Роджер Желязны. Рука Оберона
страница №3
...ли, словно парус, повернутый слишком близко к ветру. Горб наего спине уменьшился, когда он выпрямился и стал выше. Черты его лица
преобразились, а борода почернела. К тому времени стало очевидным, что он
каким-то образом перераспределил массу своего тела, потому что ночная
рубашка, доходившая ему до лодыжек, была теперь на полпути к его голеням.
Он глубоко вздохнул и плечи его расширились. Руки его удлинились, выпуклый
живот сузился, приталился.
Он достиг моего плеча, а затем стал еще выше. Горб его совершенно
рассосался.
Лицо его исказилось в последний раз, переустроенные его черты
застыли. Смех его упал до смешка, растаял и кончился ухмылкой. Я
рассматривал слегка более хрупкую версию самого себя.
- Достаточно? - поинтересовался он.
- Да, ладно.
Я вытащил дрова из поленницы справа от себя. Мне пойдет на пользу
любая задержка, которая выиграет время для изучения реакций.
Пока я занимался этой работой, он подошел к креслу и сел.
Когда я бросил на него быстрый взгляд, то увидел, что он не глядел на
меня, а уперся взглядом в тени. Я кончил разводить огонь и поднялся,
надеясь, что он скажет еще что-нибудь.
В конечном итоге он и сказал:
- Что там сталось с великим замыслом?
Я не знал, говорит ли он о Лабиринте или о каком-то отцовском
генеральном плане, в который он не был посвящен. Поэтому я ответил:
- Скажи мне сам.
Он вновь засмеялся.
- Почему бы и нет? Ты переменил свое мнение, вот что случилось.
- С какого на какое, на твой взгляд?
- Не насмехайся надо мной. Даже ты не имеешь права насмехаться надо
мной. Меньше всех - ты.
Я поднялся на ноги:
- Я не насмехался над тобой.
Я прошел через комнату к другому креслу и перенес его поближе к
камину, напротив Дворкина, и уселся.
- Как ты узнал меня? - спросил я. - Мое местонахождение едва ли
общеизвестно.
- Это правда.
- Многие в Эмбере думают, что я умер?
- Да, а другие полагают, что ты можешь путешествовать в Отражениях.
- Понятно, - произнес я, а затем задал вопрос: - Как ты себя
чувствуешь?
Он зло усмехнулся мне.
- Ты хочешь сказать, по-прежнему ли я сумасшедший?
- Ты выражаешь это грубей, чем мне бы хотелось.
- Есть ослабление, но есть и усиление, - пояснил он. - Оно находит на
меня и снова покидает. В данный момент я почти вновь стал самим собой. Я
говорю: почти. Это шок от твоего визита, наверное. Иногда в голове у меня
не в порядке. Ты это знаешь. Однако, иначе быть не может. Это ты тоже
знаешь.
- Полагаю, что знаю. Почему бы тебе не рассказать мне об этом заново?
Один лишь рассказ может заставить тебя почувствовать себя лучше, а мне
может дать что-то такое, что я упустил. Расскажи мне обо всем.
Он снова засмеялся.
- Все, что тебе угодно. У тебя есть какие-то предпочтения? Мое
бегство из Хаоса на этот маленький неожиданный остров в Мире ночи? Мои
метания над бездной? Мое открытие Лабиринта в камне, висящем на шее у
Единорога? Мое копирование узора молнией, кровью и лирой, в то время, как
наши отцы бушевали, сбитые с толку, явившись слишком поздно, чтобы
призвать меня обратно, тогда как поэма из огня проторила бы первую дорогу
в моем мозгу, заражая меня волей творить? Слишком поздно! Одержимый
отвращением, порожденным болезнью, за пределами досягаемости их помощи, их
силы, я планировал и строил, плененный своим новым "я". Эту повесть ты
хочешь услышать вновь? Или мне лучше рассказать о ее лечении?
У меня голова пошла кругом от того, что подразумевала только что
брошенная им целая пригоршня сведений. Я не мог сказать, буквально ли он
говорил или метафорически, или просто делился параноидальными иллюзиями,
но то, что я хотел услышать, происходило намного ближе к настоящему
моменту.
Поэтому, рассматривая теневое отражение самого себя, из которого
происходил этот древний голос, я сказал:
- Расскажи мне о ее лечении.
Он свел вместе кончики пальцев и заговорил сквозь них:
- Я - Лабиринт, - заявил он, - в самом настоящем смысле. Проходя
через мой ум, чтобы достичь той формы, которую он теперь имеет, основания
Эмбера, он наложил на меня свой отпечаток столь же верно, как я наложил
свой отпечаток на него. И я понял однажды, что я - это Лабиринт, и я сам,
и он был вынужден стать Дворкиным в ходе становления себя. Были взаимные
видоизменения в порождении этого места и этого времени, и вот тут-то и
находится эта слабость, так же, как и наша сила, потому что мне приходило
в голову, что повреждение Лабиринта было бы повреждением мне самому, а
повреждение мне самому отразилось бы на Лабиринте. И все же мне нельзя
было причинить настоящего вреда, потому что меня защищает Лабиринт, а кто,
кроме меня, мог причинить вред Лабиринту? Прекрасная замкнутая система,
казалось, с ее слабостью полностью защищенная ее силой.
Он замолк. Я слушал гудение огня. Что слушал он, не знаю.
- Я был неправ, - произнес он наконец. - И ведь такое простое дело...
Моя кровь, которой я нарисовал его, может и стереть его. Но мне
потребовались века, чтобы понять, что кровь моей крови тоже может сделать
это. Ты можешь воспользоваться этим, ты тоже можешь изменить его - да, на
третьем поколении.
Это не стало для меня сюрпризом - узнавание, что он приходится всем
нам дедом. Как-то казалось, что я все время знал это, но никогда не
оглашал. И все же, если тут что и было, то это поднимало больше вопросов,
чем отвечало. Набрали еще одно поколение предков. Продолжаем запутываться.
Я теперь имел еще меньшее представление, чем когда-либо, кем же на самом
деле был Дворкин. Добавьте к этому факт, который признавал даже он: это
была повесть, рассказанная сумасшедшим.
- Но отремонтировать его... - произнес я.
Он осклабился, и мое собственное лицо скривилось передо мной.
- Ты потерял вкус быть повелителем живого вакуума, королем Хаоса? -
спросил он.
- Может быть.
- Клянусь Единорогом, твоей матерью, я знал, что дойдет до этого.
Лабиринт столь же силен в тебе, как и большое королевство. Чего же ты
тогда желаешь?
- Сохранить королевство.
Он покачал головой:
- Проще будет уничтожить и попробовать начать все заново, как я столь
часто говорил тебе раньше.
- Я упрям, так что скажи мне снова.
Я пытался симулировать отцовскую грубость.
Он пожал плечами:
- Уничтожь Лабиринт, и мы уничтожим Эмбер и все Отражения в полярном
порядке вокруг него. Дай мне позволение уничтожить себя в середине
Лабиринта, и мы начисто сотрем его. Дай мне позволение, давши мне слово,
что потом ты возьмешь Камень, содержащий сущность порядка, и используешь
его для создания нового Лабиринта, светлого и чистого, незапятнанного,
нарисованного содержимым твоего собственного существа, в то время, как
Легионы Хаоса пытаются со всех сторон отвлечь тебя. Пообещай мне это и
позволь мне покончить с этим, потому что такой искалеченный, как я есть, я
скорее предпочел бы умереть ради порядка, чем жить ради него. Что ты
теперь скажешь?
- А не лучше было бы попробовать исправить тот, что у нас есть, чем
уничтожать труд целых эпох?
- Трус! - крикнул он.
Он вскочил на ноги:
- Я знал, что ты снова это скажешь!
- Ну, а разве это не правда?
Он принялся расхаживать по комнате.
- Сколько раз мы об этом толковали? Ничего не изменилось! Ты боишься
попробовать это!
- Наверное, - согласился я. - Но разве ты не чувствуешь, что нечто,
ради чего ты столь многое отдал, стоит некоторых усилий, некоторых
добавочных жертв, если есть возможность спасти его?
- Ты по-прежнему не понимаешь, - возразил он. - Я не могу не думать,
что поврежденный предмет следует уничтожить и, будем надеяться, заменить.
Природа моего личного повреждения такова, что я не могу представить себе
ремонта. Я поврежден именно в таком духе. Мои чувства предопределены.
- Если Камень может создать новый Лабиринт, то почему он не может
послужить для ремонта старого, чтобы покончить с нашими бедами и исцелить
твой дух?
Он подошел и встал передо мной:
- Где твоя память? - поинтересовался он. - Ты же знаешь, что
отремонтировать повреждение будет труднее, чем начать все заново. Даже
Камень может легче уничтожить его, чем отремонтировать. Ты забыл, на что
это похоже?
Он показал на стену позади него.
- Ты хочешь пойти и посмотреть снова?
- Да, - сказал я. - Хотелось бы. Пошли.
Я поднялся и посмотрел на него сверху вниз. Его контроль над формой
стал пропадать, когда он рассердился. Он уже потерял три-четыре дюйма
роста, и отражение его лица таяло обратно в его собственные гномовидные
черты, а между его плеч уже росла заметная выпуклость, видимая уже, когда
он жестикулировал. Глаза его расширились, и он изучал мое лицо.
- Ты это всерьез? - произнес он после некоторой паузы. - Ладно, тогда
пошли.
Он повернулся и двинулся к большой металлической двери. Я последовал
за ним. Он использовал обе руки, чтобы повернуть ключ, а затем навалился
на нее всем телом. Я двинулся было помочь ему, но он с необыкновенной
силой отпихнул меня в сторону, прежде чем дать двери последний толчок. Она
заскрежетала и двинулась наружу в полностью открытое положение. Меня сразу
же поразил странный и какой-то знакомый запах.
Дворкин шагнул за порог и остановился. Он нашел то, что выглядело
длинным посохом, прислоненным к стене справа от него. Он стукнул им
несколько раз оземь, и его верхний конец начал пылать. Он довольно хорошо
освещал пещеру, открывая узкий туннель, в который и двинулся Дворкин. Я
последовал за ним, и в скором времени туннель расширился, так что я смог
идти рядом с ним. Запах усилился, и я почти узнал его: он встречался мне
совсем недавно.
Мы прошли около восьмидесяти шагов, прежде чем наш путь сделал
поворот налево и вверх. Затем мы прошли через небольшой район,
напоминающий отросток. Он был усеян сломанными костями, а в паре футов над
полом в скале было укреплено большое металлическое кольцо. К нему была
прикреплена сверкающая цепь, упавшая на пол и устремленная вперед, словно
линия расплавленных капель, остывающих во мраке.
После этого путь наш снова сузился, и Дворкин опять пошел впереди.
Через некоторое время он внезапно повернул за угол, и я услышал, как
он сквозь губы бормочет. Я чуть не врезался в него, когда сам повернул. Он
стоял, пригнувшись, и щупал левой рукой в темной щели. Когда я услышал
тихий каркающий звук и увидел, что цепь исчезла в отверстии, то понял, чем
он был и где мы были.
- Молодец, Винсер, - услышал я его слова. - Я далеко не ухожу. Все в
порядке, дорогой Винсер. Вот тебе кое-что пожевать.
Не знаю уж, откуда он принес и что он там бросил зверю, но пурпурный
грифон, к которому я достаточно приблизился, чтобы увидеть, как он
зашевелился в своем логове, приняв подношение и вскинув голову, чтобы
издать серию хрустящих звуков.
Дворкин ухмыльнулся мне:
- Удивлен?
- Чем?
- Ты думал, я боюсь его. Ты думал, что я никогда не подружусь с ним.
Ты поставил его здесь, чтобы держать меня там, подальше от Лабиринта.
- Я когда-нибудь это говорил?
- Нет, но я не дурак.
- Будь по-твоему, - согласился я.
Он засмеялся, поднялся и продолжил путь по туннелю.
Я следовал за ним, и дорога снова стала ровной. Потолок поднялся и
путь расширился. Наконец, мы подошли к входу в пещеру. Дворкин постоял с
минуту силуэтом на фоне отверстия, подняв перед собой посох. Снаружи была
ночь и чистый соленый воздух изгнал запах мускуса из моих ноздрей.
Постояв, он опять двинулся вперед, проходя в мир небесных свечей и
голубого тумана. Продолжая идти следом за ним, я немного разинул рот при
виде этого удивительного зрелища. Дело было не просто в том, что звезды в
безлунном, безоблачном небе горели сверхъестественным блеском, и не в том,
что снова совершенно стерлась граница между небом и морем. Дело было в
том, что Лабиринт пылал почти ацетиленово-голубым светом, у этого
неба-моря и всех звезд над ним, черты были расположены с геометрической
точностью, формируя фантастическую косую плетенку, которая больше, чем
что-либо иное, производила впечатление, что мы висим в середине
космической паутины, где истинным центром был Лабиринт, а остальное -
лучистым кружевом определенного следствия его существования, конфигурации
и положения.
Дворкин продолжал спускаться к Лабиринту вплоть до его края рядом с
затемненным районом. Он махнул над ним посохом и повернулся ко мне, как
раз тогда, когда я подошел.
- Вот тебе, - объявил он, - дыра в моем уме. Я не могу больше думать
через нее, только вокруг нее. Я больше не знаю, что нужно сделать, чтобы
отремонтировать то, что теперь у меня отсутствует. Если ты думаешь, что
можешь это сделать, то ты должен быть готов оказаться открытым для
немедленного уничтожения каждый раз, когда ты покидаешь Лабиринт,
пересекая разрыв. Разрушения происходят не темным участком. Разрушение
идет самим Лабиринтом, когда ты нарушишь цикл. Камень может поддержать
тебя, а может и нет. Я не знаю. Но легче не станет. С каждым циклом будет
все труднее, и твои силы будут все время уменьшаться. Когда мы с тобой в
последний раз обсуждали все это, ты боялся. Ты хочешь сказать, что с тех
пор ты стал храбрее?
- Наверное. Ты не видишь никакого иного способа?
- Я знаю, что это можно сделать, начав с чистого листа, потому что
однажды я это сделал. Помимо этого, я не вижу никакого другого способа.
Чем дольше ты ждешь, тем больше ухудшается ситуация. Почему бы тебе, сын,
не принести Камень и не одолжить мне свой меч? Лучшего способа я не вижу.
- Нет, - отказался я. - Я должен узнать побольше. Расскажи мне еще
раз, как было сделано повреждение.
- Я все еще не знаю, который из твоих детей пролил на это место нашу
кровь, если ты это имеешь в виду. Это сделали. Пусть это послужит уроком.
Более темная часть наших натур сильно выдвинулась вперед. Дело, должно
быть, в том, что они слишком близки к Хаосу, из которого мы произошли, и
выросли, не применяя волю, выношенную нами в разгроме его. Я думал, что
для них может оказаться достаточным ритуал перехода через Лабиринт. Ничего
умней я придумать не мог. И все же этого не хватило. Они выступают против
всего. Они пытаются уничтожить сам Лабиринт.
- А если мы преуспеем в начинании сделать все заново, не могут ли эти
события повториться еще раз?
- Не знаю. Но какой у нас выбор, кроме провала и возвращения к Хаосу?
- Что с нами станет, если мы попробуем начать все сначала?
Он надолго замолчал и пожал плечами:
- Не могу сказать.
- А на что будет похоже другое поколение?
Он захихикал:
- Как можно ответить на такой вопрос? Понятия не имею.
Я достал пронзенную Карту и передал ему. Он рассмотрел ее, приблизив
к свечению посоха.
- Я считаю, что это сын Рэндома - Мартин, - сказал я. - Именно его
кровь и была здесь пролита. Я понятия не имею, жив ли он еще. До чего он,
по-твоему, может дорасти?
Он снова посмотрел на Лабиринт.
- Так вот, значит, что за предмет украшал его, - проговорил он. - Как
ты вынес ее?
- Ее добыли, - ответил я. - Это ведь не твоя работа, не так ли?
- Конечно, нет. Я этого парня в глаза не видел. Но это отвечает на
твой вопрос, не правда ли? Если будет другое поколение, то твои дети
уничтожат его.
- Как мы уничтожим их?
Он встретился со мной взглядом и пристально поглядел мне в глаза.
- Ты что, становишься вдруг нежно любящим отцом? - осведомился он.
- Если не ты изготовил эту Карту, то кто же?
Он взглянул на нее и щелкнул по ней ногтем:
- Мой лучший ученик, твой сын Бранд. Это его стиль. Видишь, что они
делают, как только приобретают хоть немного силы? Предложит ли кто-нибудь
из них свою жизнь для сохранения королевства, для восстановления
Лабиринта?
- Вероятно, Бенедикт, Жерар, Рэндом, Корвин...
- На Бенедикте печать рока. Жерар обладает волей, но не умом. У
Рэндома отсутствует смелость и решительность. Корвин... Разве он не впал в
немилость и не исчез из виду?
5
Мысли мои вернулись к нашей последней встрече, когда он помог мне
бежать из моей камеры на Кабру. Мне пришло в голову, что он мог бы и
раздумать насчет этого, ведь тогда он не знал, при каких обстоятельствах я
попал туда.
- Поэтому ты и принял облик Корвина? - продолжал Дворкин. - Это
какая-то форма упрека? Ты опять испытываешь меня?
- Он не в немилости и не пропал из вида. Хотя у него есть враги среди
семьи, он постарается сделать все, что угодно, чтобы сохранить
королевство. Каким тебе видятся его шансы?
- Его ведь долгое время не было поблизости?
- Да.
- Тогда он мог измениться. Не знаю.
- Я считаю, что он изменился. Я уверен, что он готов попытаться на
что угодно.
Он снова пристально посмотрел на меня.
- Ты - не Оберон, - произнес, наконец, он.
- Нет.
- Ты тот, кого я вижу перед собой.
- Ни больше, ни меньше.
- Понятно. Я и не знал, что ты знаешь об этом месте.
- Я и не знал до недавнего времени. Когда я первый раз явился сюда,
меня привел Единорог.
Его глаза расширились,
- Это чрезвычайно интересно. Это же было так давно...
- Так как насчет моего вопроса?
- Вопроса? Какого вопроса?
- Мои шансы. Ты думаешь, я смогу отремонтировать Лабиринт?
Он медленно подошел и, подняв руку, положил правую ладонь мне на
плечо. Посох в другой руке накренился, когда он это сделал, его голубой
свет вспыхнул в футе от моего лица, но я не ощутил никакого жара. Он
посмотрел мне в глаза.
- Ты изменился, - произнес он через некоторое время.
- Достаточно, чтобы совершить это дело?
Он отвел взгляд.
- Наверное, достаточно, чтобы стоило попытаться, даже если мы заранее
обречены на провал.
- Ты поможешь мне?
- Я не знаю, буду ли я в состоянии помочь. Это дело с моими
настроениями и мыслями - они приходят и уходят. Даже сейчас я чувствую,
что частично теряю контроль. Наверное, виновато волнение. Нам лучше
возвратиться.
Я услышал за спиной лязг. Когда я обернулся, грифон был там,
покачивая головой слева направо, а хвостом справа налево и выбрасывая
язык. Он принялся огибать нас, остановившись, когда занял позицию между
Дворкиным и Лабиринтом. Дворкин пояснил:
- Он знает, он чувствует, когда я начинаю меняться, и не позволит
тогда мне приблизиться к Лабиринту. Молодец, Винсер! А теперь
возвращаемся. Все в порядке. Идем, Корвин.
Мы направились обратно ко входу в пещеру, и Винсер последовал за
нами, лязгая на каждом шагу. Я вспомнил:
- Камень Правосудия. Ты говоришь, он необходим для ремонта Лабиринта?
- Да. Его надо будет пронести через весь Лабиринт, вновь чертя
первоначальный узор в местах, где он нарушен. Но сделать это может только
тот, кто настроен на Камень.
- Я настроен на Камень...
- Как? - остановился Дворкин.
Винсер позади нас издал кудахтающий звук и мы пошли дальше.
- Я следовал твоим письменным инструкциям и устным Эрика. Я взял его
с собой в центр Лабиринта и спроектировал себя через него.
- Понятно. Как ты получил его?
- У Эрика на смертном одре.
- Он сейчас у тебя?
- Я вынужден был спрятать его в Отражении.
- Его лучше держать поближе к центру событий.
- Это почему же?
- Он имеет тенденцию производить искажающий эффект на Отражениях,
если достаточно долго пролежит среди них.
- Искажений? В каком смысле?
- Нельзя сказать заранее. Это целиком зависит от места.
Мы завернули за угол и продолжали возвращаться сквозь мрак.
- Что это означает? - спросил я. - Когда я носил Камень, все вокруг
меня начинало замедляться? Фиона предупреждала меня, что это опасно, но не
знала почему.
- Это означает, что ты достиг пределов своего собственного
существования, что твоя энергия скоро иссякнет и что ты умрешь, если
быстро чего-нибудь не предпримешь.
- Что именно?
- Начнешь черпать энергию из самого Лабиринта, первичного Лабиринта
внутри Камня.
- Как этого достичь?
- Ты должен сдаться ему, освободить себя, зачеркнуть свою
индивидуальность, стереть границы, отделяющие себя от всего остального.
- Это, кажется, легче сказать, чем сделать.
- Но это можно сделать, и это единственный способ продлить жизнь.
Я покачал головой. Мы двинулись дальше. Дойдя, наконец, до большой
двери, Дворкин погасил посох и прислонил его к стене.
Мы вошли и он запер дверь. Винсер расположился прямо перед ней.
- А теперь ты должен скрыться, - заявил Дворкин.
- Но я должен еще о многом расспросить тебя и хотел бы кое-что
рассказать сам.
- Мои мысли становятся бессвязными, и твои слова пропадут впустую.
Завтра ночью или послезавтра, приходи. А сейчас торопись! Уходи!
- Зачем такая спешка?
- Я могу повредить тебе, когда со мной произойдет перемена. Я сейчас
даже едва сдерживаю себя лишь силой воли. Отправляйся!
- Я не знаю, как. Я знаю, как попасть сюда, но...
- В соседней комнате в столе есть всевозможные Карты. Бери свет,
уходи куда угодно! Вон отсюда!
Я хотел было возразить, что едва ли боюсь любого физического насилия,
какое он мог применить, когда черты его лица начали таять, словно
расплавленный воск, и он стал казаться каким-то намного более рослым и с
куда более длинными конечностями, чем был.
Схватив свет, я выбежал из комнаты, ощутив неожиданный холодок.
Скорее к столу! Я рывком открыл ящик и выхватил несколько лежавших
там вразброс Карт. Тут я услышал чьи-то шаги, чего-то, входившего в
комнату за мной, пришедшего из только что покинутого мною помещения.
Они не казались похожими на человеческие шаги. Я не оглянулся. Вместо
этого я поднял перед собой Карты и посмотрел на верхнюю. На ней была
изображена незнакомая сцена, но я немедленно открыл свой мозг и потянулся
к ней. Горная скала, за ней что-то неотчетливое, странно полосатое небо,
разбросанные звезды слева. Карта при моем прикосновении попеременно
становилась то горячей, то холодной и, казалось, когда я смотрел на нее,
через нее задул сильный ветер, каким-то образом перекраивающий
перспективу.
Тут справа от меня заговорил сильно изменившийся, но еще узнаваемый
голос Дворкина:
- Дурак! Ты сам выбрал землю своей гибели!
Огромная когтистая рука - черная, кожаная, искривленная - потянулась
через мое плечо, словно для того, чтобы выхватить Карту. Но видение
казалось уже готовым, и я рванулся к нему, отвернув от себя Карту, как
только понял, что я совершил свой побег. Затем я остановился и постоял, не
двигаясь, чтобы дать своим чувствам приспособиться к новому месту.
И я знал. Из обрывков легенды, кусочков семейных сплетен и общего
чувства, охватившего меня, я знал место, куда я прибыл.
С полной уверенностью в его тождестве, я поднял глаза посмотреть на
Двор Хаоса...
6
Мои чувства были напряжены более, чем до предела. Скала, на которой я
стоял...
Если я пытался остановить свой взгляд на ней, она принимала вид
мостовой в жаркий полдень. Она, казалось, смещалась и колебалась, хотя мое
подножье оставалось неподвижным. Она пребывала в нерешительности, какую
часть спектра назвать своей.
Она пульсировала и переливалась, как шкура игуаны. Глядя вверх, я
созерцал такое небо, какого никогда прежде не видывал. В данный момент оно
было расколото посередине. Половина его была по-ночному черна, и на ней
плясали звезды. Когда я говорю "плясали", я не имею в виду мерцали, они
скакали, меняли величину, носились, кружились, вспыхивали до яркости
сверхновой, а затем меркли до ничего.
Страшновато было созерцать это зрелище, и мой желудок сжался, когда я
испытал глубокую акрофобию - страх высоты. И все же перемещение взгляда
мало улучшало ситуацию: другая половина неба была подобно постоянно
встряхиваемой бутылке с разноцветным песком.
Поворачивались и извивались пояса оранжевого, желтого, красного,
синего, коричневого и пурпурного цветов, появлялись и исчезали клочья
зеленого, лилового, серого и мертвенно-белого цвета, превращавшиеся иногда
в ничто и превращающиеся в пояса, заменяя или присоединяясь к другим
извивающимся формам. А эти тоже мерцали и колебались, создавая невозможные
ощущения дальности и близости.
Временами, некоторые или все казались буквально в небесной вышине, а
затем они снова появлялись, наполняя воздух передо мной, газовые
прозрачные дымки тумана, полупрозрачные полосы или твердые цветные
щупальца. Лишь позже я понял, что линия, отделявшая черное от цветного,
медленно наступала справа от меня, отступая в то же время слева. Все
выглядело так, словно вся небесная мандала вращалась вокруг точки прямо
над моей головой.
Что же касается источника света более яркой половины, то его просто
нельзя было определить. Стоя там, я посмотрел вниз, на то, что сперва
показалось долиной, запомненной бессчетными взрывами цвета. Но когда
наступавшая тень, соперничая с этим зрелищем, звезды плясали и горели в ее
глубине так же, как сверху, производя тогда впечатление бездонной
пропасти.
Вид был такой, словно наступил конец света, конец Вселенной, конец
всего. Но далеко-далеко, оттуда где я стоял, что-то парило на горе
сверхчерного цвета - сама чернота, но обрамляемая и смягчаемая едва
воспринимаемая вспышками света. Я не мог угадать его размеров, потому что
расстояние, глубина и перспектива тут отсутствовали.
Единственное здание? Группа? Город или просто место? Контуры
варьировались каждый раз, когда попадали на мою сетчатку. Теперь между
нами плыли тонкие и туманные занавеси, извивающиеся, словно длинные пряди
газа, поддерживаемые нагретым воздухом. Мандала прекратила свое вращение,
когда она полностью завершила поворот вокруг оси. Цвета теперь находились
позади меня и не воспринимались, если я не поворачивал голову - действие,
совершать которое я не имел ни малейшего желания.
Было приятно стоять там, глядя на бесформенность, из которой, в
конечном счете, появилось все.
Это было даже до Лабиринта. Я ощущал это смутно, но наверняка, в
самом центре моего сознания.
Я знал это, потому что был уверен, что находился здесь раньше.
Кажется, меня привели сюда в какой-то давний день либо отец, либо Дворкин,
вспомнить я не мог, и поставили или держали на руках в этом месте или
очень близко к нему, и я смотрел на эту же сцену - как я был уверен - с
таким же отсутствием понимания и схожим чувством опасения. Удовольствие
мое было окрашено нервным возбуждением, чувством запретного, ощущением
мнительного предвкушения. Характерно, что именно в этот миг во мне
появилась тоска по Камню, который мне пришлось бросить в куче навоза на
Отражении Земля, по предмету, из которого Дворкин столь многое сделал. Не
могло ли быть так, что какая-то часть меня искала защиты или, по крайней
мере, символа сопротивления против чего бы тут ни было?
Вероятно...
Когда я продолжал завороженно глядеть через пропасть, впечатление
было такое, словно глаза мои привыкли или перспектива незаметно
сместилась, потому что теперь я различал двигавшиеся там крошечные
прозрачные силуэты, словно медленно движущиеся метеоры по газовым прядям.
Я ждал, внимательно разглядывая их, стремясь обрести некоторое
небольшое понимание предпринимаемых ими действий.
Наконец, одна из прядей подплыла очень близко. Вскоре после этого я
получил свой ответ.
Возникло движение. Один из мчавшихся силуэтов стал больше, и я понял,
что он следовал по тянувшейся ко мне извивающейся дороге. Всего лишь через
несколько минут он приобрел пропорции всадника. Подъезжая ближе, он
приобрел подобие материальности, не теряя того призрачного качества,
которое, казалось, прилипло ко всему, лежавшему передо мной. Миг спустя я
созерцал обнаженного всадника на безволосом коне, мчавшегося в моем
направлении. Оба были мертвенно-бледными. Всадник размахивал белым, как
кость, клинком. Его глаза и глаза коня сверкали красным. Я по-настоящему
не знал, видел ли он меня, существовали ли мы на одной плоскости
реальности, настолько неестественным было выражение его лица.
Я все же вынул из ножен Грейсвандир и сделал шаг назад, когда он
приблизился.
Его длинные белые волосы усыпали крошечные искривившиеся соринки и,
когда он повернул голову, я понял, что он скакал ко мне, потому что я
почувствовал его взгляд, словно холодное давление ко всему обращенному к
нему телу.
Я повернулся боком и поднял меч в оборонительной позиции.
Он продолжал скакать, и я сообразил, что и он, и конь были крупными,
даже крупнее, чем я думал. Они приближались.
Когда они достигли ближайшей ко мне точки метрах в десяти, конь встал
на дыбы - всадник остановил его, натянув поводья. Затем они принялись
рассматривать меня, вздымаясь и покачиваясь, словно на плоту в тихо
волнующемся море.
- Твое имя! - потребовал всадник. - Назови мне свое имя, явившийся в
место сил?
Голос его произвел в моих ушах ощущение треска. Он был весь на одном
диком звуковом уровне, громкий и без модуляций.
Я покачал головой.
- Я называю свое имя, когда хочу, а не когда мне приказывают, -
бросил я. - Кто ты?
Он издал три кратких лающих звука, которые я принял за смех.
- Я уволоку тебя в нижние пределы, где ты будешь вечно выкрикивать
его.
Я нацелил Грейсвандир ему в глаза.
- Слова дешевы, - заметил я, - а виски стоит денег.
Тут я испытал ощущение прохлады, словно кто-то играл с моей Картой,
думая обо мне.
Но это было смутное, слабое ощущение, и я не мог уделить ему
внимания, потому что всадник передал какой-то сигнал своему коню, и тот
встал на дыбы.
Я решил, что расстояние слишком велико. Но этой мысли было место в
другом Отражении. Конь нырнул вперед ко мне, покинув тонкую разряженную
дорогу, по которой пролегал его путь.
Его прыжок пронес его далековато от моей позиции, но он не упал
оттуда и не исчез, как я надеялся. Он возобновил галопирующие движения, и
хотя его движение вперед было не вполне соразмерно действиям, он продолжал
приближаться через бездну, примерно в половину прежней скорости.
Пока это происходило, я увидел, что на том же расстоянии, откуда он
прибыл, появилась еще одна фигура и направилась в мою сторону. Делать было
нечего, кроме как стоять насмерть, драться и надеяться, что я смогу
отправить на тот свет этого нападающего прежде, чем на меня наскочит
другой.
Когда всадник приблизился, его красные глаза скользнули взглядом по
моей персоне, а затем остановились, когда его взгляд упал на Грейсвандир у
меня в руках.
Какой бы там ни была природа безумного освещения у меня за спиной,
оно украсило узор на моем клинке, снова оживив его, так что нанесенная на
него часть Лабиринта поплыла и заискрилась по всей его длине. К тому
времени всадник находился очень близко, но он натянул поводья, и глаза его
прыгнули вверх, встречаясь с моими собственными. Его подлая усмешка
исчезла.
- Я знаю тебя! - заявил он. - Ты тот, кого зовут Корвин!
Но мы заполучили его - я и моя союзница инерция.
Передние копыта его коня опустились на карниз, и я рванулся вперед.
Рефлексы животного заставили его искать ровное подножие для своих задних
ног, несмотря на натянутые поводья. Всадник взмахнул мечом, принимая
защитную стойку, когда я подбегал, но я перешел на другую сторону тела и
сделал выпад.
Грейсвандир прорубил его бледную шкуру, войдя ниже грудины и выше
живота.
Я высвободил клинок, и из его раны полились, словно кровь, сгустки
огня.
Его рука с мечом обвисла, а конь издал пронзительный крик, который
был почти свистом, когда горячий поток попал ему на шею. Я отпрыгнул
назад, когда всадник рухнул вперед, а конь, теперь уже встав на все четыре
ноги, прыгнул, лягаясь, ко мне. Я рубанул вновь, рефлекторно обороняясь.
Мой меч отсек ему переднюю ногу, и он тоже начал гореть.
Я снова шагнул вперед и в сторону, когда он повернулся и вторично
бросился на меня.
В этот момент всадник превратился в столб света. Зверь взревел,
развернулся и бросился прочь. Не останавливаясь, он прыгнул через край и
исчез в бездне, оставив меня с воспоминаниями о горящей голове кошки,
давным-давно обратившейся ко мне, и всегда сопровождавшей это воспоминание
холодной дрожью.
Тяжело дыша, я отступил спиной к скале. Тоненькая дорога подплыла
ближе, примерно в футах десяти от карниза.
К тому же у меня возникли спазмы в левом боку.
Второй всадник быстро приближался. Он не был бледным, как первый.
Волосы у него были темные и лицо его имело нормальный цвет. И конь его был
нормальным гривастым гнедым. Он держал взведенный и заряженный арбалет. Я
оглянулся. Отступать было некуда. Не было никакой щели, куда бы я мог
скрыться.
Я вытер ладони о штаны и покрепче сжал Грейсвандир у крестовины. Я
повернулся боком так, чтобы представлять собой по возможности наименьшую
мишень.
Я поднял между нами меч с рукоятью на уровне головы острием к земле.
Это был единственный имевшийся у меня щит.
Всадник подъехал на один уровень со мной в самом узком месте газовой
полосы. Он медленно поднял арбалет, зная, что если он не свалит меня сразу
же одним выстрелом, то я смогу метнуть свой меч, как копье. Наши глаза
встретились.
Он был безбородым, стройным, возможно светлоглазым - трудно было
сказать, ведь он прищурился, целясь в меня. Он отлично управлял своим
конем одним лишь движением ног. Руки его были большими и твердыми.
Странное чувство охватило меня, когда я разглядывал его.
Мгновение растянулось за пределы грани действия. Он откинулся в седле
и чуть опустил свое оружие, хотя его поза нисколько не потеряла
напряженности.
- Ты?! - окликнул он. - Этот меч - Грейсвандир?
- Да. Он самый.
Он продолжал оценивающе смотреть на меня. Я хотел что-то сказать, но
не мог.
- Что тебе здесь нужно? - спросил он.
- Убраться отсюда.
Раздалось "джиг-жи", когда его стрела ударила в скалу далеко впереди
и налево от меня.
- Тогда уходи, - посоветовал он. - Это для тебя опасное место.
Он развернул своего коня обратно, в направлении, откуда заявился.
Я опустил Грейсвандир:
- Я тебя не забуду.
- Да, - ответил он, - не забудешь.
Затем он галопом ускакал прочь, и спустя мгновение газ тоже уплыл.
Я вложил Грейсвандир в ножны и сделал шаг вперед.
Мир вокруг меня снова стал вращаться, свет наступал справа от меня,
тьма отступала слева. Я огляделся вокруг, ища какой-нибудь способ
взобраться на скальный выступ позади меня. Он, казалось, поднимался еще на
десять-пятнадцать метров, и я хотел получить обзор, который мог быть
доступен с его вершины. Мой карниз простирался и слева, и справа от меня.
Попробовав пойти направо, я увидел, что он быстро сузился, не давая,
однако, пригодного для подъема места. Я повернулся и направился налево.
Там я наткнулся на более неровную площадку в узком месте за скальным
выступом.
Пробежавшись взглядом до ее вершины, я решил, что подъем кажется
возможным. Я проверил, не приближаются ли сзади дополнительные угрозы.
Призрачная дорога уплыла еще дальше, никаких новых всадников не
появлялось. Я начал карабкаться по скале.
Восхождение было несложным, хотя высота оказалась больше, чем
представлялось снизу. Вероятно, это был симптом пространственного
искажения, влиявший, кажется, на столь многое другое, что я увидел в этом
месте. Через некоторое время я подтянулся и встал, выпрямившись в точке,
дававшей лучший обзор в направлении противоположном бездне.
Я вновь обозревал хаотические цвета.
Справа от меня их гнала тьма, Земля, над которой они плясали, была
усеяна скалами и кратерами, и в ней не имелось никаких признаков жизни.
Однако, посередине ее с дальнего горизонта до точки в горах где-то справа
от меня тянулось что-то чернильное и извилистое, то, что могло быть лишь
черной дорогой.
Еще десять минут восхождения и лавирования - и я расположился там,
где мог обозревать ее конечную точку. Она изгибалась за широкий проход в
горах и тянулась до самого края бездны. Там ее чернота сливалась с
чернотой, заполнявшей эту пропасть, заметную теперь только благодаря тому
факту, что сквозь нее не сияло никаких звезд.
Используя это ограничение для ее измерения, я получил впечатление,
что она продолжалась и дальше, до темной возвышенности, вокруг которой
плавали дымчатые полосы.
Я вытянулся на животе так, чтобы как можно меньше нарушать контуры
низкого гребня для любых невидимых глаз, какие только могли глянуть сюда.
Лежа там, я думал об открытости с этой стороны. Повреждение Лабиринта
открывало Эмбер для такого доступа, и я считал, что мое проклятие
послужило катализирующим элементом. Теперь я чувствовал, что это произошло
бы и без меня, но я был уверен, что тоже сыграл свою роль. Вина все еще
частично лежала на мне, хотя и не целиком на мне, как я некогда считал.
Тут я вспомнил об Эрике, когда он лежал, умирая, на Колвире. Он
сказал, что как ни сильно он ненавидел меня, свое предсмертное проклятие
он прибережет для врагов Эмбера.
Ирония судьбы. Мои усилия теперь были направлены к тому, чтобы
хорошенько воспользоваться предсмертным пожеланием своего наименее
любимого брата. Его проклятие для отмены моего проклятия, со мной в
качестве посредника.
Однако, наверное, это вписывается в каком-то ином смысле.
Я поискал и был доволен, не обнаружив рядов пылающих всадников,
шествующих или собирающихся на этой дороге. Если новый отряд налетчиков
еще не выступил, Эмбер пока временно находился в безопасности.
Меня, однако, сразу же обеспокоило множество вещей. Главным образом
то, что если время и в самом деле вело себя в этом месте столь странно,
как указывало возможное происхождение Дары, то почему же не было новой
атаки? У них, разумеется, имелось в избытке времени, чтобы оправиться и
подготовиться к новому нападению. Что-то недавно произошло, по времени
Эмбера, что-то, изменившее характер их стратегии. Если это так, то что?
Мое оружие? Спасение Бранда или что-то еще?
Я гадал так же, насколько далеко выдвинуты аванпосты Бенедикта.
Конечно, не так далеко, иначе меня уведомили бы. Бывал ли он когда-нибудь
в этом месте?
Стоял ли кто-нибудь из других в недавние времена там, где только что
стоял я, глядя на Двор Хаоса и зная что-то, чего не знал я? Я твердо решил
расспросить на этот счет Бранда и Бенедикта, как только вернусь.
Все эти размышления привели меня к вопросу, как ведет себя время в
случае со мной в тот момент? Лучше не проводить здесь времени больше, чем
необходимо, решил я. Я просмотрел другие Карты, взятые со стола Дворкина.
Хотя все они были интересными, я не был знаком ни с одной из изображенных
сцен. Тогда я достал собственную Колоду и отыскал изображение Рэндома.
Наверное, он и был тот, кто пытался недавно связаться со мной. Я поднял
его Карту и вгляделся в нее.
Вскоре она поплыла у меня перед глазами и я увидел расплывчатый
калейдоскоп образов с впечатлениями Рэндома посреди них. Движение и
меняющиеся перспективы.
- Рэндом, - произнес я. - Это Корвин.
Я почувствовал его мозг, но от него не было никакого отклика.
Тут меня осенило, что он скакал через Отражения, и я сосредоточил все
свое внимание на изменении содержимого окружающих его Отражений. Он не мог
ответить, не потеряв контроля над Отражениями. Я закрыл Карту ладонью,
прервав контакт.
Затем я вытащил Карту Жерара. Спустя несколько мгновений возник
контакт. Я встал.
- Корвин, где ты? - спросил он.
- На конце света. Хочу вернуться домой.
- Давай.
Он протянул руку. Я поднял свою, ухватился за нее и шагнул вперед.
Мы находились на нижнем этаже дворца Эмбера в той гостиной, куда мы
все перешли в вечер возвращения Бранда.
Казалось, было раннее утро. В камине горел огонь. Больше никого не
было.
- Я пытался дозваться тебя раньше, - заметил он. - Бранд, я думаю,
тоже. Но не могу сказать наверняка.
- Сколько я отсутствовал?
- Восемь дней.
- Рад, что я поторопился. Что произошло?
- Ничего неблагоприятного. Не знаю, чего хочет Бранд? Он все
спрашивал тебя, а я не мог тебя дозваться. Наконец, я дал ему колоду и
предложил самому посмотреть, не сможет ли он сделать лучше. Очевидно, он
не смог.
- Меня отвлекали. И была сильная разница во времени.
Он кивнул:
- Я теперь избегаю его и когда он вне опасности. Он снова пребывает в
одном из своих черных настроений и настаивает, что сам может о себе
позаботиться. В этом он прав и оно к лучшему.
- Где он сейчас?
- Он вернулся в свои покои и был еще там, наверное, с час назад -
предавался мрачным раздумьям.
- Он вообще выходил оттуда?
- Несколько коротких прогулок. Но последние несколько дней он сидел у
себя.
- Полагаю, мне тогда лучше повидаться с ним. Что-нибудь слышно о
Рэндоме?
- Да, - проронил он. - Несколько дней назад возвратился Бенедикт. Он
сказал, что они нашли много нитей, ведущих к сыну Рэндома. Он помог
проверить ему пару следов. Один повел дальше, но Бенедикт подумал, что ему
лучше не удаляться слишком надолго от Эмбера при нынешнем положении, так
что он предоставил Рэндому возможность продолжать поиск самостоятельно. Он
вернулся, приобретя искусственную руку - прекрасный образчик работы
мастера. С ней он может делать все, что мог делать раньше.
- В самом деле? - ухмыльнулся я. - Это кажется странно знакомым.
Он улыбнулся и кивнул:
- Он рассказал мне, что ты принес ее ему из Тир-на Ног-та.
Фактически, он хочет как можно скорее поговорить с тобой о ней.
- Да уж, не сомневаюсь. Где он сейчас?
- На одном из аванпостов, установленных им вдоль черной дороги. Тебе
придется добираться до него через Карту.
- Спасибо за информацию, - поблагодарил я. - Есть еще что-нибудь о
Джулиане и Фионе?
Он покачал головой.
- Ладно, - буркнул я и повернулся к двери.
- Полагаю, я сперва пойду свижусь с Брандом, - продолжил я.
- Мне любопытно узнать, что именно ему надо.
- Я запомню это, Жерар.
Я покинул помещение и направился к лестнице.
7
Я постучал в дверь Бранда.
- Заходи, Корвин, - откликнулся он.
Я зашел, переступив порог, решив не спрашивать его, как он узнал, что
это я.
Комната его была мрачным местом: горели свечи, несмотря на тот факт,
что на дворе был день и у него имелось четыре окна. На трех из них были
закрыты ставни, четвертое было лишь частично приоткрыто. Бранд стоял у
него, глядя на море. Он был полностью одет в черный бархат с серебряной
цепью на шее. Пояс его был тоже серебряным - изящная работа в виде цепи.
Он играл с кинжальчиком и не оглянулся, когда я вошел. Он был все еще
бледен, но борода его была аккуратно подстрижена, и выглядел он хорошо
выскобленным и намного лучше, чем когда я видел его в последний раз.
- Ты выглядишь лучше, - произнес я. - Как ты себя чувствуешь?
Он повернулся и оглядел меня без всякого выражения, и полузакрытыми
глазами.
- Где тебя черти носили? - резко бросил он.
- Везде. Зачем ты хотел меня видеть?
- Я спросил тебя, где ты был.
- И я тебя слышал, - я снова открыл позади себя дверь. - Сейчас я
собираюсь выйти, снова войти, а там посмотрим. Что, если нам начать этот
разговор сначала?
Он вздохнул:
- Подожди и извини. И почему это вы все такие чувствительные? Не
знаю, право... Ладно. Может, будет лучше, если я начну снова.
Он сунул кинжал в ножны и, перейдя комнату, уселся в тяжелое черное
кресло из дерева и кожи.
- Я встревожился из-за всего того, что мы обсуждали. И из-за кое-чего
необсужденного. Я подождал столько времени, сколько казалось достаточным
для того, чтобы ты закончил свое дело в Тир-на Ног-те и вернулся. Затем я
спросил о тебе, и мне сказали, что ты еще не возвращался. Я подождал еще.
Я испытывал нетерпение, потом озабоченность, что ты попал в засаду наших
врагов. Когда я позже снова спросил, то узнал, что ты вернулся ровно
настолько, чтобы поговорить с женой Рэндома - это, видимо, был крайне
важный разговор, после которого ты лег спать. Затем ты снова куда-то
отбыл. Я был раздражен тем, что ты не счел нужным держать меня в курсе
событий, но решил подождать еще немного. Наконец, я попросил Жерара
связаться с тобой через Карту. Когда он не сумел, я стал крайне озабочен и
попробовал связаться сам. Временами казалось, что в нескольких случаях я
соединился с тобой, но не смог пробиться. Я страшился за тебя, а теперь
вижу, что мне незачем было пугаться за тебя. Поэтому я и был резок.
- Понимаю, - промолвил я. После чего я уселся справа от него. - На
самом деле, время для меня текло быстрее, чем для вас, так что, с моей
точки зрения, я вышел только на минутку. Ты, вероятно, больше оправился от
своей раны, чем я от своей.
Он слабо улыбнулся и кивнул:
- Это, во всяком случае, кое-что за мои мучения.
- У меня самого были некоторые мучения, - откликнулся я, - поэтому не
причиняй новых. Ты желал для чего-то меня видеть. Так выкладывай!
- Тебя что-то беспокоит, - заметил он. - Наверное, нам следует сперва
обсудить это.
- Ладно, - согласился я. - Давай.
Я повернулся и посмотрел на картину на стене рядом с дверью. Это было
довольно мрачное изображение маслом колодца в Мирате и двух человек,
стоявших поблизости, беседуя между собой.
- У тебя характерный стиль, - заметил я.
- Во всем.
- Ты украл у меня следующую фразу, - возмутился я и достал Карту
Мартина, передав ее ему.
Когда он изучал ее, лицо его оставалось лишенным выражения. Он кинул
на меня один короткий оценивающий взгляд искоса, а затем кивнул.
- Не могу отрицать свою руку.
- Твоя рука нанесла не только рисунок на Карту, не так ли?
- Где ты нашел ее? - спросил он.
- Прямо там, где ты ее оставил, в сердце всего, в настоящем Эмбере.
- Так... - произнес он.
Бранд поднялся с кресла и возвратился к окну, держа Карту так, чтобы
изучить ее при лучшем освещении.
- Так, - повторил он, - значит, ты знаешь больше, чем я предполагал.
Как ты узнал о первозданном Лабиринте?
Я покачал головой:
- Вначале ответь на мой вопрос. Ты ударил ножом Мартина?
Он снова повернулся ко мне, внимательно поглядел, затем резко кивнул.
Глаза его продолжали рыскать по моему лицу.
- Почему? - спросил я.
- Кто-то же должен был, - объяснил он, - открыть путь нужным нам
силам. Мы тянули жребий.
- И ты выиграл?
- Выиграл, проиграл...
Он пожал плечами:
- Какое это теперь имеет значение? Все вышло не так, как мы намечали.
Я теперь иной человек, чем тогда.
- Ты убил его?
- Что?
- Мартина, сына Рэндома. Он умер в результате нанесенной тобой раны?
Он вскинул руки ладонями вверх:
- Не знаю. Если он не умер, то не потому, что я не пытался убить его.
Больше тебе рассказывать не нужно. Ты обнаружил виновную сторону. А
теперь, когда ты нашел, что ты собираешься предпринять?
Я покачал головой:
- Я? Ничего. При всем, что я знаю, паренек может быть еще жив.
- Тогда давай перейдем к делам более важным. Давно ли ты знаешь о
существовании истинного Лабиринта?
- Достаточно давно. О его происхождении, о его функциях, воздействии
на него королевской крови Эмбера - достаточно давно. Я, однако, не видел
никакой выгоды в повреждении ткани существования, так что я ничего не
предпринимал долгое время. Пока я недавно не поговорил с тобой, мне даже в
голову не приходило, что черная дорога может быть связана с такой
глупостью. Когда я отправился проверить Лабиринт, то нашел Карту Мартина и
все остальное.
- Я и не знал, что ты был знаком с Мартином?
- Я его и в глаза не видел.
- Тогда как же ты узнал, что на Карте изображен он?
- Я был там не один.
- Кто же с тобой был?
Я улыбнулся:
- Нет, Бранд, теперь твоя очередь. Когда мы с тобой в последний раз
беседовали, ты рассказал мне, что враги Эмбера спешили сюда от самого
Двора Хаоса, что они получили доступ в королевство, из-за чего-то
сделанного в прошлом тобой, Фионой и Блейзом, когда вы были еще
единодушны. И все же Бенедикт следил за черной дорогой, а я только что
смотрел на Двор Хаоса. Там нет никакого нового накопления сил, никакого
движения к нам по черной дороге. Я знаю, что время в том месте течет
иначе. У них было больше чем достаточно времени для подготовки нового
нападения. Я хочу знать, что их сдерживает. Почему они не двигаются? Чего
они ждут, Бранд?
- Все вы приписываете мне больше знаний, чем я имею.
- Не думаю. Ты - местный эксперт по этому вопросу. Ты имел с ними
дело. Эта Карта - доказательство того, что ты многого не договаривал. Не
выкручивайся, говори прямо.
- У Двора... - произнес он. - Ты немало потрудился. Эрик был дурак,
что не убил тебя сразу же, если он знал, что ты знаешь об этом.
- Эрик был дурак, - признал я. - Ты - нет. А теперь, говори!
- Но я дурак, - возразил он, - и притом сентиментальный. Ты помнишь
день последнего спора здесь, в Эмбере?
- Немного.
- Я сидел на краю постели. Ты стоял у моего письменного стола. Когда
ты повернулся и направился к двери, я решил убить тебя. Я сунул руку под
кровать, где хранил взведенный арбалет, и готов был поднять его, когда
осознал нечто, остановившее меня.
Он помолчал.
- И что же это было? - заинтересовался я.
- Посмотри там, у двери.
Я взглянул и не увидел ничего особенного. Я начал уже покачивать
головой, и тут он добавил:
- На полу.
Тогда я понял, что это было: красно-коричнево-оливково-зеленый, с
маленьким геометрическим рисунком коврик.
Он кивнул:
- Ты стоял на моем любимом коврике. Я не захотел пачкать его кровью.
После мой гнев прошел. Так что я тоже жертва эмоций и обстоятельств.
- Замечательная история... - начал было я.
- Но теперь ты хочешь, чтобы я перестал вилять. Я, однако, не вилял.
Я попытаюсь тебе ...
