Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Приваловские миллионы
страница №14
...ь Привалову, что здесь она свой человек.- А все-таки, знаете, Сергей Александрыч, я иногда страшно скучаю, -
говорила Зося, когда Хина вышла из коша. - Вечное безделье, вечная
пустота... Ну, скажите, что будет делать такая барышня, как я? Ведь это
прозябание, а не жизнь. Так что даже все удовольствия отравлены сознанием
собственной ненужности.
- Работу можно найти, если захотеть.
- То есть можно обманывать себя призраком работы: открыть какую-нибудь
швейную мастерскую, устроить школу, поступить на курсы... А если я ни
первого, ни второго, ни третьего не желаю? Мне нужен такой труд, который бы
поглощал меня всю, без которого я не могла бы существовать. Я понимаю
политических деятелей, понимаю всех этих борцов за идею. Вот вы, например,
сидите на своей мельнице, и никуда вас не тянет, ничто вам не напоминает,
что каждый прожитый день - тяжелое обвинение против вас в собственной
ничтожности. Знаете, я думала о ваших планах несколько раз... Если бы вы не
открыли этой Америки раньше меня, я занялась бы этой хлебной торговлей.
Известная цель впереди делает человека счастливым.
- Но ведь вы знаете, что моя Америка открыта не мной и раньше меня?
- Знаю... знаю... Но важно вот что: все убеждены в справедливости
известной идеи, создается ряд попыток ее осуществления, но потом идея
незаметно глохнет и теряется, вот и важно, чтобы явился именно такой
человек, который бы стряхнул с себя все предубеждения и оживил идею. Помните
Темир-Ленка*, который наблюдал муравья, сорок раз поднимавшегося с зерном в
гору и сорок раз свалившегося под гору? Ведь в сорок первый раз он
втащил-таки свое зерно.
______________
* Темир-Ленк - Тимур Ланг, или Тамерлан (1336-1405), среднеазиатский
полководец и завоеватель.
- Мне кажется, что вы меня не так поняли, Софья Игнатьевна, - заговорил
Привалов. - Для осуществления моих планов нужен не один человек, не два, а
сотни и тысячи людей. Я глубоко убежден в том, что эта тысяча явится и
сделает то, чего мы с вами не успеем или не сумеем.
- Мы с вами?
- Отчего же вам не работать в том же направлении, но совершенно
самостоятельно? Все средства в ваших руках.
- А сознание-то своей негодности, которое тянет, точно привязанная к
ноге гиря?.. Нет, я сегодня положительно хандрю и, вероятно, успела вам
надоесть с своим я.
При посредстве доктора между Зосей и Приваловым завязались
полудружеские отношения. Привалов начинал ездить в коши все чаще и чаще; ему
нравилось общество Зоси, которая держала себя просто и непринужденно, хотя
иногда и капризничала по своему обыкновению. Одним из таких капризов Зоси
было непременное желание познакомиться с попом Савелом, о котором она много
слышала от Привалова. В одно прекрасное утро Привалов и поп Савел верхами
приехали в коши, и Зося осталась в восторге от оригинального попа, который
забавлял ее своим ядовитым, озлобленным умом. Странную картину представлял
теперь кош Зоси, где на мягком бухарском ковре, поджав ноги, сидел поп
Савел, а Зося учила его играть в домино.
- Что же, вы так и думаете пропадать в сельских попах? - спрашивала
Зося своего оригинального гостя.
- Нет... Уйду в монахи!..
- Да-а... - задумчиво протянула Зося. - А пока вы еще не отрешились от
нашего грешного мира, завертывайте ко мне вместе с Сергеем Александрычем.
XIII
Зося не обманывала Привалова: на нее действительно находили минуты
тяжелого сплина, и она по целым часам оставалась неподвижной. Эти припадки
тоски очень беспокоили доктора, но что он мог поделать против них?
Однажды, когда Зося в минуту сплина лежала бледная и равнодушная на
своей постели, в кош стремглав вбежала Хиония Алексеевна.
- "Гордец" едет... "Гордец"!.. - кричала она, размахивая руками.
- Вероятно, вы ошиблись? - равнодушно спросила девушка.
- Уж извините... Да я "гордеца" за сто верст узнаю: точно вяленая рыба
сидит на лошади, и ноги болтаются, как палки.
- Вы куда это, Хиония Алексеевна? - остановила Зося, когда Заплатина
направилась к выходу.
- Как куда? Вы думаете, я останусь здесь, чтобы любоваться на вашего
"гордеца"?.. Ну, уж извините, этого никогда не будет!.. Я бедная женщина, но
я тоже имею свою гордость.
Через минуту в кош вошел Половодов. Он с минуту стоял в дверях,
отыскивая глазами сидевшую неподвижно девушку потом подошел к ней, молча
поцеловал бледную руку и молча поставил перед ней на маленькую скамеечку
большое яйцо из голубого атласа на серебряных ножках.
- Я не ожидал встретить вас такой печальной, Софья Игнатьевна, -
проговорил он, опускаясь прямо на пол по-турецки. - Я пришел утешить вас...
как ребенка, который обжег палец.
- Благодарю...
Зося подавила серебряную застежку и открыла яйцо: на дне, на белой
атласной подушечке, спал, как ребенок, крошечный медвежонок с черным
пушистым рыльцем и немного оскаленными мелкими зубами. Девушка тихо
вскрикнула от удивления и молча пожала руку Половодова, этого старого
неизменного друга, который был всегда одинаков с нею. Его ухаживания не
надоедали Зосе, потому что Половодов умел разнообразить свое поведение.
Настоящий подарок был chef d'oeuvre'ом его изобретательного ума, и Зося
понимала, что никто другой не придумал бы такого сюрприза. Половодов остался
очень доволен впечатлением своего подарка, который он обдумывал в течение
двух месяцев, когда сидел в Узловско-Моховском банке за кипами разных
банковских дел.
- Вы, вероятно, приехали с новостями? - спрашивала Зося, вынимая
медвежонка из яйца; он несколько раз сладко зевнул и лениво посмотрел кругом
блестевшими синими глазками. - Ах, какой смешной бутуз!!.
Пока Зося дурачилась с медвежонком, который то лизал ей руки, то
царапал толстыми лапами, Половодов успел выгрузить весь запас привезенных из
Узла новостей, которых было очень немного, как всегда. Если зимой провинция
скучает отчаянно, то летом она буквально задыхается от скуки.
- И только? - усталым голосом спрашивала Зося, когда Половодов кончил
свое повествование.
- Нет, есть еще... - нерешительно проговорил Половодов. - Только вы
сегодня, кажется, не в таком расположении духа, чтобы выслушать меня с
надлежащим вниманием.
- Нет, я буду вас слушать, - с капризными нотками в голосе отозвалась
Зося; она любила командовать над этим обожателем и часто с истинною женской
жестокостью мучила его своими бесчисленными капризами.
- Послушайте, Софья Игнатьевна... - тихо заговорил Половодов, опуская
голову. - Я буду говорить с вами как ваш старый, самый лучший друг.
- О нет, что хотите, только, пожалуйста, избавьте меня от вашего
дружеского участия!.. - как-то застонала девушка.
- Вы не хотите меня понять, Софья Игнатьевна...
Зося молчала; она слышала, как Половодов нервно хрустнул своими
пальцами, - это была одна из его мещанских привычек, о которой в минуту
волнения он забывал.
- Вы знаете, Софья Игнатьевна, что я поклоняюсь женщине, - проговорил
Половодов с теми задушевными нотками в голосе, какими он умел пользоваться в
критическую минуту. - Это мой культ... Но я поклоняюсь женщине не за одну
красоту, нет, этого еще мало, а главным образом за то, что женщина - великая
сила!.. Посмотрите, каких мы глупостей ни наделаем для любимой женщины!..
Самые трезвые и черствые натуры теряют голову и удивляют мир своими
юношескими увлечениями. Помните того французского адвоката, который в каждом
процессе спрашивал: "Где женщина?" Ведь это великая истина, которая так же
справедлива, как то, что мы все родимся от женщины. Если бы дело шло о
сравнениях, я сравнил бы влияние женщины с той скрытой теплотой, которая, по
учению физики, спаивает малейшие атомы материи и двигает мирами...
Зося молчала.
- Я знаю вас, Софья Игнатьевна, с детства, и вы знаете, что я с детства
люблю вас, - глухо продолжал Половодов, еще ниже опуская свою голову. - Вы
царапали меня, как котенок, но если бы вы били меня хлыстом, - я целовал бы
ту руку, которая поднимала на меня хлыст. Для меня вы - идеал женской
красоты... и, кроме того, вы очень умны... и энергичны. Конечно, всякий
может увлекаться, всякий - неизбежная жертва ошибок, но когда почва уходит
из-под ваших ног, когда все кругом начинает колебаться, человека спасает
вера. Именно так я всегда веровал в вас.
- Вы делаете такое странное вступление, точно меня сейчас по меньшей
мере повесят, - нетерпеливо проговорила она. - Не делайте из меня жертву
ваших ораторских приемов...
- Хорошо, я постараюсь быть кратким, - сухо ответил Половодов, делая
бесстрастное лицо. - Знаете ли вы, Софья Игнатьевна, что вы накануне
разорения? Нет? И понятно, потому что этого не подозревает и сам Игнатий
Львович... Этот Пуцилло-Маляхинский так запутал все дела Игнатия Львовича...
- Какой Пуцилло-Маляхинский? Ах да, я все забываю: Альфонс Богданыч...
Так бы и говорили!
- В том-то и дело, что Альфонса Богданыча нет больше, а есть
Пуцилло-Маляхинский, который, как мертвый гриб, вырос на развалинах вашего
богатства. Я говорил с вашим новым управляющим и сам просматривал конторские
отчеты и сметы: все дела запущены до безобразия, и в случае ликвидации дай
бог свести концы с концами. Конечно, за Игнатия Львовича стоит его
собственное имя, но вы представьте себе такой случай, что после первого
параличного удара последует второй... В торговом мире богатство - это
мыльный пузырь, который разлетается мгновенно радужными брызгами. Ведь
разорился же старик Бахарев, разорились многие другие от самых ничтожных
причин.
- Все это хорошо и очень убедительно, но я не понимаю одного: при чем
тут именно я?
- Позвольте... Вы ведь знаете про приваловскую опеку и слышали, что
Nicolas начал в Петербурге против нас, опекунов, процесс? Хорошо. Дело это
крайне запутанное, так что мы останемся в ответе за все упущения, которые
были наделаны по опеке в течение двадцати лет. У нас была надежда... но она
лопнула. Теперь предстоит скандальный процесс, который может кончиться
обвинением в мошенничестве, то есть ссылкой не в столь отдаленные места
Сибири. Подумайте, как будет ваш полубольной отец фигурировать на скамье
подсудимых... Ему не перенести такого позора, и если он не умрет до суда, то
умрет во время самого суда.
- Следовательно, вы думаете, что какими-то путями я могу спасти вас?
- О нет... тысячу раз нет, Софья Игнатьевна!.. - горячо заговорил
Половодов. - Я говорю о вашем отце, а не о себе... Я не лев, а вы не мышь,
которая будет разгрызать опутавшую льва сеть. Дело идет о вашем отце и о
вас, а я остаюсь в стороне. Вы любите отца, а он, по старческому упрямству,
всех тащит в пропасть вместе с собой. Еще раз повторяю, я не думаю о себе,
но от вас вполне зависит спасти вашего отца и себя...
- Именно? - как-то равнодушно проговорила Зося.
- Гм... - замялся немного Половодов потом нетвердым голосом проговорил:
- Выходите за этого Привалова...
Зося несколько мгновений молчала, а потом, взглянув в глаза Половодову,
тихо проговорила:
- А если я... люблю этого Привалова, которого вы считаете дураком?
- Тем лучше для вас... - машинально ответил Половодов, не веря
собственным ушам.
Часть пятая
I
Старый приваловский дом в Узле переделывался заново. Поправляли
обвалившуюся штукатурку, красили крышу, вставляли новые рамы в окнах,
отовсюду убирали завалявшийся старый хлам, даже не оставили в покое
дедовского сада, в котором производилась самая энергичная реставрация
развалившихся беседок, киосков, мостиков и запущенных аллей. Внутри дома
стоял дым коромыслом: перестилали полы, меняли паркет, подновляли живопись
на потолках и стенах, оклеивали стены новыми обоями... Сотни рабочих с утра
до ночи суетились по дому, как муравьи, наполняя старые приваловские стены
веселым трудовым шумом. Были выписаны мастера-специалисты из Петербурга и
Варшавы; оттуда же партиями получалась дорогая мебель, обои, драпировки,
ковры, бронза, экипажи и тысячи других предметов, необходимых в обиходе
богатого барского дома. Работа шла с лихорадочной поспешностью, чтобы все
окончить к октябрю, когда Ляховские вернутся из своего башкирского имения.
Читатель, конечно, уже догадался, что вся эта перестройка делалась по
случаю выхода замуж Зоси за Привалова. Да, эта свадьба была злобой дня в
Узле, и все о ней говорили как о выдающемся явлении. Сам Привалов появлялся
в Узле только наездом, чтобы проверить работы и поторопить подрядчиков, а
затем снова исчезал. Все планы и рисунки, по которым производились работы,
представлялись на рассмотрение Зоси; она внимательно разбирала их и в
трудных случаях советовалась с Хионией Алексеевной или Половодовым, который
теперь был своим человеком у Ляховских. Привалов сначала сильно косился на
него, но Зося ничего не хотела слышать о каких-нибудь уступках, и Привалову
ничего не оставалось, как только покориться. Впрочем, Половодов и сам,
сознавая свое фальшивое положение, старался по возможности совсем не
встречаться с Приваловым. Зося от души смеялась над этой взаимной ненавистью
и уверяла Привалова, что он полюбит несравненного Александра Павлыча, когда
ближе познакомится с его редкими качествами.
- Я не понимаю, Зося, что у тебя за пристрастие к этому... невозможному
человеку, чтобы не сказать больше, - говорил иногда Привалов, пользуясь
подвернувшейся минутой раздумья. - Это какая-то болезнь...
- Ах, боже мой! Как ты не можешь понять такой простой вещи! Александр
Павлыч такой забавный, а я люблю все смешное, - беззаботно отвечала Зося. -
Вот и Хину люблю тоже за это... Ну, что может быть забавнее, когда их
сведешь вместе?.. Впрочем, если ты ревнуешь меня к Половодову, то я тебе
сказала раз и навсегда...
- Не буду, ничего не буду говорить, делай как хочешь, я знаю только то,
что люблю тебя.
- Пока это не особенно заметно... Ты, по-видимому, больше занят своим,
а не моим счастьем, и если что делаешь якобы для меня, все это в сущности
приятно больше тебе. Ведь ты порядочный эгоист, если разобрать, потому что
не хочешь никак помириться даже с такими моими капризами, как Хина или
Александр Павлыч... Я очень немного требую от тебя: не трогай только моих
друзей, которые все наперечет: кречет Салават, медвежонок Шайтан, Тэке и
Батырь и, наконец, Хина с Александром Павлычем... Кажется, с этим можно было
бы помириться?
Эти маленькие семейные сцены выкупались вполне счастливыми минутами,
когда Зося являлась совсем в другом свете. Привалов был глубоко убежден, что
он шаг за шагом переработает ее. Прежде всего, во что бы то ни стало, нужно
изолировать ее от влияния таких сомнительных личностей, как Половодов, Хина,
"Моисей" и т.д. Что это возможно, - ручательством служило собственное
сознание Зоси, когда на нее находили минуты раскаяния. Доктор был того же
мнения; все то, что было неприятного и резкого в Зосе-девушке, должно
исчезнуть в Зосе-женщине. Ведь это такая податливая натура, с такими
хорошими задатками! Как, например, горячо отнеслась Зося к приваловской
мельнице, потом сама предполагала открыть несколько профессиональных школ и
т.д. В ней постоянно сказывалась практическая отцовская жилка, и Привалов
часто советовался с ней в трудных случаях.
- Я радуюсь только одному, - со слезами на глазах говорил Привалову
доктор, когда узнал о его свадьбе, - именно, что выбор Зоси пал на вас...
Лучшего для нее я ничего не желаю; под вашим влиянием совсем сгладятся ее
недостатки. Я в этом глубоко убежден, Сергей Александрыч...
Доктор считал Привалова немного бесхарактерным человеком, но этот его
недостаток, в его глазах, выкупался его искренней, гуманной и глубоко
честной натурой. Именно такой человек и нужен был Зосе, чтобы уравновесить
резкости ее характера, природную злость и наклонность к самовольству. Сама
Зося говорила доктору в припадке откровенности то же самое, каялась в своих
недостатках и уверяла, что исправится, сделавшись m-me Приваловой.
Ляховский встретил известие о выходе Зоси замуж за Привалова с
поразившим всех спокойствием, даже больше, почти совсем безучастно. Старик
только что успел оправиться от своей болезни и бродил по водам при помощи
костылей; болезнь сильно повлияла на его душевный склад и точно придавила в
нем прежнюю энергию духа. Одним словом, в прежнем Ляховском чего-то
недоставало.
- Так ты решила выйти за Привалова? - в раздумье спрашивал старик, не
глядя на дочь.
- Да, папа.
- Что же, он очень хороший человек?
- Кажется... Мне кажется странным такой вопрос, папа, ведь ты знаешь
Сергея Александрыча не меньше моего!
- А что доктор говорит?
- Право, папа, ты сегодня предлагаешь такие странные вопросы; доктор,
конечно, хороший человек, я его всегда уважала, но в таком вопросе он
является все-таки чужим человеком... О таких вещах, папа, с посторонними
как-то не принято советоваться.
- Твоя правда, твоя правда, Зося... У меня, знаешь, в голове что-то еще
не совсем... сам чувствую, что недостает какого-то винтика.
- Если ты хочешь знать, доктор отнесся к моему выбору с большим
сочувствием. Он даже заплакал от радости...
- Доктор заплакал? - задумчиво спрашивал Ляховский, как-то равнодушно
глядя на дочь. - Да, да... Он всегда тебя любил... очень любил.
К Привалову старик отнесся с какой-то скрытой иронией, почти враждебно,
хотя прослезился и поцеловал его.
- Знаете ли, Сергей Александрыч, что вы у меня разом берете все? Нет,
гораздо больше, последнее, - как-то печально бормотал Ляховский, сидя в
кресле. - Если бы мне сказали об этом месяц назад, я ни за что не поверил
бы. Извините за откровенность, но такая комбинация как-то совсем не входила
в мои расчеты. Нужно быть отцом, и таким отцом, каким был для Зоси я, чтобы
понять мой, может быть, несколько странный тон с вами... Да, да. Скажите
только одно: действительно ли вы любите мою Зосю?
- Да, Игнатий Львович...
- Ах, да, конечно! Разве ее можно не любить? Я хотел совсем другое
сказать: надеетесь ли вы... обдумали ли вы основательно, что сделаете ее
счастливой и сами будете счастливы с ней. Конечно, всякий брак - лотерея, но
иногда полезно воздержаться от риска... Я верю вам, то есть хочу верить, и
простите отцу... не могу! Это выше моих сил... Вы говорили с доктором? Да,
да. Он одобряет выбор Зоси, потому что любит вас. Я тоже люблю доктора...
Разобраться в этом странном наборе фраз было крайне трудно, и Привалов
чувствовал себя очень тяжело, если бы доктор не облегчал эту трудную задачу
своим участием. Какой это был замечательно хороший человек! С каким
ангельским терпением выслушивал он влюбленный бред Привалова. Это был
настоящий друг, который являлся лучшим посредником во всех недоразумениях и
маленьких размолвках.
- Если бы не доктор, мы давно рассорились бы с тобой, - говорила
Привалову Зося. - И прескучная, должно быть, эта милая обязанность улаживать
в качестве друга дома разные семейные дрязги!..
Молодые люди шутили и смеялись, а доктор улыбался своей докторской
улыбкой и нервно потирал руки. В последнее время он часто начинал жаловаться
на головные боли и запирался в своем номере по целым дням.
Пани Марина и Давид отнеслись к решению Зоси с тем родственным
участием, которое отлично скрывает истинный ход мыслей и чувств. По крайней
мере, Привалов гораздо лучше чувствовал себя в обществе Игнатия Львовича,
чем в гостиной пани Марины. Что касается Давида, то он был слишком занят
своими собственными делами. В течение последней зимы он особенно близко
сошелся с Половодовым и, как ходила молва, проигрывал по различным игорным
притонам крупные куши. На Лалетинских водах быстро образовался свой
карточный кружок, где Давид под руководством Александра Павлыча проводил
время очень весело, как и следует представителю настоящей jeunesse doree.
Всех довольнее предстоящей свадьбой, конечно, была Хиония Алексеевна.
Она по нескольку раз в день принималась плакать от радости и всех уверяла,
что давно не только все предвидела, но даже предчувствовала. Ведь Сергей
Александрыч такой прекрасный молодой человек и такой богатый, а Зося такая
удивительная красавица - одним словом, не оставалось никакого сомнения, что
эти молодые люди предусмотрительной природой специально были созданы друг
для друга.
- Я всегда верила в провидение! - патетически восклицала Хиония
Алексеевна, воздевая руки кверху. - Когда Сергей Александрыч только что
приехал в Узел, я прямо подумала: вот жених Зосе...
Для Привалова его настоящее превращалось в какой-то волшебный сон,
полный сладких грез и застилавшего глаза тумана. Сквозь всю окружавшую его
суету и мелькавшие кругом его лица он видел только одну Зосю, эту маленькую
царицу, дарившую его бесконечным счастьем. Иногда он со страхом смотрел в
темные глаза любимой девушке, точно стараясь разгадать по ним будущее. Зося,
конечно, любила его. Он это видел, чувствовал. Но она любила совсем не так,
как любят другие женщины: в ее чувстве не было и тени самопожертвования,
желания отдать себя в чужие руки, - нет, это была гордая любовь, одним
взглядом покорявшая все кругом. Зося была всегда одинакова и всегда
оставалась маленькой царицей, которая требовала поклонения. В самых ласках и
словах любви у нее звучала гордая нотка; в сдержанности, с какой она
позволяла ласкать себя, чувствовалось что-то совершенно особенное, чем Зося
отличалась от всех других женщин.
Иногда Привалов начинал сомневаться в своем счастье и даже точно
пугался его. Оно было так необъятно, такой властной силой окрыляло его душу,
точно поднимало над землей, где недоставало воздуху и делалось тесно. Как он
раньше мог жить, не чувствуя ничего подобного? Но это нищенское
существование кончилось, и впереди бесконечной перспективой расстилалась
розовая даль, кружившая голову своей необъятностью. Неужели эта маленькая
гордая головка думала о нем, о Привалове? А эти чудные глаза, которые
смотрели прямо в душу... Нет, он был слишком счастлив, чтобы анализировать
настоящее, и принимал его как совершившийся факт, как первую страничку
открывшейся перед ним книги любви.
II
Когда Нагибин привез из города известие, что и дом и все в доме готово,
в Гарчиках, в деревенской церкви, совершился самый скромный обряд венчания.
Свидетелями были доктор, Нагибин и Телкин; со стороны невесты провожала
всего одна Хиония Алексеевна. Зося была спокойна, хотя и бледнее
обыкновенного; Привалов испытывал самое подавленное состояние духа. Он
никогда не чувствовал себя так далеко от своей Зоси, как в тот момент, когда
она пред священником подтверждала свою любовь к нему. "Она такая
красавица... Она не может меня любить", - с тоской думал он, держа в своей
руке ее холодную маленькую руку. Прямо из церкви молодые отправились в Узел,
где их ожидала на первый раз скромная семейная встреча: сам Ляховский, пани
Марина и т.д. Старик расчувствовался и жалко заморгал глазами, когда начал
благословлять дочь; пани Марина выдержала характер и осталась прежней
королевой. Из посторонних на последовавшем затем ужине присутствовали только
такие близкие люди, как Половодов, Виктор Васильич и Хиония Алексеевна. В
десять часов вечера все разъехались по домам.
Половодов вернулся домой в десять часов вечера, и, когда раздевался в
передней, Семен подал ему полученную без него телеграмму. Пробежав несколько
строк, Половодов глухо застонал и бросился в ближайшее кресло: полученное
известие поразило его, как удар грома и он несколько минут сидел в своем
кресле с закрытыми глазами, как ошеломленная птица. Телеграмма была от
Оскара Филипыча, который извещал, что их дело выиграно и что Веревкин
остался с носом.
"Несколькими часами раньше получить бы эту телеграмму, - и тогда этого
ничего бы не было..." - стонал Половодов, хватаясь за голову.
В голове у него все кружилось; кровь прилила к сердцу, и он чувствовал,
что начинает сходить с ума Эти стены давили его, в глазах пестрели красные и
синие петухи, глухое бешенство заставляло скрежетать зубами. Он плохо
помнил, как выскочил на улицу, схватил первого попавшегося извозчика и велел
ехать в Нагорную улицу. От клуба он пошел к приваловскому дому пешком; падал
мягкий пушистый снег, скрадывавший шум шагов. Половодов чувствовал, как
тяжело билось его сердце в груди. Вот и площадь, на которую выходил дом
своим фасадом; огни были погашены, и дом выделялся темной глыбой при
мигавшем пламени уличных фонарей.
- О, дурак, дурак... дурак!.. - стонал Половодов, бродя, как волк, под
окнами приваловского дома. - Если бы двумя часами раньше получить
телеграмму, тогда можно было расстроить эту дурацкую свадьбу, которую я сам
создавал своими собственными руками. О, дурак, дурак, дурак!..
В груди у Половодова точно что жгло, язык пересох, снег попадал ему за
раскрытый воротник шубы, но он ничего не чувствовал, кроме глухого отчаяния,
которое придавило его как камень. Вот на каланче пробило двенадцать часов...
Нужно было куда-нибудь идти; но куда?.. К своему очагу, в "Магнит"?
Пошатываясь, Половодов, как пьяный, побрел вниз по Нагорной улице. Огни в
домах везде были потушены; глухая осенняя ночь точно проглотила весь город.
Только в одном месте светил огонек... Половодов узнал дом Заплатиной.
В разгоряченном мозгу Половодова мелькнула взбалмошная мысль, и он
решительно позвонил у подъезда заплатинского дома. Виктор Николаич был уже в
постели и готовился засыпать, перебирая в уме последние политические
известия; и полураздетая Хиония Алексеевна сидела одна в столовой и
потягивала херес.
- Кого там принесло? - сердито заворчала она, когда раздался звонок. -
Матрешка, не принимай... Здесь не родильный дом, чтобы врываться во всякое
время дня и ночи...
Матрешка отправилась в переднюю и вернулась с визитной карточкой. Хина
пробежала фамилию Половодова и остолбенела.
- Они пешком, надо полагать, пришли... - шепотом докладывала Матрешка,
вытирая нос кулаком.
- Проведи в гостиную и попроси подождать, - сказала Хина, стараясь
перед зеркалом принять более человеческий вид.
Конечно, в голове Хины сразу блеснула мысль, что, вероятно, случилось
что-нибудь неладное. Она величественно вошла в гостиную и в вопросительной
позе остановилась перед гостем, который торопливо поднялся к ней навстречу.
- Извините, если я потревожил вас, Хиония Алексеевна, - извинился он,
глядя на хозяйку какими-то мутными глазами. - Я час назад получил очень
важную телеграмму... чрезвычайно важную, Хиония Алексеевна! Если бы вы
взялись передать ее Софье Игнатьевне.
- С удовольствием...
- Нужно передать немедленно... сейчас...
- Вы с ума сошли, Александр Павлыч?!.
- Хиония Алексеевна... ради бога... Хотите, я вас на коленях буду
просить об этом!
- Садитесь, пожалуйста... - пригласила Хина своего гостя, который
бессильно опустился в кресло около стола.
- Каждая минута дорога... каждое мгновение!.. - задыхавшимся шепотом
говорил Половодов, ломая руки.
- Я удивляюсь вам, Александр Павлыч... Если бы вы мне предложили горы
золота, и тогда ваша просьба осталась бы неисполненной. Существуют такие
моменты, когда чужой дом - святыня, и никто не имеет права нарушать его
священные покои.
Слова Хины резали сердце Половодова ножом, и он тяжело стиснул зубы. У
него мелькнула даже мысль - бежать сейчас же и запалить эту "святыню" с
четырех концов.
- Воды я могу у вас попросить? - спросил он после долгой паузы.
- Не хотите ли вина? - предложила Заплатана; "гордец" был так жалок в
настоящую минуту, что в ее сердце шевельнулось что-то вроде сострадания к
нему.
- Вина!.. - повторил Половодов, не понимая вопроса. - Ах да.
Пожалуйста, если это не затруднит вас.
- Нет... Вы слишком взволнованы, а вино успокаивает.
Через пять минут на столе стояла свежая бутылка хереса, и Половодов
как-то машинально проглотил первую рюмку.
- У вас отличное вино... - проговорил он, пережевывая губами. - Да,
очень хорошее.
- Так себе... - скромничала Хина, наливая рюмку себе.
Несколько минут в гостиной Хионии Алексеевны стояло тяжелое молчание.
Половодов пил вино рюмку за рюмкой и заметно хмелел; на щеках у него
выступили красные пятна.
- Так, по-вашему, все кончено? - как-то глухо проговорил он, поднимая
свои бесцветные глаза на хозяйку.
- Все кончено...
- А вы знаете, о чем я говорю?
- Да. Если бы вы получили вашу телеграмму несколькими часами раньше,
тогда... иногда невестам делается дурно перед самым венцом, свадьба
откладывается и даже может совсем расстроиться.
- Но кто бы мог подозревать такой оборот дела? - говорил Половодов с
Хиной как о деле хорошо ей известном. - А теперь... Послушайте, Хиония
Алексеевна, скажите мне ради бога только одно... Вы опытная женщина... да...
Любит Зося Привалова или нет?
- Смешно спрашивать об этом, Александр Павлыч... Разве кто-нибудь
принуждал Софью Игнатьевну выходить непременно за Привалова?
- Предположим, что существовали некоторые обстоятельства, которые могли
повлиять на решение девушки именно в пользу Привалова.
- Вам ближе знать эти обстоятельства; дела Игнатия Львовича расстроены,
а тут еще этот процесс по опеке... Понятно, что Софье Игнатьевне ничего не
оставалось, как только выйти за Привалова и этим спасти отца.
- Значит, вы все знаете?..
- Почти... думаю, что вы получили телеграмму из Петербурга о том, что
Веревкин проиграл процесс.
Половодов несколько времени удивленными глазами смотрел на свою
собеседницу и потом задумчиво проговорил:
- Вы замечательно умная женщина... Мы, вероятно, еще пригодимся друг
другу.
III
Дела на приисках у старика Бахарева поправились с той быстротой, какая
возможна только в золотопромышленном деле. В течение весны и лета он
заработал крупную деньгу, и его фонды в Узле поднялись на прежнюю высоту.
Сделанные за последнее время долги были уплачены, заложенные вещи выкуплены,
и прежнее довольство вернулось в старый бахаревский дом, который опять
весело и довольно глядел на Нагорную улицу своими светлыми окнами.
Прошедшую весну и лето в доме жили собственно только Марья Степановна и
Верочка, а "Моисей", по своему обыкновению, появлялся как комета. С приливом
богатства по дому опять покатился беззаботный смех Верочки и ее веселая
суетня; Марья Степановна сильно изменилась, похудела и сделалась еще строже
и неприступнее. Это был тип старой раскольницы, которая знать ничего не
хотела, кроме раз сложившихся убеждений и взглядов. Бегство старшей дочери
из дому только укрепило ее в сознании правоты старозаветных приваловских и
гуляевских идеалов, выше которых для нее ничего не было. Она осталась
спокойной по отношению к поведению дочери, потому что вся вина падала на
голову Василия Назарыча как главного устроителя всяких новшеств в доме,
своими руками погубившего родную дочь. Поведение Нади было наказанием свыше,
пред которым оставалось только преклониться.
Имя Надежды Васильевны больше не произносилось в бахаревском доме,
точно оно могло внести с собой какую-то заразу. Она была навсегда исключена
из списка живых людей. Только в моленной, когда Досифея откладывала свои
поклоны на разноцветный подручник, она молилась и за рабу божию Надежду; в
молитвах Марьи Степановны имя дочери было подведено под рубрику "недугующих,
страждущих, плененных и в отсутствии сущих отец и братии наших". Это была
холодная раскольничья молитва, вся пропитанная эгоизмом и лицемерием и ради
своей формы потерявшая всю теплоту содержания. Летом были получены два
письма от Надежды Васильевны, но нераспечатанными попали прямо в печь, и
Марья Степановна благочестиво обкурила своей кацеей даже стол, на котором
они лежали. Досифея про себя потихоньку жалела барышню, которую нянчила и
пестовала, но открыто заявить свое сочувствие к ней она не смела. Верочка
относилась к сестре как-то безучастно, что было совсем уж неестественно для
такой молодой девушки. Впрочем, она только повторяла то, что делала мать.
Только один человек во всем доме вполне искренне и горячо оплакивал
барышню - это был, конечно, старый Лука, который в своей каморке не раз
всплакнул потихоньку от всех. "Ну, такие ее счастки, - утешал самого себя
старик, размышляя о мудреной судьбе старшей барышни, - от своей судьбы не
уйдешь... Не-ет!.. Она тебя везде сыщет и придавит ногой, ежели тебе такой
предел положон!"
Известие о женитьбе Привалова было принято в бахаревском доме с большой
холодностью. Когда сам Привалов явился с визитом к Марье Степановне, она не
вытерпела и проговорила:
- На бусурманке женишься?
- Нет, не на бусурманке, Марья Степановна, - отвечал Привалов. - Моя
невеста католичка...
- Ну, это, по-нашему, все одно... И сам в латын-ской закон уйдешь.
Марья Степановна равнодушно выслушала объяснения Привалова о свободе
совести и общей веротерпимости, она все время смотрела на него долгим
испытующим взглядом и, когда он кончил, прибавила:
- А ты подумал ли о том, Сереженька, что дом-то, в котором будешь жить
с своей бусурманкой, построен Павлом Михайлычем?.. Ведь у старика все
косточки перевернутся в могилке, когда твоя-то бусурманка в его дому свою
веру будет справлять. Не для этого он строил дом-то! Ох-хо-хо... Разве не
стало тебе других невест?..
- Марья Степановна, вы, вероятно, слыхали, как в этом доме жил мой
отец, сколько там было пролито напрасно человеческой крови, сколько сделано
подлостей. В этом же доме убили мою мать, которую не спасла и старая вера.
- А ты не суди отца-то. Не нашего ума это дело...
- Однако вы судите вперед мою невесту, которая еще никому не сделала
никакого зла.
- Не сделала, так сделает... Погоди еще!.. Ох, не ладно ты, Сереженька,
удумал, не в добрый час начал.
Василию Назарычу ничего не писали о женитьбе Привалова. Он приехал
домой только по первому зимнему пути, в половине ноября, приехал свежим,
здоровым стариком, точно стряхнул с себя все старческие недуги. Лука не
выдержал и горько заплакал, когда увидал старого барина.
- О чем ты плачешь, старина? - спрашивал Василий Назарыч, предчувствуя
что-то недоброе.
- От радости, Василий Назарыч, от радости... - шептал Лука, вытирая
лицо рукавом, - заждались мы вас здесь...
- Ну, а еще о чем плачешь?
Лука оглянулся кругом и прошептал:
- Сереженька-то женился, Василий Назарыч...
- Как женился?! На ком?
- А так. Обошли его, обманули!.. По ихнему доброму характеру эту
проклятую польку и подсунули - ну, Сереженька и женился. Я так полагаю -
приворожила она его, сударь... Сам приезжал сюда объявляться Марье
Степановне, ну, а они его учали маненько корить - куды, сейчас на дыбы, и
прочее. С месяц, как свадьбу сыграли. Дом-то старый заново отстроили,
только, болтают, неладно у них с первого дня пошло.
- Как неладно?
- А так, как обнаковенно по семейному делу случается: он в одну сторону
тянет, а она в другую... Ну, вздорят промежду себя, а потом Сереженька же у
нее и прощения просят... Да-с. Уж такой грех, сударь, вышел, такой грех!..
Это известие отравило Бахареву радость возвращения на родное пепелище.
Собственный дом показался ему пустым; в нем не было прежней теплоты, на
каждом шагу чувствовалось отсутствие горячо любимого человека. На приисках
тоска по дочери уравновешивалась усиленной деятельностью, а здесь, в родном
гнезде, старика разом охватила самая тяжелая пустота. Приваловская женитьба
была лишней каплей горечи. Имена Нади и Сережи за последний год как-то все
время для старика стояли рядом, его старое сердце одинаково болело за обоих.
Теперь он не знал, о ком больше сокрушаться, о потерянной навсегда дочери
или о Привалове.
Напрасно старик искал утешения в сближении с женой и Верочкой. Он
горячо любил их, готов был отдать за них все, но они не могли ему заменить
одну Надю. Он слишком любил ее, слишком сжился с ней, прирос к ней всеми
старческими чувствами, как старый пень, который пускает молодые побеги и
этим протестует против медленного разложения. С кем он теперь поговорит по
душе? С кем посоветуется, когда взгрустнется?..
Даже богатство, которое прилило широкой волной, как-то не радовало
старика Бахарева, и в его голове часто вставал вопрос: "Для кого и для чего
это богатство?" Оно явилось, точно насмешка над упавшими силами старика,
напрасно искавшего вокруг себя опоры и поддержки. Оставаясь один в своем
кабинете, Василий Назарыч невольно каждый раз припоминал, как его Надя
ползала на коленях перед ним и как он оттолкнул ее. Разве он мог сделать
иначе?.. Он был отец, и он первый занес карающую руку на преступную дочь...
Иногда в его душе возникало сомнение: справедливо ли он поступил с дочерью?
Но все, казалось, было за него, он не находил себе обвинения в жестокости
или неправде. Тысячу раз перебирал старик в своей памяти все обстоятельства
этого страшного для него дела и каждый раз видел только то, что одна его
Надя виновата во всем. Голос сомнения и жалости к дочери замирал под
тяжестью обвинения.
Раз Василий Назарыч стоял в моленной. Большие восковые свечи горели
тусклым красным пламенем; волны густого дыма от ладана застилали глаза;
монотонное чтение раскольничьего кануна нагоняло тяжелую дремоту. Старинные
гуляевские и приваловские образа смотрели из киотов как-то особенно строго.
Старика точно кольнуло что, и он быстро оглянулся в тот угол, где
обыкновенно стояла его Надя... Угол был пуст. Страшная, смертная тоска
охватила Василия Назарыча, и он, как сноп, с рыданиями повалился на землю. В
его груди точно что-то растаяло, и ему с болезненной яркостью представилась
мысль: вот он, старик, доживает последние годы, не сегодня-завтра наступит
последний расчет с жизнью, а он накануне своих дней оттолкнул родную дочь,
вместо того чтобы простить ее. "Папа, папа... я никому не сделала зла!" -
слышал старик последний крик дочери, которая билась у его ног, как
смертельно раненная птица.
IV
Медовый месяц для молодой четы Приваловых миновал, оставив на горизонте
ряд тех грозовых облачков, без которых едва ли складывается хоть одно
семейное счастье.
Жизнь в обновленном приваловском доме катилась порывистой бурной
струей, шаг за шагом обнажая для Привалова то многое, чего он раньше не
замечал. Собственно, дом был разделен на две половины: Ляховские остались в
своем старом помещении, а Приваловы заняли новое. Только парадные комнаты и
передняя были общими. Для двух семей комнат было даже слишком много. На
первый раз для Привалова с особенной рельефностью выступили два
обстоятельства: он надеялся, что шумная жизнь с вечерами, торжественными
обедами и парадными завтраками кончится вместе с медовым месяцем, в течение
которого в его доме веселился весь Узел, а затем, что он заживет тихой
семейной жизнью, о какой мечтал вместе с Зосей еще так недавно. Но вышло
совсем наоборот: медовый месяц прошел, а шумная жизнь продолжалась
по-прежнему. Гости не выходили из дому, и каждый день придумывалось
какое-нибудь новое развлечение, так что в конце концов Привалов почувствовал
себя в своем собственном доме тоже гостем, даже немного меньше - посторонним
человеком, который попал в эту веселую компанию совершенно случайно. Такая
жизнь никогда не входила в его расчеты, и его не раз охватывал какой-то
страх за будущее.
Зося, конечно, угадывала истинный ход мыслей мужа, но делала вид, что
ничего не замечает. Когда Привалов начинал говорить с ней серьезно на эту
тему, Зося только пожимала плечами и удивлялась, точно она выслушивала бред
сумасшедшего. В самом деле, чего он хочет от нее?.. Таким образом, между
молодыми супругами легла первая тень. Та общая нить, которая связывает
людей, порвалась сама собой, порвалась прежде, чем успела окрепнуть, и
Привалов со страхом смотрел на ту цыганскую жизнь, которая царила в его
доме, с каждым днем отделяя от него жену все дальше и дальше. Он только мог
удивляться тем открытиям, какие делал ежедневно: то, что он считал
случайными чертами в характере Зоси, оказывалось его основанием; где он
надеялся повлиять на жену, получались мелкие семейные сцены, слезы и т.д.
Все это выходило как-то обидно и глупо, глупо до боли. Для кого же Зося
мучила Привалова и для чего? Он в этом случае не понимал жены и просто
терялся в объяснениях... Из новых знакомых, которые бывали у Приваловых,
прибыло очень немного: два-три горных инженера, молодой адвокат - восходящее
светило в деловом мире - и еще несколько человек разночинцев. Прежние
знакомые Зоси остались все те же и только с половины Ляховского перекочевали
на половину Привалова; Половодов, "Моисей", Лепешкин, Иван Яковлич
чувствовали себя под гостеприимной приваловской кровлей как дома. Они ни в
чем не стесняли себя и, как казалось Привалову, к нему лично относились с
вежливой иронией настоящих светских людей.
Все эти гости были самым больным местом в душе Привалова, и он никак не
мог понять, что интересного могла находить Зося в обществе этой гуляющей
братии. Раз, когда Привалов зашел в гостиную Зоси, он сделался невольным
свидетелем такой картины: "Моисей" стоял в переднем углу и, закрывшись
ковром, изображал архиерея, Лепешкин служил за протодьякона, а Половодов,
Давид, Иван Яковлич и горные инженеры представляли собой клир. Сама Зося
хохотала как сумасшедшая.
- Это кощунство, Зося... - заметил Привалов, которого эта картина
покоробила.
- Нет, это просто смешно!
- Не понимаю!..
- Как всегда!
Если выпадала свободная минута от гостей, Зося проводила ее около
лошадей или со своими ястребами и кречетами. Полугодовой медведь Шайтан жил
в комнатах и служил божеским наказанием для всего дома: он грыз и рвал все,
что только попадалось ему под руку, бил собак, производил неожиданные ночные
экскурсии по кладовым и чердакам и кончил тем, что бросился на проходившую
по улице девочку-торговку и чуть-чуть не задавил ее. Но чем больше проказил
Шайтан, тем сильнее привязывалась к нему Зося. Она точно не могла жить без
него и даже клала его на ночь в свою спальню, где он грыз сапоги, рвал
платье и вообще показывал целый ряд самых артистических штук. Только когда
Привалов, выведенный из терпения, пообещал отравить Шайтана стрихнином, Зося
решилась наконец расстаться со своим любимцем, то есть для него была
устроена в саду круглая яма, выложенная кирпичом, и Зося ежедневно посылала
ему туда живых зайцев, кроликов и щенков. Ей доставляла удовольствие эта
травля, хотя это удовольствие однажды едва не кончилось очень трагически:
пьяный "Моисей" полетел в яму к медведю, и только кучер Илья спас его от
очень печальной участи. Лошади, кречеты и медвежонок отнимали у Зоси остатки
свободного дня, так что с мужем она виделась только вечером, усталая и
капризная. Протесты Привалова против такого образа жизни принимались за
личное оскорбление; после двух-трех неудачных попыток в этом роде Привалов
совсем отказался от них. Часто он старался обвинить самого себя в неумении
отвлечь Зосю от ее друзей и постепенно создать около нее совершенно другую
жизнь, других людей и, главное, другие развлечения. Оставалась одна надежда
на время... Может быть, Зосе надоест эта пустая жизнь, когда с ней
произойдет какой-нибудь нравственный кризис.
- Есть еще одна надежда, Сергей Александрыч, - говорил доктор, который,
как казалось Привалову, тоже держался от него немного дальше, чем это было
до его женитьбы.
- Именно?
- Как у всякой замужней женщины, у Софьи Игнатьевны могут быть дети,
тогда...
Положение Привалова с часу на час делалось все труднее. Он боялся
сделаться пристрастным даже к доктору. Собственное душевное настроение
слишком было напряжено, так что к действительности начали примешиваться
призраки фантазии, и расстроенное воображение рисовало одну картину за
другой. Привалов даже избегал мысли о том, что Зося могла не любить его
совсем, а также и он ее. Для него ясно было только то, что он не нашел в
своей семейной жизни своих самых задушевных идеалов.
Скоро обнаружилась еще одна горькая истина. Именно, Привалов не мог не
заметить, что все в доме были против него. Это было слишком очевидно. И если
Привалов еще мог, в счастливом случае, как-нибудь изолировать свою семейную
жизнь от внешних влияний, то против внутреннего, органического зла он был
решительно бессилен. Что он мог сделать, когда каждый шаг Зоси в глазах
Игнатия Львовича и пани Марины не подлежал даже критике? Раз что-нибудь
сделала Зося - все было хорошо. Разве была такая вещь, которой нельзя было
бы позволить и извинить такой молоденькой и красивой женщине? Все удивлялись
странному поведению Привалова, который просто придирался к Зосе с самыми
глупейшими пустяками.
- Если вы не исправитесь, я не отвечаю ни за что! - говорил Ляховский
своему зятю. - Вы не цените сокровище, какое попало в ваши руки... Да!.. Я
не хочу сказать этим, что вы дурной человек, но ради бога никогда не
забывайте, что ваша жена, как всякое редкое растение, не перенесет никакого
насилия над собой.
- Я, кажется, делаю, Игнатий Львович, решительно все, что зависит от
меня, - пробовал оправдываться Привалов.
- Нет, нет и нет!.. Вы не хотите всмотреться в характер Зоси, не хотите
его изучить во всех тонкостях, как обязан сделать каждый муж, который
дорожит своим семейным счастьем. Зося подарила вас своей молодостью, своей
красотой, - остальное все на вашей совести Вы настолько эгоистичны, что не
можете примириться даже с теми детскими прихотями, на какие имеет полное
право всякая молоденькая женщина, особенно такая красавица, как Зося.
Поверьте моей опытности и постарайтесь воспользоваться моими советами... Я
говорю с вами как отец и как человек.
Выход из этого двусмысленного положения был один: вырвать Зосю из-под
влияния родной семьи, другими словами, выгнать Ляховских из своего дома. Но
это было невозможно. Враждебный лагерь смыкался около Привалова все теснее и
теснее. Зося скоро сама поддалась общему течению и стала относиться к мужу в
общем враждебном тоне. Ей как-то все стало не нравиться в Привалове: сапоги
у него скрипели; когда он ел, у него так некрасиво поднимались скулы; он не
умел поддержать разговора за столом и т.д. Но больше всего Зосе не нравилось
в муже то, что он положительно не умел себя держать в обществе - не в меру
дичился незнакомых, или старался быть развязным, что выходило натянуто, или
просто молчал самым глупейшим образом.
- Понимаете, Сергей Александрыч, вы делаете смешным и себя и меня, -
упрекала его Зося.
- Да что же мне делать, Зося? Для чего вся эта комедия, когда я даже
совсем не желаю видеть этих людей.
- А... так вы вот как!.. Вы, вероятно, хотите замуровать меня в четыре
стены, как это устраивали с своими женами ваши милые предки? Только вы
забыли одно: я не русская баба, которая, как собака, будет все переносить от
мужа...
- Зося, опомнись ради бога, что ты говоришь... Неужели я так похож на
своих предков?.. Нужно же иметь капельку справедливости...
- Значит, я несправедлива к вам?
Хиония Алексеевна быстро освоилась в новой своей роли и многое успела
забрать в свои цепкие руки. Между прочим, когда все в доме были против
Привалова, она не замедлила примкнуть к сильнейшей партии и сейчас же
присоединила свой голос к общему хору. Она не упускала удобного случая,
чтобы поставить Привалова в какое-нибудь неловкое положение, зло подшутить
над ним и при случае даже запустить шпильку в больное место. Все это
проделывалось с целью попасть в общий тон и угодить Зосе. Однажды она
особенно надоела Привалову, и он резко заметил ей:
- Хиония Алексеевна, вы иногда, кажется, забываете, что в этом доме
хозяин я... А то вы так странно держите себя и позволяете себе так много,
что в одно прекрасное утро я должен буду принять свои меры.
Разговор происходил с глазу на глаз, и Хиония Алексеевна, прищурив
глаз, нахально спросила:
- Именно?.. Как прикажете понять ваши слова: за угрозу просто или за
формальный отказ от дома?
- Если хотите, так за то и другое вместе! - крикнул Привалов, едва
удерживаясь от желания вышвырнуть ее за дверь.
- Благодарю вас, Сергей Александрыч, - делая книксен, проговорила
Хиония Алексеевна в прежнем своем тоне. - Вы мне хорошо платите за
tete-a-tete, какие я вам устраивала с Антонидой Ивановной... Ха-ха! Вы,
может быть, позабыли, как она целовала вас в вашем кабинете? А я была
настолько скромна, что ваша жена еще до сих пор даже не подозревает, с каким
чудовищем имеет дело. Merci! Да, я сейчас же ухожу из вашего дома и не
поручусь, что ваша жена сегодня же не узнает о ваших милых похождениях.
Прибавьте еще Надежду Васильевну к этому... О, я уверена, что эта бедная
девушка пала жертвой вашего сластолюбия, а потом вы ее бросили.
- Хиония Алексеевна...
Но Хиония Алексеевна была уже за порогом, предоставив Привалову
бесноваться одному. Она была довольна, что наконец проучила этого
миллионера, из-за которого она перенесла на своей собственной спине столько
человеческой несправедливости. Чем она не пожертвовала для него - и вот вам
благодарность за все труды, хлопоты, неприятности и даже обиды. Если бы не
этот Привалов, разве Агриппина Филипьевна рассорилась бы с ней?.. Нет,
решительно нигде на свете нет ни совести, ни справедливости, ни
признательности!
Из приваловского дома Хина, конечно, не ушла, а как ни в чем не бывало
явилась в него на другой же день после своей размолвки с Приваловым. Хозяину
ничего не оставалось, как только по возможности избегать этой фурии, чтобы
напрасно не подвергать нареканиям и не отдавать в жертву городским сплетням
ни в чем не повинные женские имена, а с друго...
