинскую вольную приазовскую степь, бегство
от собственной мамаши - доцента, кандидата исторических наук под крылышко
Елены Сергеевны Востряковой, профессора, доктора биологических.
" Все сбудется, все сбудется", - писал Алеша Лере, ну а пока, пока он
не мог ничего. Не в силах был даже вернуть кое-какие вещички, что, убегая от
фурии безумной, оставила Валера в квартире окнами на Усова и Косырева. Увы,
весь ее нехитрый (но, тем не менее, заметим, между прочим, эффектный)
гардероб Галина Александровна с животным упоением, восторгом, порезала
острейшим, для нужд кухонных лериных сыночком отлично заточенным ножом. Ну,
а что Валера? Плутовка, бестия, такая-сякая- этакая?
Валера разрывалась пополам. Та часть ее естества, кою принято
обыкновенно считать здоровым началом, кровь с молоком - игристый напиток,
определенно стремилась и звала забыть ресниц длиннющих, глаз синих свет
необычайный, и жить, ловить момент. Чем, собственно, со стороны казалось
многим, и занималась долгоногая шалунья с бессовестными губками. Однако, в
безупречном почти что теле, как с изумленьем убедилась порой недавней,
летней, сестра молочная Анастасия, вдруг странный обнаружился, для глаз
невидимый изъян, дефект, мешавший желез разнообразных буйство в беспечный
праздник ежечасный для четырех конечностей и копчика счастливо обратить.
Нечто, заставлявшее Валеру каждый день с волненьем удивительным, никак не
вяжущимся, право, с ее походкой, глазами наглыми и вызывающей усмешкой,
входить в подъезд и издали, сейчас же взгляд пристальный бросать на три
отверстия в почтовом ящике, три дырочки, зверюги три, три лапушки,
сестрички- невилички.
Такая беззаботная на вид, веселая не в меру, смешливая ни к месту
Валера Додд, да, оказалась подвержена типичной меланхолии, печали, грусти,
короче, склонность обнаружила девичьим грезам, романтическим мечтам значенье
придавать, ну, право же, несообразное, противоречащее, в общем, тому, что
именуют с оттенком удовлетворения в быту и на работе, здравым смыслом. Увы,
увы.
Но, впрочем, об этом знать, догадываться даже, не должен был никто.
Товарка, одноклассница, подруга, Малюта Ирка, в том числе. Ни под каким
предлогом, ни в коем случае. Да, кстати, девицы, после периода довольно
продолжительного обид взаимных и претензий, почти что годового отчуждения,
вновь были вместе, в чем убедиться мог любой, когда бы время и желание имел
по лестнице, каким-то вдохновенным конструктивистом-вуаяристом задуманной и
возведенной, взбежать на третий, любимый молодежью золотой, развратной и
веселой, этаж, кафе с названьем незабвенным "Льдинка".
Именно там и накрыли вчера, заставив текстолит площадки танцевальной
чирикать и пищать под водостойким полимером подошвы импортной, красавиц
наших три исключительных подонка - скотина Сима Швец-Царев и братья Ивановы,
Павлуха и Юрец.
- А-га-га!
- Ы-гы-гы!
Попались, курочки! Держитесь, телочки!
- Всем по полтинничку для разгона!
И что же вы думаете? После разгона, взлета и набора высоты, посадка,
черт возьми, опять не состоялась. В который уже раз, сотый, двухсотый,
тысяча первый, Валерия Николаевна Додд мерзавцев обломила. Всех ли троих
прокинула разом, одного ли Павла лупоглазого или, быть может, братишку его
гнилозубого только, сейчас не столь уж важно. Принципиально то, что больше
всех разволновался, Валеру вдруг не обнаружив в квартире для дебошей пьяных
специально словно созданной, хавире, с видом на излучину Томи, Малюты Ирки,
ни кто иной, как Сима Швец-Царев, не то жених, не то любовник хозяйки,
накушавшейся, кстати, в печальный вечер сей в лохмотья, в дым, вдрезину,
вдребадан. - Как? - икал он изумленно, чертоги Иркины шарами мокрыми
обозревая:
- Она же с вами поднималась?
- За нами, - братишки соглашались, любуясь Симиной зазнобой, что сидя
прямо на полу, непривлекательном наредкость, сопя, ругаясь жутко, в чулках и
в волосах забавно путаясь, стянуть пыталась непокорные, на ножках ее бедных
остаться навсегда решившие, похоже, в тепле ее коровьем, французской замши
туфельки с застежками из вороненого металла.
- Ну, е мое, - был безутешен Сима, чему порукой, безусловно, ямб
одностопный - классической трагедии размер. - Ну, елы-палы.
Смылась. Пока он возился с дверцей чумных "Жигулей", открывал,
закрывал, замочком клацал, эта хитрая краля, бестия, непостижимым образом
исчезла.
И в самом деле улизнула. Из положенья безнадежного как будто бы нашла
единственный возможный выход. В момент, когда в неприбранной передней
хозяйку на пол братаны сгружали, Валера с хладнокровием неподражаемым, оп,
проскочила роковой этаж, на третьем, белками в темноте сияя, дождалась
Симки-Командира, еще раз миновала прикрытую на сей раз дверь, сбежала вниз,
на улицу, неосвещенный двор преодолела махом, сквозь прутья давно заботливым
каким-то добряком прореженной ограды изящно просочилась и раз, два, три,
четыре, через десять, пятнадцать максимум минут уже, босыми пятками родимой
ванной ощущая кафель, пыталась щеткою зубной не в нос попасть, а в рот.
- Ща я ее привезу, ща я ее доставлю, - горячился тем временем Сима, но
нет, конечно же, пижон бежать по следу теплому не пожелал, влез в свой
рыдван недоделанный, стал разворачиваться, примял крыло о маленький чугунный
столбик исчезнувшего ограждения, рванул по Арочной, едва не въехал в
свежеотрытую траншею, еще раз развернулся (вписался аккуратно, аппарат не
повредив), но на Островского свой перекресток нелепо проскочил, на Кирова
вспугнул худую кошку неизвестной масти, минут, должно быть, пять не мог
сообразить, как въехать в Лерин двор, короче, марш- бросок победно завершил
не в том подъезде.
Тревожил полчаса звонок бездушный чей-то, и вдруг, решив, свинья бухая,
что обогнал голубку нашу, на вираже обставил, уселся на ступеньку и, мирно
поджидая девочку, головку приложил к дверному косяку и задремал невинно.
Очнулся в полседьмого, опять ломиться пробовал в необитаемое, видно,
помещение. Полаялся с какой-то дамой, соседкой, через цепочку нахала
урезонить вздумавшей. Послал ее, поклал-облокотился, завел железку боевую и
на речной отправился вокзал, где пиво малохольным отпускали с восходом
солнца. Взбодрился, подкрепился и в часть махнул, к месту прохождения
действительной службы (да, Дмитрий Швец-Царев в тот исторический момент к
Н-скому приписан был полку, в почетном звании рядового состоял) сгонял
оттуда к жене комбата в Кедровскую больницу с передачей и, наконец, так
много дел и нужных, и полезных совершив, к родительскому дому кочумая,
внезапно на проспекте на Советском, самом главном, увидел, углядел, заметил
от каши манной порозовевшую, похорошевшую девицу, Валеру Додд. - Аааа!
Вот при каких обстоятельствах, бурля, кипя от чувств нахлынувших
избытка, резиной жигулевской едва не переехал редактора-стажера программ для
юношества и студенчества, ответственного сын, племянник компетентного и внук
заслуженного, гаденыш Сима Швец-Царев.
- Ну что, попалась?
- Попалась, попалась, - охотно согласилась Лера, без лишних слов
усаживаясь прямо на переднее сиденье. - Куда изволите? - скосил свой гнусный
глаз неисправимый и улыбнулся безобразно.
- Куда? Куда? На студию. У меня эфир через полчаса. - А, ну, ну. Ты же
у нас кинозвезда. Гундарева- Пундарева.
- Мадам, - зарыготал, запузырился веселый Сима, рукоятку на себя
потянул, педаль в противоположном направлении двинул, пугнул гудком
прохожего, беднягу, на зебре зазевавшегося, и дунул вдоль по улице широкой.
Пять минут, и вот уже паркуется у проходной красивой телецентра. - Во
сколько освободишься?
- В четыре, - в глаза зеленые спокойно глядя, лжет Лера без малейшего
смущения.
- Ну, смотри, без пятнадцати я жду тебя на этом самом месте. Обманешь,
пеняй на себя.
Да, строг был Сима, крут и краток, но спросить с проказницы и в этот
раз ему не удалось. Увы, сегодня рано утром, еще не пробовала даже Валера
веки разлепить, и Сима жидкостью студеной разбавить излишествами разными
вчерашними испорченную кровь, а на столе дежурного центрального РОВД уже
лежало птицей дохлой заявление, в котором потерпевшая Ирина Афанасьевна
Малюта, от сложностей оперативно-розыскных мероприятий бригаду следователей
избавляя, не только имя, Швец-Царев, фамилию насильника, ублюдка указала, но
также год рождения - шестидесятый и адрес - проспект Советский, 8-42.
ТОЛИК
Экий прямо-таки демон, исчадье ада, смотришь, вроде бы спит, дремлет,
дурной румянец оттеняет полудетскую щетину, невинный пузырек слюны все
силится, но капелькой горячей скатиться по подбородку в ямочку землистую
никак не может, дитя природы, молочный агнец, так нет же, выродок, последний
негодяй, непостижимым образом в минуту эту же, вот в этот самый миг, в
другом, совсем другом, представьте себе, месте, на свежем воздухе в чудесном
скверике под сенью алюминиевой огромной чаши приемной станции программ ЦТ
"Орбита" с цинизмом просто фантастическим чудовищные совершает действия, о
коих трактует с презрением явным и очевидным отвращением позорная,
неуважаемая 117 статья УК РСФСР.
Фу.
Подлец, мерзавец, скот, и еще осмеливается, подумать только, гудком
пронзительным пугать законопослушных, смирных граждан, спешащих под мигание
зеленого глазка по освеженным совсем недавно к майским торжествам полоскам
белым пешеходной зебры.
Впрочем, всего лишь одного, одного лишь только гражданина по пяткам
стеганул сигналом звуковым внезапным, в зад подтолкнул свирепо затейник
полупьяный Сима, от Леры заработав, кстати, неласковое:
- Идиот, - а именно, соседа Доддов, Толю Кузнецова, такого молодого
человека с волосами, президента, в ту пору знаменитого, овеянного славой
даже дискоклуба Южносибирского горного института, ЮГИ, "33 и 1/3".
Электрический разряд природы гнусной мурашками скатился от шейного позвонка
к поясничному, аукнулся в поджилках, и Толя стрекоча задал, да, что есть
духу припустил, забыв, отбросив прежнее жеманство ленивой, семенящей,
полупрезрительной рысцы.
Вот так судьба бывает несправедлива, в каком порою неприглядном виде
готова выставить не охламона с рожей мятой и не девицу моральных принципов
сомнительных, а юношу серьезного, к тому же исполняющего священный свой
гражданский долг.
Да-да, ведь не к какой-нибудь блондинке в колготках красных
непристойных спешит в объятия Анатолий. Суровая Родина-мать ждет его на
аллейке безлюдной в час утренний, в день будний городского сада. В лице
гуляющего как бы среди скамеек синих и зеленых свежеокрашенных мужчины в
кепке и плаще. В образе старшего лейтенанта Виктора Михайловича Макунько из
управления по городу Южносибирску и области одноименной.
Именно к нему спешит, торопится от дома прочь, от института, наш
диск-жокей, организатор молодежи, вот чудом только не наткнулся на циферблат
своих часов, к лицу рукой внезапно вознесенных, и ускоряется опять, без
всякой видимой угрозы внешней, сам все быстрее и быстрее переставляет ноги.
Опаздывает. Опаздывает явно, не успевает. Нет, скрыть сие, конечно,
невозможно. Но можно, необходимо даже просто-напросто другое, причину столь
поразительной, несвойственной Толяну совершенно необязательности. Иначе
говоря, еще одно унизительнейшее происшествие прикрыть, задвинуть пяткой под
стул, то самое, что не позволило Толе походкой гордой и размеренной идти по
улице советской (имени Кирова) с высоко поднятой головой и чистыми (ах,
горе-горюшко) руками. Да, сегодня утром Анатолий Кузнецов (планида ты
несладкая добровольного помощника, информатора, осведомителя, стукача),
человек, выше личного поставивший общественное, выше дружбы (на цыпочки
встав) долг, а выше любви (подпрыгнув, полагаю) честь, составивший такую
вот, на зависть многим правильную пирамиду, был дважды за каких-то несколько
часов оскорблен, намеренно причем, несознательными элементами из числа своих
ровесников.
Увы, увы, еще до того, как галопом не слишком элегантным Толян свое
достоинство буквально растоптал, он уронил его, да, птицу белую, цыпленка
бройлерного, утратил безвозвратного, вообразите только, он, юноша тонкой
кости, изящного склада, все утро сегодняшнее (зубы не вычистив, кудри не
расчесав) занимался, о, Богородица-заступница, сбором дурно пахнущих и вид
имеющих отталкивающий, вы угадали, человеческих выделений.
Кошмар.
А дело вот в чем, вчера, признаться надо, не одной Валере Додд напитки
крепости различной без всякой меры подавали. И баламут известный, Онегин,
Чайлд Гарольд, с обличьем Ленского и препохабнейшей фамилией Зухны (чудак,
приятель Толи школьный) пороку предавался и вследствие сего имел шанс редкий
отличиться, которым он воспользовался, не преминул, то есть буквально
ввалился в тихий час вечерней сказки для детей в квартиру чинную семейства
Кузнецовых, чудесно пахнувшую завтрашним обедом и, получив вопрос
корректный:
- Леня, что случилось? - не стал воспоминаниям унылым предаваться, нет,
в будущее скорое, прекрасное и светлое, свой мутный кинул взор:
- На старт, внимание, марш, - с торжественностью некоторой даже
возвестил и пояснил с улыбкой милой: - Сейчас здесь все будет заблевано.
После чего, однако, не замычал, не зарычал ужасно, а грохнулся довольно
неуклюже на коврик домотканный и реагировать не пожелал вообще на емкости
различные, тазы и ведра, любезно предлагавшиеся для облегчения страданий
органов бедняги внутренних хозяином любезным.
Подвел, мечту свою заветную - остатками непереваренной дешевой " в
оболочке" ветчины украсить Толины обои чешские с цветочками в портвейне,
напитке приторном и гадком, косая морда, утопил. Ну, ничего, зато чистейшей
желчью, своей собственной, густой, неразведенной, самородной, души поэта
квинтэссенцией, охотно, просто щедро поделился поутру.
Беееее.
Итак, в часу одиннадцатом, когда движеньем резким осадил Толян
устройство с механическим заводом, Зух не лежал жердиною нескладной в углу
на стареньком матрасе, исчез (простынка белая - комком, истерзанная извергом
подушка - боком), пропал, отчалил, удалился без лишних слов, как джентльмен,
но след канальи, тем не менее, нет, не простыл, на самом деле не остыл, пах,
то есть, иначе говоря, хранил еще тепло большого органа кровотворящего и
пузыря, имеющего форму грушевидную, расширенный отдел, часть среднюю и
суженную шейку, соединенную протоком узким с кишкою незначительной, но
нервной и слабохарактерной, двенадцатиперстной.
И в этом убедился Толя тут же, проехав голою ступней по кафелю
сортирному, спасибо, зацепился, ухватился за полочку с хозяйственным
набором, а то бы неизвестно, что еще по неопрятной плитке поплыло, когда бы
головой своей Кузнец с размаху тюкнулся о финский унитаз. Да, кстати, в
ванной тоже было сыро, но веселее, ибо там бескрайние пространства
мелководья чистого отважно бороздила лишь крышечка югославского шампуня.
Добавить нечего.
И смысла нет, радиослушателям лет минувших известно, еще бы, пароходы
провожают совсем не так, как поезда. В общем, выбежал Толя из наспех
прибранной квартиры, желтка яичного остатки с невыдающегося подбородка роняя
на ходу, минут за пять, не больше, до встречи, ему назначенной в аллеях сада
городского. От испытания к испытанию ведет судьба сегодня Кузнецова, от
одного к другому движется Кузнец, как некий грек, наживший вследствие
переедания козлиный голос, от сувенира к сувениру.
Итак, навстречу Толе, миновавшему парадное излишество, дорическую
колоннаду и железные ворота, из-под младых ветвей, листвою шелестящих,
мужчина выступает грубый, рыжий, с недружелюбным ежиком под носом.
- Извините, немного задержался, - торопится сейчас же повиниться
Кузнецов, выдерживая, впрочем, с достоинством немалым рукопожатие, клешне
холодной и безжалостной не позволяя смешать фаланги, связки, сухожилья, свою
ладонь, пусть оскверненную общеньем с тряпкой половой, но все равно изящную,
сухую длань пианиста, музыканта, в бесформенную массу превратить. -
Что-нибудь серьезное? - густеет, как бы невзначай, синева в очах суровых
рыцаря без страха и упрека. - Да, нет... нет, так, дома мелкое
недоразумение, - румянятся немного щечки молодого человека, ввиду дурацкого
стечения обстоятельств оправдываться принужденного.
То есть опять что-то невнятное смущенно бормотать, не ведая, не зная,
где взгляд остановить, к чему приклеить на абсолютно непроницаемом челе
товарища Макунько Виктора Михайловича.
Вот,черт возьми. Казалось бы, к концу их встречи предыдущей уже
возникло какое-то приятное подобие доверия и даже собираться,
кристаллизироваться начинали, может быть, мельчайшие, еще неразличимые
частицы, способные в условиях определенных приязни флюиды испускать, так нет
же, вновь с двусмысленности начинать приходится, краснеть, увиливать, от
ясного, прямого ответа уходить, короче, возвращаться к тому моменту не
слишком уж приятному, когда Толяна какой-то незнакомец в штатском завел в
пустой и узкий кабинет на этаже втором военкомата и сунул там, без всяких
предисловий, едва ли не к переносице бедняги прилепил (возможно, от привычки
с близорукими субъектами иметь контакт) оттенка розового разворот бордовых
корочек красивых.
Ну, вот, писали мы героя и тушью, и гуашью, и кистью, и пером, и все
ради того лишь, чтобы сознаться вдруг, да, помогать борцам с невидимым
врагом родного государства охотно взялся Толя, но вовсе не по зову сердца,
нет, не по собственному решил он это делать все почину.
Лишен был выбора прятный юноша с хорошими манерами, в безвыходное
просто поставлен положение невиданным кощунством, бессмысленным и наглым
святотатством, грозившим комсомольской организации Южносибирского горного
лишиться навсегда, навеки почетных званий - передовая, боевая, но, впрочем,
это Толю мало беспокоило, когда бы черное пятно, упавшее внезапно на
накрахмаленную грудь, не угрожало растечься, лишая вида, шарма, обаяния,
буквально все и вся, и в том числе, конечно, примерно с год тому назад
союзом молодежи институтским прижитый от Толи Кузнецова столь популярный
дискоклуб с названием идеологически нейтральным (не вредным, то есть) "33 и
1/3".
Увы, никто не мог уверен быть в своей уязвимости, спокоен, равнодушен,
безразличен, после того, как в одно прекрасное утро (в канун, о, Феликс,
архангел без весов, но с маузером, сто десятой годовщины рождения своего) в
Ленинской комнате Южносибирского горного прозрел внезапно вождь мирового
пролетариата.
Скандал.
У гипсового изваяния, у бюста метр на метр на полтора, проклюнулись
вдруг глазки голубые, моргала алкаша и маловера.
Привет.
И что прискорбнее всего, событие сие, неописуемое чудо, принародно
явленное, никто из членов актива институтского, места в президиуме занимая,
не заметил. Расселись деканы и секретари, под носом у основоположника
расположились и в зал уставились угрюмо, а с залом, отличниками,
стипендиатами именными, лауреатами конференций научных, олимпиад предметных,
красой и гордостью, грядущей сменой неладное как будто что-то происходит.
То есть присутствуют, конечно, внимают рапортующему, лица правильные,
глаза ясные, и в то же время впечатление создается такое, будто бы шепчутся,
черти, шумок какой-то гуляет по рядам, сквознячок. Ни один мускул на лицах
не дрогнет, а между тем какая-то улыбочка неясная как будто бы бродит, то
тут мелькнет, то там, флуктуирует сама по себе, эманация нехорошая от
присутствующих исходит, а от кого конкретно, и не сказать, от всех как бы
сволочей разом. Напряжение, словом, и вдруг... смешок. Этакое фырканье
мерзкое, тут, там, здесь...
Да что такое? Уж и оратор, ректор, профессор Марлен Самсонович Сатаров,
как ни был увлечен перспективами и планами, задумок роем воодушевлен,
взволнован, и то...
