Сергей Солоух. Клуб одиноких сердец унтера Пришибеева
страница №6
... в балтийском клубе будете работать,уверены, с ответственным заданьем справитесь, не подкачаете.
Ура!
Да, Толин номер набрал в обкоме ВЛКСМ, в особнячке приятном двухэтажном
под тополями, уже готовыми вполне сезон игры с огнем, со спичками очередной
открыть, Анатолий Васильевич Тимощенко, недавний лидер молодежи
институтской, нечаянная вечерняя беседа с коим вернула некогда, чуть было не
утратившего в жизни ориентиры Кузнецова младшего, на путь единственный, но
верный.
- Собраться быстро сможете? Транспорт наш.
Нет, не в столицу, на турбазу "Юность" пока что приглашал с командой
Кузнеца Тимоха, за год работы в штабе молодежном, кстати, сумевший вырасти
стремительно, инструктором простым весною прошлой начал, а ныне уж
завотделом числился, входил в руководящую головку, молодец.
Да, между прочим, кое-кто (нашлись, конечно, злопыхатели, не
сомневайтесь) успех "тридцати трех и одной трети" на том незабываемом
ристалище апрельском дискоклубов именно работой, влиянием, давленьем на жюри
бывшего секретаря горного и объясняли. Ложь, что может изменить буквально
пара слов каких-то, на ходу, в фойе, всего лишь брошенная в момент, в
момент, когда кресало чиркало о кремень? Бессовестные сплетни, грязь. Просто
отлично подготовились ребята, и в этом весь секрет успеха. И, кстати,
приглянулись (позицией гражданственной, бескомпромиссностью,
отвественностью) главному комсомольцу области Игорю Ильичу Цуркану.
Собственно говоря, это он вчера, во время обсуждения программы культурной
закрытия слета молодых рационализаторов производства о юношах, крутивших
музыку задорную в последний вечер недавнего мероприятия и вспомнил: - А этих
васьков из горного нельзя зафаловать?
- Можно, - ответил тут же, на глупые раздумья, колебанья, губ
шевеленье, подниманье плеч напрасно время не теряя, Толя Тимощенко, кивнул
уверенно, надежный, солидный человек, готовность выразил, короче, устроить
все и в полном соответствии, и к удовольствию всеобщему. За это, заметим
откровенно, и ценил Тимоху Жаба, хозяин, и видеть потому желал бы рядом, то
есть иметь все время под рукой. Сказал - сделал (как? что? - не важно) молча
и в самом лучшем виде. Правильный парень, нужный, не хитроверткий падла,
фуцан, зам по идеологии Раденич Костя. Колчак, швец-царевского клана
выкормыш, племянник чей-то по их мусарской линии, казалось вот-вот свалит
Жабу и в кресло сядет под знамя юбилейное, визировать входящие и исходящие
начнет. К тому все шло. Царевская брала, пал тесть Цуркана, могучий Степан
Андреич, и им самим шикарно некогда обставленные кабинеты чужих и неприятных
ему новых владельцев принимали. Да. Как ни прискорбно. Да. А вот зять
Кондакова, и как только этого (ействительно, возможно вследствие досадной
нетерпеливости его мамаши на свет явившимся повадки и черты большого
батрасьена не утратившим вполне) широкогрудого, без шеи, мастера по вольной
борьбе, не звали за глаза, и тупицей, и дебилом, и валенком ушастым,
толковей и сноровистее многих оказался.
Конечно, надоумил тесть.
- На твое место, говоришь, нацелился цыпленок? А ты его выше, через
себя, Игорек.
Сказал, тяжелым мельхиором поддел кусочек языка, застывший в
искрящемся, горчицей смазанном желе, и рюмочку, проглоченную только что
отправил догонять. - Понял?
Определенно. Не просто выше, а еще и как бы в сторону, отвел угрозу
навсегда. Ага. Позвал к себе перед началом самым отчетно-выборной компании и
ласково бумагу из ЦК (конечно, и друзьям московским спасибо, как же,
устроили) змеюге показал:
- Сечешь масть, Константин? Местечко на область кинули в МГИМО. Хочу
твою кандидатуру зарядить. Ты как? Ах, щечки вспыхнули, и был таков, сгорел
наш гаврик.
- Ну, все тогда, давай всю эту туту-муту оформляй. Здесь ворох, клин,
на два мешка.
Вот вам и Жаба, Игорек Цуркан, сын спецпереселенца, обхитрил, объегорил
вохровское семя. Ловко.
Не зря Степану Кондакову пришелся ко двору. Впрочем, в дом управляющего
делами обкома партии брали примака из знаменитой ну разве крапивы буйством,
да шпаной жестокой, деревни, давным-давно проглоченной Заводским, вкривь и
вкось расползшимся районом города Южносибирска, Чушки, не за красивые глаза
и ум недюженный, что притаился неприметный под бобриком борцовским,
грозившим рано или поздно у переносицы сойтись с бровями. Нет, брали
любезного за выдающуюся тягу, натурально за необыкновенную, особую,
конфигурацию его балды, коя, хвала тебе, Создатель, покой душе неистовой
Светланы, дочурки младшей Степана Кондакова принесла.
И в кого мерзавка такой оторвой уродилась, никто понять не в силах был.
Поверите ли, но лет с пятнадцати голуба загуляла. Да как. Еще семнадцати не
стукнуло девице, а папка уж привез ей в первый раз с Кирпичной главврача,
доставил, чтоб доктор позорных насекомых размножение в волосяных покровах
полудетских приватно прекратил. Боже, Боже, так бы, наверно, и окончила свой
век под лавками автовокзала, кабы не турнир международный на призы
фарфоровые газеты "Труд". Спасибо, Провиденье смиловалось. Итак, зимою
семидесятого, перед красавцем главным корпусом профилактория завода
"Фибролит" торжественно в безветрии морозном опали флаги стран и близких, и
далеких, а на матах праздничных цветных, в отстроенном недавно (на зависть
всем на областные денежки) спортивном зале, сошлись, дабы поспорить за кубки
в разводах кисельных голубых дулевских, захватов и подсечек мастера.
А на трибунах поглазеть, позырить честные, открытые единоборства
собралось (и кто им выдавал спецпропуска, и как хватило розовых картонок с
куском угля на фоне шестеренки, тайна) все, что способно было только в
центре областном стрелять глазами, вертеть частями тела выступающими и губки
делать бантиком. Буквально оголилась передовая, "Томь" обезлюдела и опустел
"Южбасс", без малого неделю не с кем было отдохнуть, потанцевать, словечком
перекинуться согражданам, в наш город занесенным по личной или казенной
вечной надобности. Да, событие незабываемое.
Ну, а в центральной ложе, среди гостей почетных, блузоном желтым глаз
ласкает Света Кондакова. Ух. И все болеют за чеха, блондина - сажень в
плечах, а его земляк наш, черт скуластый Жаба, берет и делает. И венгра
укладывает лихо, и соотечественника, братишку, из Нижнего Тагила. Короче,
шансов не оставляет никому в своей говяжьей полутяжелой категории парнишка
из Чушков.
Герой, а финал чуть было не отдал болгарину. Чуть было не по плечо не
оказался Христо Жихову на пьедестале с цифрами 3-2-1.
Не может быть! И виной тому Светка Кондакова, выбравшая не чистенький,
сверкающий средь снега красным пластиком призывным лоджий (на первом этаже
за каждой шторкой одетые в спортивные костюмы стальные люди с медными
глазами) чудесный корпус для гостей из стран нам братских, нет, под своды
веток, лап сосновых, в синь леса углубилась девка, подкралась к подкрашенной
лишь наскоро пятиэтажке, в дверь юркнула служебного подъезда, пока гремела
пара мужиков небритых железом сеток с бутылками молочными буфетными, и
затаилась.
Заходит в комнату свою без двух минут турнира победитель, конечно же
чтоб лечь и выспаться как следует перед последним, главным поединком, а его
рука, пальчонки игруньи шаловливой за гусака, за беленького, цап, и он,
веселый дурачок, мгновенно, оп, и в поросенка превратился розового,
гладкого, ей-Богу, хрюкнет.
И хрюкнул, кто бы сомневался, и мяукнул, и даже гавкнул пару раз,
короче, не ошиблась Света, не обмануло, в заблужденье не ввело ее борцовское
трико, заснула девушка в конце концов - лик просветленный, на сердце
благодать, и юноша с ней рядом прикорнул, но не прошло и трех часов, кулак
угрюмый тренерский сотряс дверь хлипкую, вскочил бедняга:
- Слышу, батя!
И в душ, то ледяную включит, то горячую, то голову подставит, то живот,
и вроде бы взбодрился, но разве Тихона, волчару старого, обманешь.
- Тебе сейчас расплющить нюхалку, паскуда, или попозже,- ааа-ааах, но
хрящичек не хрустнул, не хлынула горячая в два ручейка, работа - заглядение,
не зря Глеб Алексеич Тихонов, заслуженный, любимый всеми тренер федерации
родной, остановился, щупальца разжал ни раньше и ни позже, тика в тику.
Профессор психологии спортивной знал, понимал, еще бы, продолжит его
дело Христо Жихов, без меры, без оглядки, едва опустит в партер, едва
почувствует, что можно финал взять чисто, пойдет в ход локоть обязательно.
Да, скромный, невыдающийся нос Цура, лишенный кислорода, сжатый, смятый
здоровым бугаем из Пловдива такую бурю в удаленных от него изрядно
надпочечниках произвел, что Жаба, законам всем природы вопреки, огромным
стал, ужасным, страшным, и жалкими колечками рассыпались по полу трудовые
Жихова очки, когда его лопатки вмял, вогнал, к ковру приклеил насмерть
рассвирепевший бык чушковский, какой там руку, лезвие просунешь фиг,
полмиллиметра обоюдоострых.
Свободен.
И злобы никакой, взял Тихона и в раздевалку внес, а тот бормочет, репа
красная:
- Ах, ты, сученок, раскидай, убить тебя, ублюдка, мало...
С ума сошел мужик, совсем рехнулся. Но и Жаба молодец, хорош, с башкою
мокрой, в куртешке легкой и с медалью вышел на крыльцо, зачем? какого
черта?, да видно было так назначено ему.
Стоит машина барская, "волжанка" - два ноля семнадцать, дверь
открывается и чемпиона манит указательный, крючочек розовый, иди сюда,
жеребчик, давай скорее, племенной. Цур шаг, его за синюю болонью хвать и
втягивают внутрь, и кто, вчерашняя коза, ночная гостья. - Куда?
- Ко мне.
А утром папа с мамой.
Кто? Чего?
- Он будет жить у нас.
И некуда деваться.
Таким вот образом, в бою чуть нос не потеряв, и симметричный ему орган
(относительно чего поможет циркуль вам определить) чуть было не сточив
совсем, Игорь Ильич Цуркан вдруг оказался зятем Степана Кондакова. А был в
ту пору Степан Андреевич человеком не простым, влиятельным, могущественным
даже, и не столько должность тут играла свою роль, хотя, конечно,
безусловно, вес придавала определенный его словам, желанья и поступки
наполняла смыслом государственным, но в первую очередь благодаря отношениям
неформальным, приятельским, что связывали Степу и Бориса, а, проще говоря,
управляющего делами и первого секретаря, отца тогдашнего Юносибирской
области, Южбасса, творца морей, плотин и дамб, а также чемпиона сбережения
энергетических ресурсов, Бориса Тимофеевича Владыко.
Случай, по правде говоря, редкий, но так уж вышло, сложилось,
сохранили, по жизни как-то умудрились пронести тепло прозрачной, без
закуски, соседи бывшие по закутку гаражному, пионеры автовождения, владельцы
( одни из первых в захолустье города Кольчугино ) проворных, юрких
"Москвичей" за девять тысяч, парторг и механик водоотлива прославленной
трудом ударным шахты "Ворошиловский стрелок". Ну, сами знаете, дискуссии
мужские под козырьком открытого капота, ключей трофейных торцевых
позвякиванье деловитое, стартера обороты трудные, и, наконец, клубочек
долгожданный голубой из выхлопной трубы. Ну вот и все, пора ветошки
наступает и алюминиевой посуды, бидончика с напитком, что сохраняет цвет
даже отбулькав восемь метров толстых, тонких и прямых, давно томящемся в
тенечке, в уголке.
Конечно, ясно кто, как правило, с разнообразным инструментом
управлялся, а кто затем умело здравницы произносил. В общем, привык Борис
Тимофеевич считать Степана Кондакова хозяйственным, сноровистым, умелым. Но
главное, сложилось рано мнение, и отложилось убеждением в его партийной
голове, дабы все ездило отлично, плавно, время от времени обязан кто-то
закатывать рубашки рукава и масло под ногти загонять. То есть, ценил
Степана, да.
Ну, а тот сознаемся, ох, этим пользовался, пользовался, пользовался.
Во всяком случае, нет, не напрасно, не зря Игорь Ильич Цуркан снес
героически однажды те испытания, что выпали на долю двух важнейших,
многофункциональных частей его в суровых чушковских буднях закаленного,
воспитанного тела. Жизнь Жабы заметно изменилась после пупсика на бампере и
ленточек цветастых от радиатора и до багажника.
Возьмем хотя бы для примера, институт технологический пищевой
промышленности, в котором он, железной волей Тихона ведомый исключительно,
перемещался третий год с курса на курс. После внезапной смены Игорьком среди
сезона вида спорта, сие учебное, тогда такое молодое заведение, не только не
распростилось с юношей, наоборот, объятия раскрыло широко, засеменило ему
навстречу с улыбкой плотоядной, и Жаба, ни дня не числившийся в комсомоле до
того момента, не только книжечку с парадной радугой наград и штампиков
"уплачено" сейчас же получил, но, вот те раз, оказался первым справа от
кресла председательствующего на заседаниях бюро.
Кстати, возможно, да, конечно, тут оплошал Степан Андреевич, ошибся,
ведь мог же, спокойно, без церемоний с переходящими знаменами дать зятю его
диплом и сделать завпроизводством какой-нибудь шашлычной или директором
пивного зала на Красноармейской, эх, то-то горя не знал бы нынче, но
странных предрассудков пленник, этот циничный и неглупый человек зачем-то
вел его номенклатурными полями заповедными куда-то в завтра светлое:
- Ну, подожди еще годок и будешь ты в ЦК с квартирою на Юго-Западе.
Увы, теперь и на общагу МГИМОвскую, и ту губ не раскатишь. М-да.
Руководитель соседу бывшему уж боле не благоволил, безоговорочному
покровительству пришел конец. Добилась своего, достигла цели шайка
швец-царевская, со старой чоновкой и особисткой бабкой во главе поссорили
Владыко с Кондаковым.
Сошлись когда-то на автомобилях, и они же, средства передвиженья,
развели знакомых давних, не брезгавших в иные времена соленой кильки
хвостиками мокрыми из гастронома за углом. Не верил, не верил, не сразу
сдался Борис Тимофеевич, но факты, факты, насекомые без крылышек (ать,
пальцем бы размазал, но нельзя, секут), умело собранные материалы заставили
признать, способствовал Степан, способствовал невольно, бескорыстно (тут
никаких сомнений не допускал товарищ Первый), но оказался соучастником
позорных, грязных махинаций отдела сельского хозяйства со льготными талонами
и чеками "Сибирский урожай".
- Борис, да я ж и мысли допустить не мог, что это все они затеяли без
твоего согласия.
Подвел, подвел, и был безжалостно понижен, разжалован в директора и
сослан в Зеленогорский районный торг.
Вот так, теперь мог Жабу пристроить, ну, если только командовать сельпо
в Усть-Ковалихе. Впрочем, несмотря на это, надежды и бодрости привычной духа
не терял:
- Держись, - зятька не уставал учить, - Не суетись, еще вернемся,
повоюем.
И Цур держался. Вот Колчака в Москву отправил, то есть, все, получил
вонючка подтверждение, подходит, мандатную прошел, теперь билеты покупай
экзамены сдавать. - Давай отвальную.
- Ну, ладно, ладно, а... если взять... поехать в "Юность", к закрытью
слета приурочить?
Да хоть к поносу приурочивай, сазан, к седьмому дню запора, водяру,
главное, организуй и музычку.
Что ж, намечался праздничек, а могло бы и не быть, ничего могло бы и не
быть, кроме портвейна под прилавком и сросшихся ирисок на витрине лавки у
пристани Старочервово, определенно, если бы осенней ночью прошлогодней три
ловких малых, отличник бывший и пара крепких троечников из школы с
английским уклоном не влезли в квартиру вожака южносибирской молодежи, дабы
оттуда вынести подарки, что по традиции везли из дальних путешествий
секретари разнообразных комитетов низовых, отправленные группами руководить
по линии БММТ "Спутник".
Эээээх, какой компромат пропал, стопроцентный, исключительный. Еще
чуть-чуть и полную победу одержали бы из гроба (из засады?), с обочины
истории внезапно вставшие розовощекими и бодрыми сторонники суровой линии,
покончили бы раз и навсегда в организации партийной областной с уж было
утвердившимися нравами отребья всякого из подкулачников и полицаев. Ох,
золотая жила, ниточка, за кончик только дерни, потяни, тесть брал на лапу,
зять мздой не брезговал, и не дожали, не дожали, ай-ай-ай, и что обидно, кто
всему виной?
Кто? Сима. Дмитрий Швец-Царев, вынесли-то, ладно, в грабители
подавшиеся для расширенья кругозора жизненного студенты вузов областного
центра, вынесли три радиоприбора бытовых, шкатулок пару палехских со
Светкиными брюликами, то, се еще по мелочи, но занесли-то, занесли, слезой
облейся Леонид-первопечатник, инженер- покровитель конспираторов Красин,
куда?, мать вашу, идиоты, в квартиру первого секретаря горкома, к Симе,
попросту сказать, который согласился покупку, барахло, шурье-мурье продать.
Да, квадратный, вороватого Степана родственник со счета списан был уже,
открыжен, подчеркнут красным марким шариком, изъят из списков, обведен -
готово, ан, нет, не вышло, остался на своем посту, как прежде в бордовый
бархат вонзив локти, сидел на председательском почетном месте возле подноса
с пепси-колой, тяжелым взглядом земноводного неспешно обводя партер, зал в
тонусе держал. Не сдавался, в общем, держался на плаву, интриговал даже
немного и не без успеха, упирался, надеялся на что-то, существовал, а
единственным, кому все это продолжало доставлять удовольствие, истинное, ни
с чем не сравнимое удовлетворение, оставался папаша батрасьена, Илия Цуркан,
диетологами из народного комиссариата ночных марусь переведенный одним махом
в сорок шестом, без подготовки и предупреждения, с горячей мамалыги желтой
на бледно синюю картошку.
- Тяни их, - повторял, - сынок!
- Пори! - сурово требовал, когда от лишнего стаканчика домашнего
двойной возгонки, под помидорчик, сосуды голубые выступали, вздувались на
висках, - пори их всех и в нос, и в глаз, и в рот. Тяни безжалостно, сучков.
И, надобно заметить, в известном фигуральном смысле отеческий завет старался
Жаба выполнять, его чушковское и неизменное по-фене-ботанье:
- Ну, будем всем теперь вам рвать гудок, - с уст не сходившее,
руководящей фразой, крылатой стало, прижилось в среде зубастых активистов
области промышленной. И впрямь, что-то такое чудилось задорное, живое,
молодецкое, что-то от горнов, барабанов, труб традиций боевых шахтерских в
этой угрозе, в этих стахановских гудках, "тревожно загудевших", хотелось
строиться, маршировать, идти на приступ.
(То есть, попутно замечаем, умел и мог Игорь Цуркан энтузиазмом
заразить, к сердцам горячим ключик подобрать и за собой увлечь людские
массы. Перспективы роста были, но, обстоятельства, увы, сложидись тому
противно, не благоприятствовали.) Итак, команда ясная:
- Иди сюда, - звучала часто, венчала мероприятия, регламент коих
присутствие большеголовой амфибии с изрытым буйными угрями борцовского
отрочества (знак как бы вечной молодости) рылом предполагал.
Так, получается, ослушаться отца не мог, но и буквально наказ суровый
не воспринимал. Вернее, долгое время не воспринимал. Точнее... ммм, нет,
кратко не выходит. Придется сообщить сначала, что пять, шесть лет последних
жена Светлана в ласках своего супруга коротконогого особо и не нуждалась, не
то чтобы пресытилась конкретным безотказным ванькой-встанькой, нет, вообще
запросы изменились, потребности другими стали, вместе с трубой, отнятой
грубо во время первой несчастливой беременности, ушло желание былое попасть
под трактор непременно, паровоз, зверюгу жуткую из зоосада, родник иссяк,
источник пересох, и для разрядки гормональной этой крикливой и
нечистоплотной дуре теперь вполне хватало одной хорошей оплеухи.
Такая перемена драматическая.
Ну, а поскольку на триединство Игорькова никто не покушался, он, в силу
некоторых, уже сложившихся привычек, стереотипов, иногда скучал, тень
набегала на чело, синели склеры, зрачок сливался, растворялся в радужке, и
ехал он тогда в спортзал Химпрома и долго истязал там грушу, покорную
судьбе, давно надежду потерявшую с крюка сорваться и (не до жиру) хотя бы на
ноги упасть, заставить маму вспомнить гада в перчатках кожаных.
Увы.
Коллективное же скотство аппаратных междусобойчиков как-то не радовало,
деревенское ли тут происхождение сказывалось, натура скрытная, характер
замкнутый, мешало что-то, в общем, и от всех этих потных, водных, сибирских,
финских процедур с девчонками из секторов учета на утро следующее лишь
голову тянуло отстегнуть и бросить на фиг в корзину для бумаг, то есть, на
пиво с водкой нажимал как правило Игорь Ильич.
(Кстати, зам по идеологии недавний Олег Курбатов - любителем большим
совместных омовений был, его и взяли на площадь в дом красивый как
специалиста, да развернуться не успел на новом месте, поперли, когда вдруг
выяснилось, настучал проворный кто-то, что последний Ленинский субботник
отметил он, отправив два студенческих отряда месить цемент ударно на
объектах своего гаражного кооператива. И правильно, тому кто чисто работать
не умеет, разве доверишь ответственный участок.) В общем, без искры, без
поэзии жил Жаба, пузырь початый сосуды расширяющей настойки спирта на
дубовых щепках держал за створкой шкафа полированного в кабинете, мрачней,
угрюмей становился от весны к весне, собака и есть собака - глаза пустые,
желтый клык, а съездил в семьдесят восьмом на фестиваль всемирный молодежи,
и, нате вам, сюрприз, вернулся, нет, нет, другим не став, таким же в
общем-то животным большеротым, но словно обрести сумев, там, вдалеке от
Родины, утраченный как-будто бы навеки к жизни интерес.
Те же дискотеки идиотские. Ну, мало ли какие рекомендации спускают
сверху. Всемерно поддержать... направить... включиться... мобилизовать... И
ладно, вызвал кого надо, вручил что следует, а сам на полигон стрелковый
училища военного командного валить мишени поясные, палить из калаша. Он, нет
же, сам лично кампанию возглавил, руководил, идею смотра не просто так
одобрил, а деньги, и немалые, сумел пробить, и даже лично посетил
мероприятие, то есть заехал пару раз во время конкурсной недели, а на
закрытие со всеми прибыл - третьими-вторыми и даже в зал, в фойе, то есть,
из спецбуфета пару раз с ухмылкой благосклонной выходил.
Конечно, понимал, как там, на корабле, в карибских звездных водах -
кофе с молоком, здесь не получится, пусть даже этот дискжокей шалмана
политеховского, курчавенький, и был похож, да, вылитый Игнасио Кевлар,
товарищ переводчик. Один в один, только глазенки голубые, но в этом, черт,
какой-то даже свой был цимус.
И тоже дискотека ухала. Открытие кубинское (парилка, но с чухонской
сухой баней не сравнить. И так, по письмам если и постановлениям судить, не
одному лишь Жабе показалось). Короче, музыка играла, свет рожу делал синей,
а рубаху красной, и все свои, все равные, и Игорек даже ходил в круг общий,
переминался там с блестящей ряхой.
Нормально. Одно хреново, в баре только ром, папашиного первача не
слаще.
- Пойдем, - позвал Игната, - ко мне в каюту. Еще одна бутылка белой,
пшеничной есть в заначке.
Вел выпить, больше ничего.
Разве мог знать, что повторится. Все повторится, как тогда, в
семидесятом, среди снегов и сосен, в топке темной, душной и железной, его
опять возьмут за рукоятку, штырь, рычаг, единственный покрытый нежным
эпителием, а не коростой носорожьей орган.
Перед отплытием еще часок успели у Игната дома провести. И все.
С тех пор услышать стоит этот “Бони М”.
Хач, хач, хач, хач.
И сразу себя видишь шашалычником косматым с цыпленочком румяным,
желтым, тепленьким на вертеле. - Значит "Икаруса" не надо? - уже шутя,
прощался с Кузнецом Тимоха, - в "Пазик" вполне поместитесь?
- Должны. А вот в Москву, - отважился на дерзость дискоклуба президент,
- пожалуй, лучше на "Икарусе". - В Москву поедете поездом, как все, -
спокойно и по- деловому отозвался ответственный товарищ, - специальный будет
поезд на Олимпиаду.
- Как все! Как все! Специальный поезд! - вопил Кузнец на кухне.
Предубеждению и предрассудкам вопреки, трудом и честностью, трудом,
настойчивостью, прямотой, чего угодно, чего угодно добиться можно.
- Как все! Как все! - орал и прыгал идиот, и опрокинув-таки
никелированный кофейник, чуть было спортивные штаны не припаял к
разгоряченным ляжкам.
ВАНЯ
Госстрах не просыхал уже вторую неделю. Да, вице- президент дискоклуба
"33 и 1/3" Иван Робертович Закс кирял. Не то чтобы совсем уж безнадежно
пузыри пускал из бездны омута осеннего запоя, нет, скорее спотыкался,
плюхался, плескался на мелководье летнем, но каждый день. Стакан сирени
перед едой и полтора на сон грядущий - пустой огнетушитель в шкаф.
С похвальным педантизмом соблюдал режим, но улучшенья состоянья
констатировать нельзя было никак. Настроение Ванино от часа к часу лишь гаже
и паскудней делалось, увы. Ну, а чего, собственно, ожидать, если такие
ужасные несправедливости творятся в мире. Да просто заговор злодейский,
чудовищные происки одних, доверчивая близорукость и непростительное
легковерие других, а силы убывали, надежды таяли и потому хотелось выть,
урчать, идти, обходы совершать, бороться за здоровый быт, культуру поведения
и общежития, а полномочий, полномочий уже не было.
Увы.
А всего лишь месяц с небольшим тому назад, в апреле, как весел был
Иван, кудряв, улыбчив, в какие дали без очков глядел, вокруг него роились
люди, искали девушки знакомства, рассвет скворцов петь под окошко посылал,
суббота росами встречала на стекле сосуда, извлеченного из холодильника без
морозилки "Север".
Цель жизни была у Закса и место в боевом строю, а с апреля одна лишь
видимость, иллюзия, обман.
То есть, в конце марта подготовив устав и утвердив программу на
заседании бюро, Иван спокойно уехал на свадьбу к брату, отсутствовал неделю
ровно, вернулся: - Ну, как дела, - зашел румяный, синеглазый в комитет, -
согласовали?
- А, да... - замялся как-то странно, неестественно Олег Васильев,
большеголовый, но безгубый юноша, - жидок тут бегал, переделывал, вчера,
по-моему, все подписал. - Что переделывал?
- Устав, - скривилась щелка, округлились щечки, да хмыкнуть насморк
помешал, - в обкоме объявили, что президентом русский быть должен
обязательно.
- Так он же...
- Понятно, но фамилия-то Кузнецов.
Шмяк.
Было. Закс - президент, Ким - зам по оргвопросам и Кузнецов -
художественный руководитель, по-нашему, по алфавиту, нормально, честно и,
главное, понятно, какой участок у кого. Иван перед начальством за четкость
линии и верность курса отвечает, Ким с опергруппой отсекает безбилетников и
чужаков, на нем порядок в зале, ну, а Натан (так, люди утверждают и
оснований им не верить нет, зовут свои Абрама дома) читает заранее
одобренные тексты в микрофон и ленты воспроизведение, а также перемотку
организует. Все четко.
А стало. Товарищ русский (дальше некуда) теперь все сам, один, большой
и важный, а остальных, так, чтобы только видимость создать в каких-то тухлых
вице превратили. Вот, дескать, коллективность, подстраховка, козлы, и,
главное, ведь убедить хотят, будто все это по распоряженью личному, по
указанию Тимохи. Толика Тимощенко.
А уши-то торчат. Лопухи свешиваются. Сразу видно, сидите тут под
пенопластовыми орденами всего лишь первый год. Да Толику, если хотите знать,
Тимохе, Иван еще первокурсником приглянулся. Уже тогда он его двинул, уже
тогда такие вещи доверял... Да что там говорить, когда собрались Ваню в
прошлом году за двух семестров косу с лентами хвостов разнообразных из
института выпнуть, разве не Толя его буквально вытащил, спас, академ
придумал, устроил, организовал?
Василий Александровия Устрялов топил Госстраха. И сомневаться нечего.
Преподаватель старший с теоретической механики. Ему Иван был должен одних
контрольных восемь или девять. В натуре, спиногрыз. Не то что Толя, тот вел,
конечно, как же, какие-то лабораторные у разработчиков, но это так, для
смеха, для отвода глаз, просто полставки получал. А Василий Александрович
Устрялов, извините, в какую не заглянешь, зайдешь кабинку по малой
мимолетной или серьезной полуденной нужде в четвертом корпусе, и колесован
он, и четвертован, и на копалке жилистой катается, будьте любезны. Ну, ей же
Богу, падла.
Сам лично ректор Сатаров представлять пришел.
- Кто за? Кто против?
- Единогласно.
- Что ж, поздравляю, ваш новый секретарь, товарищи комсомольцы,
кандидат физ-мат наук.
Рады стараться!
И Ваня пясть искренне несет сухую в общем строю, примите уж, Василий
Александрович, от всей души, от сердца чистого, теперь Василием нам будете,
своим, то есть, кто прошлое помянет...
Эгэ, угу, оттыкали под стягом алым горнисты, запевалы, глядит на Ваню
кукиш, фига с маслом, руки ж не подает.
- А, вот ты, - сложилась, наконец, в приветливое "на- ка, выкуси", -
оказывается, где сидишь, бездельник. Ду-ду-ду. Укрепили, называется актив.
Квартирой завлекли.
Душило зло, брало за горло. Словно и впрямь накаркал фатер. Да,
осуждал, не понимал механизатор совхоза "Светлый путь" Роберт Адольфович
Закс желанья сына младшего Ивана оторваться от корней, дать деру из деревни.
Наше дело - земля, - не мог взять в толк, что с головою у потомка
багровоглазый человек, - она и кормит, и греет.
- Кто ты там? Никто. А на земле... Здесь из дерьма конфетку всегда
можно сделать, - с любимой присказкой к любимой теме приступал хозяин дома
ладного с наличниками красными и желтым петушком, - вот когда нас с Волги
привезли, тут что было...
Ну, если бы еще на зоотехника или агронома пошел учиться, ну, ладно,
коли разрешили, а то ведь в горный институт. Маркшейдер - звучит
по-человечески, неплохо, но суть, однако, в том, что по осени копать
картошку и ту можно теперь не ехать.
Не был, не был на своих братьев Рудольфа и Эрнеста Иван похож. И все
врачи виноваты, как назвали в честь Ивана Теплякова (хороший человек, но,
видно, сглазил), что ехал на "ковровце" к соседу председателю "Дзержинца"
свататься, да вот жениться не успев, прямо на грядке, в поле роды принял,
так и пошло, поехало.
Здоровым не был никогда, а семилеткой зимой за братьями на речку
увязался. И они, понятно, хороши, два лба, нет, чтобы сразу без затей
прогнать у дома, решили в прятки поиграть с мальцом, вот и пришлось вместо
холодных жестянок сонных из аккуратных лунок тащить из полыньи дымящейся
орущего, не только шапку и пимы, а их обоих наровившего, как-будто, утопить
Ивана.
Два месяца провел в больнице в городе. Как уж и чем там пичкали, Бог
знает, но кашлять начал еще в машине. Вроде бы и лето было жаркое, и делать
ничего не заставляли, а осенью пришлось везти опять.
Иван записку написал к какому-то Семену Леопольдовичу Шимкису.
- Что, Эмма, вылечит, в Семена перекрестишь?
Обиделась. Через год, когда уже в Южносибирск не то к Андрею
Афанасьевичу, не то к Афанасию Андреевичу собиралась, шутить не стал.
Молчал. И что тут скажешь, если и так уже все ясно, пропал парнишка,
загубили. Ну, разве при таком внимании, с такими нежностями из пацана хоть
что-то путное получится?
Конечно, нет.
В общем, год без малого в тубинтернате-санатории провел и вернулся с
хорошими анализами, но совершенным барчуком и белоручкой. И, плюс к тому, не
тронь его. Кролей и тех кормить ни-ни, пусть лучше полежит.
Эээээх!
- Значит едешь-таки в институт?
- Угу.
- Смотри, как знаешь, только денег не дам ни копейки. Мать дала. Сорок
рублей. Всю жизнь, наверное, полушки собирала. И провожать пошла на попутку
до Белова. - Ты ехай, Ваня, готлестерер не слушай.
Черт, если б вместе с именем еще бы и свою фамилию девичью сыну
подарила Эмма Вирховски, да, разве нарекли Ивана сволочи общажные
Госстрахом. По-крайней мере за пархатого уж точно никто б не принимал.
Его белокурого, голубоглазого арийца. Собственно до того, как стал Иван
общественником, связал свою жизнь с союзом ленинским, бедняга и вообразить
не мог, что этакая чушь собачья вообще возможна.
И тем не менее, с завидным постоянством, тем, кто по зову сердца и
долгу службы, чернильной путанкой сиреневыми кренделями украшал углы бумажек
официальных, за инициалами невинными И.Р. перед фамилией саксонской Закс
мерещился не Иоган Рудольфович, сын одноглазого часовщика, и не Иозеф
Рихардович, неразговорчивый потомок саратовского кузнеца, нет, обязательно
велеричивый и нахальный Исаак Рувимович, огромный шнобель, харя хитрая и
родственники в Тель-Авиве.
Да, покуда не окунулся с головой Иван в энтузиазма гущу, весь не
отдался борьбе за юные умы, не стал проводником идей великих и бессмертных,
он и не подозревал, какие подлые, коварные и гнусные враги, объединенные
порукой племенной, узами кровными, у него, у преданного делу подчинения
меньшинства большинству душой и телом, на этом свете есть.
Ну, а без борьбы, без равнения ежедневного на идеалы светлые, Иван
попросту не мог. То есть лишился бы буквально и средств к существованию, и
крова.
Увы, хоть и наплел в деревне младший Закс чего-то про маркшейдера,
балл, набранный при поступлении не оставлял ему надежды искусством землемера
овладеть, хорошо, что подсказали, и он успел за день до срока, роковой
черты, буквально чудом, документы перенести и принят был на технологию
пропащую, унылую, разработки рудных месторождений. Но и ремеслу нехитрому
"брать больше, кидать дальше" учиться не по силам оказалось Ване. Вот
тогда-то и открыл ему Тимоха, благодетель, способ стипендию при неудах иметь
и жить в общаге в комнате отдельной.
- Шустри, шустри, будь под рукой и на виду.
Год продержался Ваня, а к четвертому семестру, все, казаться стало,
выгонят без вариантов, и снова спас Тимоха, придумал академ и посадил на
место второго, освобожденного секретаря.
Ах, времечко какое было, рос, капитал, багаж копился, и, елы-палы, все
коту под хвост. В сентябре Толю в обком забрали, явился в октябре Устрялов
солидность придавать.
- Здгаствуйте.
(Да, такой же он Устрялов, как Кузня - Кузнецов) Василий Александрович
- так и поверил Ваня.
- Хогошо, хогошо.
Чернявый, глаза карие, и нос горбатый, всю зиму дурака валял, смотрел,
как Ваня прогибается, невиданную демонстрирует, показывает преданность, а в
апреле за одну неделю всего лишил. Был Ваня вторым лицом в ячейке
организации общественной, отвественным за верность идеалам, то есть с кем
надо имел контакт понятный тесный, это с одной стороны, а с другой,
президентом дискоклуба состоял, заслуженной любовью широких масс мог
наслаждаться. А что теперь? Хорошо Настасья Алексеевна, комендант общежития,
его взяла мести дорожки, дворником, деньжата хоть какие-то и комната
осталась. А впереди - тоска, курсовики, зачетов пять и три экзамена. Короче,
шансов никаких даже до годовщины Октября ближайшей в науки горной храме
продержаться.
Так что обрадовался, ох, как обрадовался Госстрах, когда вся эта
кутерьма вокруг большого бюста началась. Нет, вылупились синенькие не
случайно, не просто так глазенки Ильича люминисцентною гуашью заиграли,
теперь их всех, всех до одного, на воду чистую Иван, какие могут быть
сомненья, выведет.
В общем, сочинил Ванюша два письма, и подписался, открыто, честно, Иван
Закс, без отчества, но имя полностью, пускай удостоверятся. Одно о положении
в комсомольской организации ЮГИ, второе о личности и гнусной деятельности
Натана Израилевича Кузнецова.
Мало того, что человек этот, взявшийся руководить
воспитательно-массовой работой, политически неблагонадежен и морально
неустойчив, этот Иуда без- смазки-верткий, попросту вор. Да, утащил к себе
домой общественный, на смотре-конкурсе всем институтом завоеванный
магнитофон высшего класса "Илеть".
Ну, ясно, ясно и понятно, готов был Ваня, только позовите, объяснить
откуда что растет. Но...
Не звали. Таскали всех, в полном составе комитет, полдискоклуба, СТЭМ,
кто только не ходил к товарищу специальному юлить, кривить душой, лукавить,
врать. А Вани, Госстраха, бывшего второго секретаря и президента как бы и не
существовало вовсе. Его, и Игорька Кима.
Впрочем, кто его знает, Потомка. Он парень скользкий, азиат, скуластый
чурка. Тогда в апреле сразу Ваню продал. Еще бы, ему-то что, как распределял
билеты и пригласительные, девчонок у дверей сортировал, так и остался при
своем, при шкурном интересе.
Или вот сейчас, неделю пили вместе, а позавчера пропал, исчез, вторую
ночь в общагу не приходит... Определенно заговор! Коварнейшие происки,
предательские козни, ох, мало Гитлер их стрелял, фашист, собака, за дело
взялся - делай до конца. Иль не по силам просто человеку с ордою дьявольской
сражаться? Погубят, погубят, только тронь.
- Ким, сука!
Никого.
"Неужто и Потомок тоже..." - уныло думал Ваня, в трусах зеленых и майке
кремовой на панцирной кровати сидя. Никто за стенкою не отзывался на стук
настойчивый и кулаком, и пяткой, не реагировал, и в сердце венозная, густая
пребывала ненависть, а в душе тоска туманом кислым, нехорошим поднималась.
Потомок, ладно, можно пережить, но вместе с ним, козлом, внезапно
улетучились и деньги. Капуста, башли, грязь, купюры, которыми, миф о
происхожденьи небесном, царском, оправдывая словно, сорил дружины
институтской комсомольско-молодежной командир, без сожалений тратил, не
считая. (Легко быть щедрым, если после каждой дискотеки, хоть не закуривай,
бумажки потные, пятерочки, да трюльнички, так и выпархивают из карманов,
гнусные, ловить не успеваешь).
Поил. Поил, кормил, сознаемся, последнюю неделю Госстраха Ким, своих же
денег у Ивана оставалось шесть рублей, и половину, мать родная, он,
несчастный, уже вчера истратил.
В общем, немедленно за первым утренним стаканом просил измученный
борьбой бесплодной организм второй, но опрокинешь, засосешь, искрой
черешневой, бордовой, соблазняющий, манящий элексир - не хватит, не хватит
точно пузыря до ужина, сгорит до срока сок закавказкой падалицы мелкой, и
что тогда, чем встретишь угреватую луну, когда за форточку зацепится
полночной репой.
- Пушнину сдай! - бес подбивал писклявым голоском на безрассудство.
- Позора больше, все равно нигде не принимают, - хрипел, за правым
спрятавшись плечом ангел-хранитель. Вот.
Вот в какой момент трагического раздвоения, внутренней борьбы (печенка
примеривается к селезенке, и почку укусить аппендикс норовит) некто
стеснительный и скромный три точки, два тире отбил с той стороны входной
двери.
- Кто там?
- Из деканата, - открытым текстом сообщил, растолковал значение
таинственных сигналов знакомый птичий голос:
- Да открывай же... Распишись, Иван, - курносая Натуля, секретарша
технологического потупилась, то есть взгляд сам собой упал, приклеился,
остановился на гладких, бледно-голубых конечностях разжалованного, попавшего
в немилось вожака.
- Где? - вертя бумажек пару, не понимает Ваня, что плоть его сиротская,
нелепо обнаженная, сегодня за обедом под компот пойдет у младшего, падежных
окончаний наглотавшегося, предлогами, приставками по горло сытого,
печатающего, тык-тык-тык, персонала.
- Ну, там вот, видишь, "получил".
- А, тут...
- Мне эту, тебе эту. До свиданья.
"Тов. Закс И.Р. Сегодня в 15.35 Вас примет ректор ЮГИ, доктор
технических наук, профессор М.С. Сатаров по Вашей просьбе".
Читал, читал и вдруг дошло. Разобрались, родные. Оценили, ждут. Эх,
хрустнул пальцами, присел, привстал, сквозь дым сомнений в ясность прошагал,
да, полстакана ровно, и все, ни грамма больше. Для плавности движений и
четкости мышленья, безусловно. Допил и бриться, мыться, гладить брюки, носки
в порядок приводить.
День занимался исключительный.
Об этом думал мелкозвездный офицер Виктор Михайлович Макунько, меж
фетровых и шерстяных, бесформенных и неуклюжих, достойно пронося свой
головной убор, кепчонку восьмиклинку из хлопка и полиамида на шелковой
подкладке.
Вдоль по Советскому проспекту мужчина шел, в витринах тканей столбенели
манекены, игрушки строились в ряды за стеклами "Весны", затем приветствовали
пешехода барсуки, сурки, орудия ремесел сибирского крестьянства, линявшие,
черневшие на стендах музея краеведческого и, наконец, екатерининская пушка
салютовала свежими окурками, что прислюнявили полночные гуляки к сосновой
пробке, вбитой некогда хранителем заботливым бандуре черной в жерло боевое.
Ура!
Шел брать товарищ Макунько удачу, страуса, хохлатого павлина сегодня
должен был схватить за хвост рукою медной культуриста-велосипедиста
бесстрашный лейтенант. И, но-оооо! Вперед, поехали, где шило, где мундир
парадный, мама, вскипел в бокале полусладкий, новосибирский сводный брат
напитка "Буратино" и золотинки две с гвардейской пробою Гоззнака (одну на
правый, и одну на левый) из моря пена вынесла, к ногам швырнула сына твоего.
Впрочем, нет, шампанского не будет, не будет углекислота спиралью белой
завиваться, хрусталь тяжелый холодя, желчь скатится скупой слезой, и в
пересохших глотках запершит противно. Все, это максимум, чего мог от коллег
по управленью ожидать Виктор Михайлович.
Да, не любили, не жаловали перспективного соратники, неспешной,
кропотливой работы мастера. Ни в грош не ставили, завидовали, Бог им судья.
На самом деле просто невезение, судьбы гримаса, бессовестной фортуны
неурезанный лизун, преподло увлажнивший нижнюю губу и даже родинку на
подбородке, у-тю-тю, в тьму-таракань загнали, заставили отличника б-вой и
по-ческой подготовки Т- ского училища связи К-та Г-т-ой Б-ти начать
оперативно- превентивную работу не в столице многомиллионной, скажем, а в
городе, где всех нестойких политически, на ложь, посулы падких, незрелых,
инстинктов не изживших, с червоточинкой в душе, включая зачатых, но
нерожденных, всего-то было сорок восемь тысяч двести пятнадцать человек.
Увы, увы, внук вертухая, сверхсрочника-героя, потомок особиста,
племянник полковника в костюме-тройке, поверить невозможно, начал там, где
по традиции заканчивают, ужас, в дыре, в шахтерском городке -рцке. С
задатками такими, родословной, подумать только, впрочем, от дедушки остались
грамоты, медалей двести грамм и следопытов юных интерес к судьбе изъятого из
поросячьей кобуры на вечное хранение в специальном фонде пистолета именного,
системы старой, но прославленной ТТ.
На деда серьезно рассчитывать нельзя было. А на отца, родителя, тем
более, собственно, Виктор Михайлович без колебаний бы отрекся от капитана
рыжего, пропившего и ум, и честь, и совесть - святое, бордовый коленкор, а
развернешь - щит Токтамыша, меч Александра Невского, но времена прошли
решений легких и простых. Так что: - После художеств макуньковских, - не
осуждала мать родного брата, приблизить не спешившего к себе, столичному,
синелампасному, сына сестры:
- Любой тут поневоле осторожничать начнет, но ничего, у Алексея сердце
доброе, он только так, для вида строжится, но сына моего не бросит, будь
спокоен. И не ошиблась, все верно, пригляделся, испытал на прочность в
изъеденном, источенном колючей, мелкой пылью угольной -рцке и двинул сразу,
резко, в областное управление, на место хлебное, куратором учебного
(студентов только десять тысяч) заведенья. Плюс ассистенты сторублевые,
преподаватели с нагрузкой "за двадцать академических часов в неделю", в
общем, народ такой, что только успевай докладывать, подписывать, подклеивать
и подшивать. Не хочешь, а отличишься. Определенно таилось нечто, поджидало
Виктора Михайловича в паркетных (нечищенных и безобразных) коридорах дома
бесконечного, раннехрущевской вольности, развязности невероятной в плане,
казалось, право, пролетарий утомленный, горнорабочий - гегемона
представитель, вихры склонил у скверика на улице Весенняя, при этом попу с
аркой и крыльцом бесцеремонно выкатил на площадь Первопроходца Волкова, а
ноги в сапогах резиновых устало вытянул во всю длину Демьяна Бедного.
А молодого-о-о коного-о-она-аа, несут с пробитой головой.
Настоящее, большое дело, серьезное, должно было, обязано было созреть
для хорошего человека, многообещающего уполномоченного, конечно, не случайно
гуашью голубой налились в день апрельский гляделки Ильича, однажды
выкатились, хоп, шары полтинники-червонцы. Иным заблудшим, непутевым душам
почудилось - прищурился бюстяра, косит ехидно, вот-вот плюнет на все высокое
собрание, а Виктору Михайловичу простым и строгим взгляд явился, живой с
живым и впрямь заговорил. - Задача архиважная, товарищ Макунько.
- Решим, - заверил волейболист и конькобежец, рабоче-крестьянский свой
поправил головной убор, широкий пояс затянул и вышел, работать, действовать
решительно и быстро.
То есть, конечно, не без этого, в начале самом сомнения кое-какие были,
просматривалась пара, тройка версий, но очень скоро ложные отпали и,
собственной гордясь и правотой, и прозорливостью, шел к ордеру на обыск и
арест старлей, спокойно, грамотно и четко разрабатывая связку Ким-Закс.
Признаться, правда, политикой не пахло, рукой Моссада, деньгами ЦэРэУ
(жаль, но не все же сразу) пьяным, циничным хулиганством отдавало
происшествие (на почве, сомнений никаких, обиды личной и амбиций
непомерных), хотя, кто знает, кто знает, что может вскрыться, обнаружиться,
когда припертый к стенке уликами Ванюша Закс сознается во всем, заговорит.
Ведь кто-то надоумил, подал идею чудовищную кощунственного плана
мщенья. Слабохарактерный, безвольный, недалекий Закс (таким лепился образ
Вани со слов Устрялова, Васильева, его товарищей, знакомых, педагогов) сам
вряд ли мог решиться, в одиночку задумать и злодеянье гнусности подобной
совершить. Кто за его спиной стоит, с какою целью манипулирует обиженным,
запутавшимся в жизни, бывшим вторым секретарем и президентом дискоклуба? Не
Ким ли, Игорь Эдуардович? Студенческой дружины командир, организатор секции
спортивной "Черный пояс"? Ах, как хотелось Виктору Михайловичу за шкирку
взять указанного юношу, за коим числилось, похоже, многое - и
вымогательство, и спекуляция, и вовлеченье в проституцию, да-да, но он
исчез. Ни раньше и не позже, именно тогда, когда поставил галочку в блокноте
лейтенант - пора. Исчез, два дня назад из общежитья вышел, направился на
консультацию по высшей математике, но по дороге слился с местностью. Пропал.
Дома, деревья, гаражи, заборы - предметы пребывали на своих местах,
безропотно путь следования краткий обозначали, а Игорь Эдуардович
отсутствовал. Полдня напрасно сбивая с ритма сердца преподавателей основ
анализа и матстатистики, гулял метр восемьдесят два в козырном чепчике по
коридору, знакомился со стендами, заданья изучал самостоятельные и
методические указанья к ним. Потомок шелестел листвой, ходил неплотным
облачком по небу, пичугой серокрылой чирикал в кронах тополей, а вот лицом к
лицу явиться, предстать не соглашался ни за что.
Досадно, огорчительно, что предпоследний оперативный пункт не
отработав, приходится переходить к последнему, важнейшему. Но, может быть,
сам график был слегка неточен, и эта несущественная, пустяковая
перестановка, корректировка, всего лишь нужная, необходимая поправочка,
внесенная, оправданная самою жизнью, и служит, в общем-то, лишь
подтверждением правильности общей линии и стратегического замысла. В общем,
спеша пожать плоды трудов своих, летел Виктор Михайлыч Макунько, неумолимо
приближался к фасаду главному с фронтоном, ложными колоннами и башенкой
нелепой (дотом-дзотом системы раннего оповещения то ли ПО, то ли ГО на
крыше). А корпус номер один ЮГИ сиял, то есть густая тень на репутации
доселе безупречной вовсе не мешала зданью институтскому глядеть на солнце
беззаботно, светиться, сверкать слюдой фигурных рам и даже с рейсовыми,
урчащими на площади ЛиаЗАми иной раз перемигиваться без смущения.
Вот так.
Но осечки, сбоя, на сей раз не должно быть. Сто процентов. Способностью
проникнуть в психологию подозреваемого гордиться мог заслуженно товарищ
лейтенант. Он сам в 15.10, оставив внешнюю распахнутой, а внутреннюю чуть
прикрыв, через двойные двери в кабинет профессора и ректора вошел, и тут же
пять черных точек всего-то успела стрелка отсчитать часов стенных, за
четверть часа до назначенного срока, впорхнула излучавшая все, что положено
особе, причастной к делу государственному, барышня при папке коленкоровой
"на подпись" и доложила носиком напудренным, но внятно:
- Он здесь.
- Давайте, - распорядился лейтенант, хотя, казалось бы, кивнуть,
отмашку дать, уместно было бы, приличествовало в данной ситуации самому
Марлену Самсоновичу, присутствовавшему, не удалившемуся гордо и брезгливо,
сидевшему, пусть и не на привычном месте в центре под поясным портретом
(масло, холст) высоколобого калмыка без кепки, но в пальто, однако здесь же,
сбоку у приставного столика с моделью экскаватора шагающего, и, тем не
менее, неловкости не ощущая ни малейшей, шесть раз почти что
член-корреспондент не вздрогнул, не пошевелился даже.
Боялся, может быть, услышать:
- А вас я попрошу покинуть помещение.
Но наш уполномоченный был благородным человеком, офицером, и слово
данное умел держать. Рад стараться! Никак нет! Су-жу Со-му Со-зу!
Но он не пожалел, не пожалел о молчаливом соглядатае, свидетеле,
дышавшем в ухо Ване Заксу. Ведь запираться стал Госстрах. Признал, что был
обижен, не отрицал, что горькую не в меру пил и планы строил мщения, то есть
восстановленья справедливости, был подведен, поставлен, вроде бы, перед
необходимостью и неизбежностью чистосердечного признания, ...
