Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Приваловские миллионы
страница №7
... ничего нежелал бы лучшего.
Девушка с недоверием посмотрела на Привалова и ничего не ответила. Но в
другой раз, когда они остались вдвоем, она серьезно спросила:
- В прошлый раз вы сказали, что вам очень нравится наша мирная
обстановка, - это серьезно было сказано?
- Совершенно серьезно.
- А вы не чувствуете никаких диссонансов, какими пропитана эта мирная
обстановка?
- Я хорошенько не понимаю, что вы хотите этим сказать...
Надежда Васильевна на минуту задумалась и, по-видимому, колебалась
высказать свою мысль, но, взглянув Привалову в глаза, она тихо проговорила:
- Да везде эти диссонансы, Сергей Александрыч, и вы, кажется, уже
испытали на себе их действие. Но у отца это прорывается минутами, а потом он
сам раскаивается в своей горячности и только из гордости не хочет открыто
сознаться в сделанной несправедливости. Взять хоть эту историю с Костей. Вы
знаете, из-за чего они разошлись?
- Да, кажется, из-за того же, из-за чего произошла и наша размолвка, то
есть из-за приисков.
- С той разницей, что вы и Костя совершенно иначе высказались по поводу
приисков: вы не хотите быть золотопромышленником потому, что считаете такую
деятельность совершенно непроизводительной; Костя, наоборот, считает
золотопромышленность вполне производительным трудом и разошелся с отцом
только по вопросу о приисковых рабочих... Он рассказывает ужасные вещи про
положение этих рабочих на золотых промыслах и прямо сравнил их с каторгой,
когда отец настаивал, чтобы он ехал с ним на прииски.
- Но ведь положение приисковых рабочих можно улучшить - это зависит уже
от самих золотопромышленников.
- В том-то и дело, что Костя доказывает совершенно противное, то есть
что если обставить приисковых рабочих настоящим образом, тогда лучшие
прииски будут давать предпринимателям одни убытки. Они поспорили горячо, и
Костя высказался очень резко относительно происхождения громадных богатств,
нажитых золотом. Тут досталось и вашим предкам отчасти, а отец принял все на
свой счет и ужасно рассердился на Костю.
- А по-вашему. Надежда Васильевна, прав Костя или нет?
- И прав и нет. Прав в том отношении, что действительно наше, например,
богатство создано потом и кровью добровольных каторжников. Это с одной
стороны, а с другой - Костя, по-моему, не прав. Именно, он забывает то, что
отец вырос и состарился в известных взглядах, отнестись к которым критически
он решительно не в состоянии. Затем, специально для отца
золотопромышленность освящена гуляевскими и приваловскими преданиями, и,
наконец, сам он фанатик своего дела, на которое смотрит как на
священнодействие, а не как на источник личного обогащения. Вот вам первый
диссонанс нашей мирной обстановки, - закончила Надежда Васильевна свою речь
с немного грустной улыбкой. - Мы живем паразитами, и от нашего богатства
пахнет кровью тысяч бедняков... Согласитесь, что одно сознание такой истины
в состоянии отравить жизнь.
- Вы замечательно смело рассуждаете... - задумчиво проговорил Привалов.
- И знаете, я тысячу раз думал то же, только относительно своего
наследства... Вас мучит одна золотопромышленность, а на моей совести, кроме
денег, добытых золотопромышленностью, большою тяжестью лежат еще заводы,
которые основаны на отнятых у башкир землях и созданы трудом приписных к
заводам крестьян.
- Да... Но у вас есть выход: вы можете выплавить свой долг в той или
другой форме. А вот другое дело, когда мы будем рассматривать нашу частную
жизнь, наше миросозерцание, наши нравственные понятия, стремления и
желания... Вот я именно поэтому и заговорила с вами о диссонансах. Возьмите,
например, хоть наше раскольничество: что осталось от того, за что люди
умирали сотнями, выносили пытки, изгнание и скитались по лесам, как звери?..
Решительно ничего, кроме мертвой формы и кой-каких обрядов. И этим
буквоедством пропитана вся жизнь! Вы посмотрите, как мы относимся к другим!
Сколько самой грубой фальши!.. А самое скверное то, что мы этой фальшью
покупаем себе полное спокойствие совести.
Надежда Васильевна очень горячо развила свою основную мысль о
диссонансах, и Привалов с удивлением смотрел на нее все время: лицо ее было
залито румянцем, глаза блестели, слова вырывались неудержимым потоком.
- Скажите, пожалуйста, Надежда Васильевна, только одно, - спрашивал
Привалов, - когда и как вы успели передумать столько?
- Вы хотите сказать: кто меня научил всему этому? О, это очень длинная
история... Отчасти виноват Костя, потом доктор Сараев, у которого я училась
вместе с Зосей Ляховской; наконец, приходилось читать кое-что...
Привалов видел, что девушке что-то хотелось ему досказать, но она
удержалась.
Несколько таких разговоров быстро сблизили Привалова и Надежду
Васильевну, между ними выросла та невидимая связь, которая не высказывалась
словами, а только чувствовалась. Привалов увидел девушку совершенно в новом
для него свете: она тяготилась богатой обстановкой, в которой приходилось
жить, всякой фальшивой нотой, которых так много звучало в жизни бахаревского
дома, наконец, своей бездеятельной, бесполезной и бесцельной ролью богатой
невесты. Часто они с радостью открывали, что думали об одних и тех же
вопросах, мучились теми же сомнениями и нередко приходили к одним
результатам. Для Привалова не оставалось никакого сомнения, что Надежда
Васильевна живет в отцовском доме только внешним образом, а ее душа
принадлежит другому Миру и другим людям. Иногда девушка выражалась слишком
резко о самых близких людях, и Привалов не мог не чувствовать, что она
находится под чьим-то исключительным, очень сильным влиянием и многого не
досказывает.
В свою очередь, Привалов очень подробно рассказывал о своих планах на
будущее. На Шатровские заводы он смотрел, как на свой исторический долг,
который обязан выплатить сорокатысячному заводскому населению и башкирам. В
какой форме он это сделает, - пока для него еще не ясно, и придется
действовать сообразно указаниям опыта. Только в этих видах он и хлопочет о
своем наследстве, от которого даже не вправе отказаться. Но прежде чем можно
будет приступить к выполнению этих планов, необходимо очистить заводы от
государственного долга, что займет, может быть, период времени лет в десять.
- Относительно опеки и государственного долга Костя будет с вами
совершенно согласен, - говорила Надежда Васильевна, - но относительно ваших
планов погашения исторического долга вы встретите в нем мало сочувствия.
- Почему вы так думаете?
- Да по всему: у вас просто сердце не лежит к заводскому делу, а Костя
в этом отношении фанатик. Он решительно и знать ничего не хочет, кроме
заводского дела.
Привалов подробно объяснил, что промышленность в Европе и у нас
пользуется совсем незаслуженным покровительством государства и даже науки и
всем своим гнетом ложится на основной источник народного благосостояния - на
земледелие. Эта истина особенно справедлива для России, которая надолго еще
останется земледельческой страной по преимуществу. С этой точки зрения
русские горные заводы, выстроенные на даровой земле крепостным трудом, в
настоящее время являются просто язвой в экономической жизни государства,
потому что могут существовать только благодаря высоким тарифам, гарантиям,
субсидиям и всяким другим льготам, которые приносят громадный вред народу и
обогащают одних заводчиков.
- Теперь я понимаю, - говорила Надежда Васильевна. - Мне кажется, что
папа просто не понял вас тогда и согласится с вами, когда хладнокровно
обсудит все дело.
- Нет, я на это не надеюсь, Надежда Васильевна.
- Почему так?
- Да так... Существует что-то вроде фатализма: люди, близкие друг другу
по духу, по складу ума, по стремлениям и даже по содержанию основных идей,
расходятся иногда на всю жизнь из-за каких-либо глупейших пустяков, пустой
фразы, даже из-за одного непонятого слова.
- Значит, вы не верите в возможность разумно устранять такие пустяки,
которые стоит только выяснить?
- Как вам сказать: и верю и не верю... Пустяки в нашей жизни играют
слишком большую роль, и против них иногда мы решительно бессильны. Они
опутывают нас по рукам и по ногам, приносят массу самых тяжелых огорчений и
служат неиссякаемым источником других пустяков и мелочей. Вы сравните: самый
страшный враг - тот, который подавляет нас не единичной силой, а
количеством. В тайге охотник бьет медведей десятками, - и часто делается
жертвой комаров. Я не отстаиваю моей мысли, я только высказываю мое личное
мнение.
Девушка задумалась. Она сама много раз думала о том, что сейчас
высказал Привалов, и в ее молодой душе проснулся какой-то смутный страх
перед необъятностью житейских пустяков.
- Действительно, эти мелочи просто заедают нас, - согласилась она. - Но
ведь есть же средства против них?
- И есть и нет, глядя по человеку.
У Бахаревых Привалов познакомился с доктором Сараевым, который по
вечерам иногда заезжал навестить Василия Назарыча. Это был плотный господин
лет под пятьдесят, широкий в плечах, с короткой шеей и сильной проседью в
гладко зачесанных темных волосах и такой же бородке. Для своих лет доктор
сохранился очень хорошо, и только лицо было совершенно матовое, как у всех
очень нервных людей; маленькие черные глаза смотрели из-под густых бровей
пытливо и задумчиво. Ходил доктор торопливой, неслышной походкой, жал крепко
руку, когда здоровался, и улыбался одинаково всем стереотипной докторской
улыбкой, которую никто не разберет.
- Мой учитель и друг, - рекомендовала Надежда Васильевна доктора
Привалову. - Борис Григорьич помнит вас, когда вы были еще гимназистом.
- Я тоже не забыл вас, Борис Григорьич, - отвечал Привалов, - и сейчас
бы узнал, если бы встретил вас.
- А я так не скажу этого, - заговорил доктор мягким грудным голосом,
пытливо рассматривая Привалова. - И не мудрено: вы из мальчика превратились
в взрослого, а я только поседел. Кажется, давно ли все это было, когда вы с
Константином Васильичем были детьми, а Надежда Васильевна крошечной
девочкой, - между тем пробежало целых пятнадцать лет, и нам, старикам,
остается только уступить свое место молодому поколению.
- Вы, доктор, сегодня, кажется, не в духе? - с улыбкой спрашивала
Надежда Васильевна.
- Нет, я только констатирую факт; это одна из тех старых историй,
которые останутся вечно новыми.
Привалов с особенным вниманием слушал доктора. Он хотел видеть в нем
того учителя, под влиянием которого развилась Надежда Васильевна, но, к
своему сожалению, он не нашел того, чего искал.
- Как вы нашли доктора? - спрашивала Надежда Васильевна, когда доктор
уехал. - Он произвел на вас неприятное впечатление своей вежливостью и
улыбками? Уж это его неисправимый недостаток, а во всем остальном это
замечательный, единственный человек. Вы полюбите его всей душой, когда
узнаете поближе. Я не хочу захваливать его вперед, чтобы не испортить вашего
впечатления...
X
Как Привалов ни откладывал своего визита к Ляховскому, ехать было
все-таки нужно, и в одно прекрасное утро он отправился к Половодову, чтобы
вместе с ним ехать к Ляховскому. Половодова не было дома, и Привалов хотел
вернуться домой с спокойной совестью, что на этот раз уж не он виноват.
- Сергей Александрыч, куда же вы так бежите? - окликнул его голос
Антониды Ивановны. - Александр Павлыч сейчас должен вернуться.
Антонида Ивановна стояла в дверях гостиной в голубом пеньюаре со
множеством прошивок, кружев и бантиков. Длинные русые волосы были ловко
собраны в домашнюю прическу; на шее блестела аметистовая нитка. Антонида
Ивановна улыбалась и слегка щурила глаза, как это делают театральные
ingenues.
- Вы, вероятно, испугались перспективы провести со мной скучных
полчаса? Теперь вы искупите свою вину и неделикатность тем, что проскучаете
со мной целый час... Да, да, Александр просил сейчас же известить его, как
вы приедете, - он теперь в своем банке, - а я нарочно пошлю за ним через
час. Что, испугались?
Антонида Ивановна весело засмеялась и провела Привалова в маленькую
голубую гостиную в неизменном русском вкусе. Когда проходили по залу,
Привалов заметил открытое фортепьяно и спросил:
- Я, кажется, помешал вам, Антонида Ивановна?
- Нет, это пустяки. Я совсем не умею играть... Вот садитесь сюда, -
указала она кресло рядом с своим. - Рассказывайте, как проводите время. Ах
да, я третьего дня, кажется, встретила вас на улице, а вы сделали вид, что
не узнали меня, и даже отвернулись в другую сторону. Если вы будете
оправдываться близорукостью, это будет грешно с нашей стороны.
- Помилуйте, Антонида Ивановна, - мог только проговорить Привалов,
пораженный необыкновенной любезностью хозяйки. - Я хорошо помню улицу, по
которой действительно проходил третьего дня, но вашего экипажа я не заметил.
Вы ошиблись.
- Нет, не ошиблась.
- По крайней мере, назовите мне улицу, на которой вы меня встретили.
- Ах, какой хитрый... - кокетливо проговорила Половодова, хлопая по
ручке кресла. - Вы хотите поймать меня и обличить в выдумке? Нет,
успокойтесь: я встретила вас в конце Нагорной улицы, когда вы подходили к
дому Бахаревых. Я, конечно, понимаю, что ваша голова была слишком занята,
чтобы смотреть по сторонам.
- Именно?
- Нет, это я так болтаю, Сергей Александрыч. Третьего дня у меня болели
зубы, и я совсем не выходила из дому.
В этой болтовне незаметно пролетел целый час. Привалов заразился
веселым настроением хозяйки и смеялся над теми милыми пустяками, которые
говорят в таких хорошеньких гостиных. Антонида Ивановна принесла альбом,
чтобы показать карточку Зоси Ляховской. В момент рассматривания альбома,
когда Привалов напрасно старался придумать что-нибудь непременно остроумное
относительно карточки Зоси Ляховской, в гостиной послышались громкие шаги
Половодова, и Антонида Ивановна немного отодвинулась от своего гостя.
- Это мой узник, - объяснила Антонида Ивановна мужу, показывая глазами
на Привалова. - Представь себе, когда Сергей Александрыч узнал, что тебя нет
дома, он хотел сейчас же незаметным образом скрыться. В наказание я
заставила его проскучать целый час в моем обществе...
- Ваше положение действительно было критическое, - весело говорил
Половодов, целуя жену в лоб. - Я не желал бы быть на вашем месте.
- Нет, я с большим удовольствием провел время, - уверял Привалов.
- Чтобы хоть чем-нибудь утешить Сергея Александрыча, я показала ему
карточку mademoiselle Ляховской, - объясняла Антонида Ивановна, блестя
глазами.
- И отлично, - соглашался Половодов. - Теперь нам остается только
перейти, то есть, вернее сказать, переехать от фотографии к оригиналу
Тонечка, ты извини нас с Сергеем Александрычем мы сейчас отправляемся к
Ляховскому.
- Знаю, знаю...
- А ведь я думал, что вы уже были у Ляховского, - говорил Половодов на
дороге к передней. - Помилуйте, сколько времени прошло, а вы все не едете.
Хотел сегодня сам ехать к вам.
- Ах, какой ты, Александр, недогадливый, - лукаво говорила Антонида
Ивановна. - Сергей Александрыч был занят все время...
Половодов прикинулся, что не понимает намека, а Привалов испытывал
какое-то глупо-приятное чувство. На пороге Половодов еще раз поцеловал жену,
и эта картина семейного счастья могла тронуть даже каменное сердце. Никто
бы, конечно, не подумал, что такой поцелуй являлся только одной нотой в той
пьесе, которая разыгрывалась счастливыми супругами. Нужно заметить, что
пьеса не была каким-нибудь грубым заговором, а просто после известной уже
читателям утренней сцены между супругами последовало молчаливое соглашение.
И, странная вещь, после своего визита к maman, которая, конечно, с истинно
светским тактом открыла глаза недоумевавшей дочери, Антонида Ивановна как
будто почувствовала большее уважение к мужу, потому что и в ее жизни явился
хоть какой-нибудь интерес.
XI
Приваловский дом стоял на противоположном конце той же Нагорной улицы,
на которой был и дом Бахарева. Он занимал собой вершину горы и представлялся
издали чем-то вроде старинного кремля. Несколько громадных белых зданий с
колоннами, бельведерами, балконами и какими-то странной формы куполами
выходили главным фасадом на небольшую площадь, а великолепными воротами, в
форме триумфальной арки, на Нагорную улицу. Непосредственно за главным
зданием, спускаясь по Нагорной улице, тянулся целый ряд каменных пристроек,
тоже украшенных колоннами, лепными карнизами и арабесками. Сквозные железные
ворота открывали вид на широкий двор, со всех сторон окруженный каменными
службами, конюшнями, великолепной оранжереей. Это был целый замок в
помещичьем вкусе; позади зеленел старинный сад, занимавший своими аллеями
весь спуск горы. Привалова поразила та же печальная картина запустения и
разрушения, какая постигла хоромины Полуяновых, Колпаковых и Размахниных.
Дом представлял из себя великолепную развалину: карнизы обвалились, крыша
проржавела и отстала во многих местах от стропил целыми полосами; массивные
колонны давно облупились, и сквозь отставшую штукатурку выглядывали
обсыпавшиеся кирпичи; половина дома стояла незанятой и печально смотрела
своими почерневшими окнами без рам и стекол. Видно было, что крыша в
некоторых местах была покрыта свежей краской и стены недавно выбелены.
Единственным живым местом во всем доме была та половина, которую занимал
Ляховский, да еще большой флигель, где помещалась контора; оранжерея и
службы были давно обращены в склады водки и спирта. У Привалова сердце
сжалось при виде этой развалины: ему опять страшно захотелось вернуться
обратно в свои три комнатки, чтобы не видеть этой картины разрушения. Когда
коляска Половодова с легким треском подкатила к шикарному подъезду,
массивная дубовая дверь распахнулась, и на пороге показалась усатая
улыбающаяся физиономия швейцара Пальки.
- Игнатий Львович дома? - спрашивал Половодов, взбегая на лестницу по
ступенькам в темную переднюю.
- Дома, - почтительно вытянувшись, докладывал Палька. Это был целый
гайдук в три аршина ростом, с упитанной физиономией, во вкусе старинного
польского холопства.
Передняя походила на министерскую приемную: мозаичный мраморный пол,
покрытый мягким ковром; стены, отделанные под дуб; потолок, покрытый
сплошным слоем сквозных арабесок, и самая роскошная лестница с мраморными
белыми ступенями и массивными бронзовыми перилами. По бокам лестницы
тянулась живая стена из экзотических растений, а внизу, на мраморных
пьедесталах, покоились бронзовые тритоны с поднятыми кверху хвостами,
поддерживая малюток-амуров, поднимавших кверху своими пухлыми ручонками
тяжелые лампы с матовыми шарами.
- У них Альфонс Богданыч, - предупредил Палька, помогая Половодову и
Привалову освободиться от верхних пальто.
- Ничего... Альфонс Богданыч - главный управляющий Ляховского, -
объяснил Половодов Привалову, когда они поднимались по лестнице.
Привалов издали еще услышал какой-то странный крик, будто где-нибудь
ссорились бабы; крикливые, высокие ноты так и лезли в ухо. Заметив
вопросительный взгляд Привалова, Половодов с спокойной улыбкой проговорил:
- Самая обыкновенная история: Игнатий Львович ссорится со своим
управляющим... Ха-ха!.. Это у них так, между прочим; в действительности они
жить один без другого не могут.
Когда они поднялись на вторую площадку лестницы, Половодов повернул к
двери, которая вела в кабинет хозяина. Из-за этой двери и неслись крики, как
теперь явственно слышал Привалов.
- Пожалуйте, Сергей Александрыч, - проговорил Половодов, распахнув
дверь в кабинет.
Ляховский сидел в старом кожаном кресле, спиной к дверям, но это не
мешало ему видеть всякого входившего в кабинет - стоило поднять глаза к
зеркалу, которое висело против него на стене. Из всей обстановки кабинета
Ляховского только это зеркало несколько напоминало об удобствах и известной
привычке к роскоши; все остальное отличалось большой скромностью, даже
некоторым убожеством: стены были покрыты полинялыми обоями, вероятно, синего
цвета; потолок из белого превратился давно в грязно-серый и был заткан по
углам паутиной; паркетный пол давно вытерся и был покрыт донельзя
измызганным ковром, потерявшим все краски и представлявшимся издали большим
грязным пятном. Несколько старых стульев, два небольших столика по углам и
низкий клеенчатый диван направо от письменного стола составляли всю
меблировку кабинета. Письменный стол был завален деловыми бумагами и
расчетными книгами всевозможных форматов и цветов; ими очень искусно было
прикрыто оборванное сукно и облупившаяся ореховая оклейка стола.
Наружность Ляховского соответствовала обстановке кабинета. Его
небольшая тощая фигурка представлялась издали таким же грязным пятном, как
валявшийся под его ногами ковер, с той разницей, что второе пятно помещалось
в ободранном кресле. Несмотря на то, что на дворе стояло лето, почерневшие и
запыленные зимние рамы не были выставлены из окон, и сам хозяин сидел в
старом ваточном пальто. Его длинная вытянутая шея была обмотана шарфом. По
наружному виду едва ли можно было определить сразу, сколько лет было
Ляховскому, - он принадлежал к разряду тех одеревеневших и высохших, как
старая зубочистка, людей, о которых вернее сказать, что они совсем не имеют
определенного возраста, всесокрушающее колесо времени катится, точно минуя
их. Такие засохшие люди сохраняются в одном положении десятки лет, как те
старые, гнилые пни, которые держатся одной корой и готовы рассыпаться в пыль
при малейшем прикосновении. Большая голова Ляховского представляла череп,
обтянутый высохшей желтой кожей, которая около глаз складывалась в сотни
мелких и глубоких морщин При каждой улыбке эти морщины лучами разбегались по
всему лицу. Ляховский носил длинные усы и маленькую мушку под нижней губой;
черные волосы с сильной проседью образовали на голове забавный кок. Синие
очки не оставляли горбатого носа, но он редко смотрел в них, а обыкновенно
поверх их, так что издали трудно было угадать, куда он смотрит в данную
минуту. В высохшем помертвелом лице Ляховского оставались живыми только одни
глаза, темные и блестящие они еще свидетельствовали о том запасе жизненных
сил, который каким-то чудом сохранился в его высохшей фигуре. Альфонс
Богданыч представлял полную противоположность рядом с Ляховским: толстый, с
толстой головой, с толстой шеей, толстыми красными пальцами, - он походил на
обрубок; маленькие свиные глазки юлили беспокойным взглядом около толстого
носа.
- Вы хотите меня по миру пустить на старости лет? - выкрикивал
Ляховский бабьим голосом. - Нет, нет, нет... Я не позволю водить себя за
нос, как старого дурака.
- Успокойтесь, Игнатий Львович, - спокойно ответил Альфонс Богданыч,
медленным движением откладывая на счетах несколько костяшек.
- Альфонс Богданыч, Альфонс Богданыч... вы надеваете мне петлю на шею и
советуете успокоиться! Да... петлю, петлю! А Привалов здесь, в Узле, вы это
хорошо знаете, - не сегодня-завтра он явится и потребует отчета Вы
останетесь в стороне...
- Не то что явится, а уж явился, Игнатий Львович, - громко проговорил
Половодов - Имею честь рекомендовать Сергей Александрыч Привалов, Игнатий
Львович Ляховский...
- Ах, виноват... извините... - заметался Ляховский в своем кресле,
протягивая Привалову свою сухую, как щепка, руку. - Я так рад вас видеть,
познакомиться... Хотел сам ехать к вам, да разве я могу располагать своим
временем: я раб этих проклятых дел, работаю, как каторжник.
Привалов пробормотал что-то в ответ, а сам с удивлением рассматривал
мизерную фигурку знаменитого узловского магната. Тот Ляховский, которого
представлял себе Привалов, куда-то исчез, а настоящий Ляховский превосходил
все, что можно было ожидать, принимая во внимание все рассказы о
необыкновенной скупости Ляховского и его странностях. Есть люди, один вид
которых разбивает вдребезги заочно составленное о них мнение, - Ляховский
принадлежал к этому разряду людей, и не в свою пользу.
- Вы приехали как нельзя более кстати, - продолжал Ляховский, мотая
головой, как фарфоровый китаец. - Вы, конечно, уже слышали, какой переполох
устроил этот мальчик, ваш брат... Да, да Я удивляюсь. Профессор Тидеман -
такой прекрасный человек... Я имею о нем самые отличные рекомендации. Мы как
раз кончили с Альфонсом Богданычем кой-какие счеты и теперь можем приступить
прямо к делу... Вот и Александр Павлыч здесь. Я, право, так рад, так рад вас
видеть у себя, Сергей Александрыч... Мы сейчас же и займемся!..
"Ну, этот без всяких предисловий берется за дело", - с улыбкой подумал
Привалов, усаживаясь на место Альфонса Богданыча, который незаметно успел
выйти из комнаты.
Половодов скрепя сердце тоже присел к столу и далеко вытянул свои
поджарые ноги; он смотрел на Ляховского и Привалова таким взглядом, как
будто хотел сказать: "Ну, друзья, что-то вы теперь будете делать Посмотрим!"
Ляховский в это время успел вытащить целую кипу бумаг и бухгалтерских книг,
сдвинул свои очки совсем на лоб и проговорил деловым тоном:
- Вы, господа, кажется, курите? Ведь вот были где-то у меня отличные
сигары...
Он быстро нырнул под свой стол, вытащил оттуда пустой ящик из-под
сигар, щелкнул по его дну пальцем и с улыбкой доктора, у которого только что
умер пациент, произнес:
- Вот здесь была целая сотня... Отличные сигары от Фейка. Это Веревкин
выкурил!.. Да, он по две сигары выкуривает зараз, - проговорил Ляховский и,
повернув коробку вверх дном, печально прибавил: - Теперь ни одной не
осталось...
- Не беспокойтесь, Игнатий Львович, - успокаивал Половодов, улыбаясь
глазами. - Я захватил с собой...
- У меня тоже есть, - заметил Привалов; выходки Ляховского начинали его
забавлять.
- Вот и отлично, - обрадовался Ляховский. - Я очень люблю дым хороших
сигар... У вас, Александр Павлыч, наверно, регалии... Да? Очень хорошо...
Веревкин очень много курит сигар.
После этого эпизода Ляховский с азартом накинулся на разложенные
бумаги. Нужно сознаться, что он знал все дело, как свои пять пальцев, и
артистически набросал картину настоящего положения дел по опеке. Как
искусный дипломат, он начал с самых слабых мест и сейчас же затушевал их
целым лесом цифровых данных; были тут целые столбцы цифр, средние выводы за
трехлетия и пятилетия, сравнительные итоги приходов и расходов, цифровые
аналогии, сметы, соображения, проекты; цифры так и сыпались, точно Ляховский
задался специальной целью наполнить ими всю комнату. Привалов с напряженным
вниманием следил за этим цифровым фейерверком, пока у него совсем не
закружилась голова, и он готов был сознаться, что начинает теряться в этом
лесе цифр. Чтобы перевести дух, он спросил Ляховского:
- Александр Павлыч мне говорил, что у вас есть черновая последнего
отчета по опеке... Позвольте мне взглянуть на нее.
- Да, да... Есть, как же, есть. С большим удовольствием...
Ляховский мягкими шажками подбежал к окну, порылся в нескольких
картонках и, взглянув в окно, оставил бумаги.
- Извините, я оставлю вас на одну минуту, - проговорил он и сейчас же
исчез из кабинета; в полуотворенную дверь донеслось только, как он быстро
скатился вниз по лестнице и обругал по дороге дремавшего Пальку.
- Посмотрите, Сергей Александрыч... Ха-ха!.. - заливался Половодов,
подводя Привалова к окну. - Удивительный человек этот Игнатий Львович.
Половодов открыл форточку, и со двора донеслись те же крикливые звуки,
как давеча. В окно Привалов видел, как Ляховский с петушиным задором
наскакивал на массивную фигуру кучера Ильи, который стоял перед барином без
шапки. На земле валялась совсем новенькая метла, которую Ляховский толкал
несколько раз ногой.
- Вы все сговорились пустить меня по миру! - неестественно тонким
голосом выкрикивал Ляховский. - Ведь у тебя третьего дня была новая метла! Я
своими глазами видел... Была, была, была, была!..
- Она и теперь в конюшне стоит, - флегматически отвечал Илья, трогая
одной рукой то место, где у других людей бывает шея, а у него из-под ворота
ситцевой рубашки выползала широкая жирная складка кожи, как у бегемота. -
Мне на што ее, вашу метлу.
- Да, да... Сегодня метла, завтра метла, послезавтра метла. Господи! да
вы с меня последнюю рубашку снимете. Что ты думаешь: у меня золотые горы для
вас... а?.. Горы?.. С каким ты мешком давеча шел по двору?
- Известно с каким: мешок обыкновенный с овсом...
- Хорошо, я сам знаю, что не с водой, да овес-то, овес-то куда ты
нес... а?.. Ведь овес денег стоит, а ты его воруешь... а?..
- Ничего не ворую... вот сейчас провалиться, Игнатий Львович. Барышня
приказали Тэку покормить, ну я и снес. Нет, это вы напрасно: воровать овес
нехорошо... Сейчас провалиться... А ежели барышня...
- Барышня?! Знаю я вас, молодцов... Вот я спрошу у барышни.
Ляховский кричал еще несколько минут, велел при себе убрать новую метлу
в завозню и вернулся в кабинет с крупными каплями холодного пота на лбу.
- Разоряют... грабят... - глухим голосом простонал он, бессильно падая
в кресло и закрывая глаза.
- Мне кажется, что вы уж очень близко принимаете к сердцу разные
пустяки, - заметил Половодов, раскуривая сигару.
- Пустяки?!. это пустяки?!. - возопил Ляховский, вскакивая с места с
такой стремительностью, точно что его подбросило. - В таком случае что,
по-вашему, не пустяки... а? Третьего дня взял новую метлу, а сегодня опять
новая.
- Да ведь метла, Игнатий Львович, стоит у нас копейку.
- Ах, молодые люди, молодые люди... Да разве мне дорога самая метла?
Меня возмущает отношение, - понимаете, отношение моих служащих к моим
деньгам. Да... Ведь я давно был бы нищим, если бы смотрел на свои деньги их
глазами. Последовательность нужна... да, последовательность! Особенно в
мелочах, из которых складывается вся жизнь Сергей Александрович, обратите
внимание: сегодня я спущу Илье, а завтра будут делать то же другие кучера, -
все и потащат, кто и что успеет схватить. Метод, идея дороги: кто не умеет
сберечь гроша, тот не сбережет миллиона... Да-с. Особенно это важно для
меня: у меня столько дел, столько служащих, прислуги... да они по зернышку
разнесут все, что я наживал годами.
- Извините меня, Сергей Александрыч. - прибавил Ляховский после
короткой паузы. - Мы сейчас опять за дело...
- Может быть, вы устали, Игнатий Львович, - проговорил Привалов, -
тогда мы в другой раз...
- Ах нет, зачем же. Во всяком деле важен прежде всего метод,
последовательность...
Чтение черновой отчета заняло больше часа времени. Привалов проверил
несколько цифр в книгах, - все было верно из копейки в копейку, оставалось
только заняться бухгалтерскими книгами. Ляховский развернул их и
приготовился опять унестись в область бесконечных цифр.
- Нет, уж меня увольте, господа, - взмолился Половодов, поднимаясь с
места. - Слуга покорный... Да это можно с ума сойти! Сергей Александрыч,
пощадите свою голову!
- Мне все равно, - соглашался Привалов. - Как Игнатий Львович.
- Ну и сидите с Игнатием Львовичем, - проговорил Половодов. - Я не могу
вам принести какой-нибудь пользы здесь, поэтому позвольте мне удалиться на
некоторое время...
- Куда же вы, Александр Павлыч? - спрашивал Ляховский с недовольным
лицом. - Я просто не понимаю...
- Чего ж тут не понимать, Игнатий Львович? Дело, кажется, очень просто:
вы тут позайметесь, а я тем временем передохну немножко... Схожу
засвидетельствовать мое почтение Софье Игнатьевне.
Ляховский безнадежно махнул рукой на выходившего из комнаты Половодова
и зорко поглядел в свои очки на сидевшего в кресле Привалова, который
спокойно ждал продолжения прерванных занятий. Привалову больше не казались
странными ни кабинет Ляховского, ни сам он, ни его смешные выходки, - он
как-то сразу освоился со всем этим. Из предыдущих занятий он вынес самое
смутное представление о действительном положении дел, да и трудно было
разобраться в этой массе материала. Нужно было, по крайней мере, месяц
поработать над этими счетами и бухгалтерскими книгами, чтобы овладеть самой
сутью дела. Теперь задачей Привалова было ознакомиться хорошенько с приемами
Ляховского и его пресловутой последовательностью. Василий Назарыч указал
Привалову на слабые места опеки, но теперь рано было останавливаться на них:
Ляховский, конечно, сразу понял бы, откуда дует ветер, и переменил бы
тактику, а теперь ему поневоле приходилось высказываться в том или другом
смысле. За Приваловым оставалось в этой игре то преимущество, что для
Ляховского он являлся все-таки неизвестной величиной.
- Вот уж поистине - связался черт с младенцем, - ворчал Половодов,
шагая по какому-то длинному коридору развязной походкой своего человека в
доме. - Воображаю, сколько поймет Привалов из этих книг... Ха!..
По дороге Половодов встретил смазливую горничную в белом фартуке с
кружевами; она бойко летела с серебряным подносом, на котором стояли пустые
чашки из-под кофе.
- Кто у барышни? - спросил Половодов, загораживая дорогу и стараясь
ухватить двумя пальцами горничную за подбородок с ямочкой посредине.
- Ах, отстаньте... - кокетливо прошептала девушка, защищаясь от барской
ласки своим подносом. - Виктор Васильич, Лепешкин, наш барин...
- Понимаю, бесенок.
Потрепав горничную по розовой щеке, Половодов пошел дальше еще в лучшем
настроении: каждое смазливое личико заставляло его приятно волноваться.
XII
Занятия в кабинете Ляховского продолжались недолго, потому что хозяин
скоро почувствовал себя немного дурно и даже отворил форточку.
- Мы отложим занятия до следующего раза, Игнатий Львович, - говорил
Привалов.
- Ах нет, зачем же... Мы еще успеем и сегодня сделать кое-что, -
упрямился Ляховский и с живостью прибавил: - Мы вместо отдыха устроим
небольшую прогулку, Сергей Александрыч... Да? Ведь нужно же вам посмотреть
ваш дом, - вот мы и пройдемся.
- Я боюсь, что такая прогулка еще сильнее утомит вас.
- О, нисколько, напротив, я освежусь.
Привалов покорно последовал за хозяином, который своими бойкими
маленькими ножками вывел его сначала на площадку лестницы, а отсюда провел в
парадный громадный зал, устроенный в два света. Восемь массивных колонн из
серого мрамора с бронзовыми базами и капителями поддерживали большие хоры,
где могло поместиться человек пятьдесят музыкантов. Потолок, поднятый в
интересах резонанса продолговатым овалом, был покрыт полинявшими амурами и
широкими гирляндами самых пестрых цветов. Старинная бронзовая люстра
спускалась с потолка массивным серым коконом. Стены, выкрашенные по
трафарету, растрескались, и в нескольких местах от самого потолка шли ржавые
полосы, которые оставляла просачивавшаяся сквозь потолок вода. Позолота на
капителях и базах, на карнизах и арабесках частью поблекла, частью совсем
слиняла; паркетный пол во многих местах покоробило от сырости, точно он
вспух; громадные окна скупо пропускали свет из-за своих потемневших штофных
драпировок. Затхлый, гниющий воздух, кажется, составлял неотъемлемую
принадлежность этого медленно разлагавшегося великолепия.
- Этот зал стоит совершенно пустой, - объяснял Ляховский, - да и что с
ним делать в уездном городишке. Но сохранять его в настоящем виде - это
очень и очень дорого стоит. Я могу вам представить несколько цифр. Не
желаете? В другой раз когда-нибудь.
- Да, думаю, что лучше в другой раз.
Ляховский показал еще несколько комнат, которые находились в таком же
картинном запустении, как и главный зал. Везде стояла старинная мебель
красного дерева с бронзовыми инкрустациями, дорогие вазы из сибирской яшмы,
мрамора, малахита, плохие картины в тяжелых золоченых рамах, - словом, на
каждом шагу можно было чувствовать подавляющее влияние самой безумной
роскоши. Привалов испытывал вдвойне неприятное и тяжелое чувство: раз - за
тех людей, которые из кожи лезли, чтобы нагромоздить это ни к чему не
пригодное и жалкое по своему безвкусию подобие дворца, а затем его давила
мысль, что именно он является наследником этой ни к чему не годной ветоши. В
его душе пробуждалось смутное сожаление к тем близким ему по крови людям,
которые погибли под непосильным бременем этой безумной роскоши. Ведь среди
них встречались недюжинные натуры, светлые головы, железная энергия - и куда
все это пошло? Чтобы нагромоздить этот хлам в нескольких комнатах...
Привалов напрасно искал глазами хотя одного живого места, где можно было бы
отдохнуть от всей этой колоссальной расписанной и раззолоченной бессмыслицы,
которая разлагалась под давлением собственной тяжести, - напрасные усилия. В
этих роскошных палатах не было такого угла, в котором притаилось бы хоть
одно теплое детское воспоминание, на какое имеет право последний нищий...
Каждый предмет в этих комнатах напоминал Привалову о тех ужасах, какие в них
творились. Тени знаменитого Сашки, Стеши, наконец отца - вот что напоминала
эта обстановка, на оборотной стороне которой рядом помещались знаменитая
приваловская конюшня и раскольничья моленная.
- Эти комнаты открываются раз или два в год, - объяснял Ляховский. -
Приходится давать иногда в них бал... Не поверите, одних свеч выходит
больше, чем на сто рублей!
- Теперь нам остается только подняться в бельведер, - предлагал
Ляховский, бойко для своих лет взбегая по гнилой, шатавшейся лестнице в
третий этаж.
Привалов свободно вздохнул, когда они вышли на широкий балкон, с
которого открывался отличный вид на весь Узел, на окрестности и на линию
Уральских гор, тяжелыми силуэтами тянувшихся с севера на юг. Правда, горы в
этом месте не были высоки и образовали небольшой угол, по которому бойко
катилась горная речка Узловка. Она получила свое название от крутого колена,
которое делала сейчас по своем выходе из гор и которое русский человек
окрестил "узлом". Город получил свое название от реки, по берегам которой
вытянул в правильные широкие улицы тысячи своих домов и домиков.
Вообще вид на город был очень хорош и приятно для глаз пестрел своими
садами и ярко расписанными церквами. Это был бойкий сибирский город, совсем
не походивший на своих "расейских" братьев. Видно, что жизнь здесь кипела
ключом на каждом шагу. В густом сосновом бору, который широким кольцом
охватывал город со всех сторон, дымилось до десятка больших фабрик и заимок,
а по течению Узловки раскинулись дачи местных богачей. Привалов долго
смотрел к юго-востоку, за Мохнатенькую горку, - там волнистая равнина тонула
в мутной дымке горизонта, постепенно понижаясь в благословенные степи
Башкирии.
- Бойкий город, не правда ли? - спрашивал Ляховский, прищуривая глаза
от солнца. - Вы, я думаю, не узнали его теперь.
- Да трудно и узнать, потому что я почти все забыл за пятнадцать лет.
- А вот подождите, проведут к нам железную дорогу, тогда мы еще не так
процветем.
Привалов промолчал.
- Теперь я покажу вам половину, где мы, собственно, живем сами, -
говорил Ляховский, бойко спускаясь по лестнице.
Ляховский повел Привалова через анфиладу жилых комнат, которые
представляли приятный контраст со всем, что приходилось видеть раньше. Это
были жилые комнаты в полном смысле этого слова, в них все говорило о жизни и
живых людях. Даже самый беспорядок в этих комнатах после министерской
передней, убожества хозяйского кабинета и разлагающегося великолепия мертвых
залов, - даже беспорядок казался приятным, потому что красноречиво
свидетельствовал о присутствии живых людей: позабытая на столе книга,
начатая женская работа, соломенная шляпка с широкими полями и простеньким
полевым цветочком, приколотым к тулье, - самый воздух, кажется, был полон
жизни и говорил о чьем-то невидимом присутствии, о какой-то женской руке,
которая производила этот беспорядок и расставила по окнам пахучие летние
цветы. Привалов настолько был утомлен всем, что приходилось ему слышать и
видеть в это утро, что не обращал больше внимания на комнаты, мимо которых
приходилось идти.
XIII
- Пожалуйте сюда, Сергей Александрыч, - проговорил Ляховский, отворяя
перед Приваловым дверь на террасу, которая выходила на двор.
Терраса была защищена от солнца маркизой, а с боков были устроены из
летних вьющихся растений живые зеленые стены. По натянутым шнуркам плотно
вился хмель, настурции и душистый горошек. Ляховский усталым движением
опустился на садовый деревянный стул и проговорил, указывая глазами на двор:
- Моя дочь, Зося...
С намерением или без всякого намерения, но едва ли Ляховский мог
выбрать другой, более удачный момент, чтобы показать свою Зосю во всем
блеске ее оригинальной красоты. Зося стояла в каком-нибудь десятке сажен от
террасы На ней была темно-синяя амазонка с длиннейшим шлейфом Из-под синей
шляпы с загнутым широким полем a la Rubens выбивались пряди бело-русых волос
с желтоватым отливом. Привалов внимательно смотрел на эту захваленную
красавицу, против которой благодаря именно этим похвалам чувствовал
небольшое предубеждение, и принужден был сознаться, что Зося была
действительно замечательно красива. Она принадлежала к тому редкому типу, о
котором можно сказать столько же, сколько о тонком аромате какого-нибудь
редкого растения или об оригинальной мелодии, - слово здесь бессильно, как
бессильны краски и пластика.
"Неужели это ее отец?" - подумал он, переводя глаза на Ляховского,
который сидел на своем стуле с полузакрытыми глазами, как подбитое молью
чучело.
Ляховская была не одна. Рядом с ней стоял в своем сером балахоне
Половодов; он всем корпусом немного подался вперед, как пловец, который
вот-вот бросится в воду. По другую сторону Зоси выделялась фигура Виктора
Васильича с сбитой на затылок шляпой и с выдававшейся вперед козлиной
бородкой. Тут же, неизвестно зачем, стоял в своем кафтане Лепешкин. От
расплывшейся по его лицу улыбки глаза совсем исчезли, и он делал короткие
движения своей пухлой пятерней каждый раз, когда к нему обращалась
Ляховская. В этой группе Привалов рассмотрел еще одного молодого человека с
длинным испитым лицом и подгибавшимися на ходу тоненькими ножками; он держал
в руке длинный английский хлыст. Этот молодой человек был не кто другой, как
единственный сын Ляховского - Давид; он слишком рано познакомился с
обществом Виктора Васильича, Ивана Яковлича и Лепешкина, и отец давно махнул
на него рукой.
- Илья, короче держи корду! - командовала Ляховская.
Посреди двора на длинной веревке описывал правильные круги великолепный
текинский иноходец светло-желтой масти. Илья занимал центр двора. Его
монументальные руки, какие можно встретить только на памятниках разных
исторических героев, были теперь открыты выше локтей, чтобы удобнее держать
в руках корду; лошадь иногда забирала веревку и старалась сдвинуть Илью с
места, но он только приседал, и тогда сорвать его с места было так же
трудно, как тумбу.
- Обратите внимание на лошадь, - говорил Ляховский Привалову. - Это
настоящий текинский иноходец, который стоит на месте, в Хиве, шестьсот
рублей, да столько же стоило привести его на Урал.
- Действительно отличная лошадь, - согласился Привалов, знавший толк в
лошадях.
- Да это что... вы посмотрите Тэке, когда он идет под дамским седлом.
- Ну-с, Тэке, подойди ко мне, - проговорила Ляховская, останавливая
лошадь.
Тэке, мотнув несколько раз головой и звонко ударив передними ногами в
землю, кокетливо подошел к девушке, вытянув свою атласную шею, и доверчиво
положил небольшую умную голову прямо на плечо хозяйки.
- Напрасно вы, барышня, лошадь балуете, - проговорил Илья, почесывая за
ухом концом веревки. - Это такая лошадь, такая... Ты ей корму несешь, а она
ладит тебя ногой заразить или зубищами ухватить за шиворот.
- Отчего же Тэке не заразил ногой берейтора? - спрашивала Ляховская,
гладя лошадь своей маленькой крепкой рукой, затянутой в шведскую серую
перчатку.
- Берейтор, известно... он, конечно, Софья Игнатьевна, жалованье
большое получал... это точно, а проехать-то и я не хуже его проеду.
Тэке наконец был отпущен с миром в свою конюшню, и вся компания с
говором и смехом повалила за хозяйкой в комнаты. Один Лепешкин на минуту
задумался и начал прощаться.
- Что же это вы, Аника Панкратыч? - удивилась Ляховская.
- Да уж так-с, Софья Игнатьевна. Никак не могу-с... Как-нибудь в другой
раз, ежели милость будет.
- Отчего же не теперь? Может быть, у вас дела?
- Нет, делов особенных нет...
- Аника Панкратыч боится Игнатия Львовича, - объяснил Половодов,
показывая глазами на террасу.
- Ах, вот в чем дело... - засмеялась Ляховская. - А слыхали пословицу,
Аника Панкратыч: "в гостях воля хозяйская..."
- Как не слыхать, Софья Игнатьевна, - отвечал Лепешкин, щуря глаза. -
Другая еще есть пословица-то...
- Какая?
- Гм... Старые люди так говорили: "гости - люди подневольные, - где
посадили, там и сидят, а хозяин, что чирей: где захочет, там и сядет".
Ляховская хохотала над этой пословицей до слез, и ее смех напоминал
почему-то Привалову рассказ Виктора Васильича о том, как он выучил Зосю
ловить мух. Виктор Васильич и Давид успели подхватить Лепешкина "под
крыльца" и без церемонии поволокли на лестницу.
- Ох, поясницу мне изведете, ежовые головы, - хрипел Лепешкин, напрасно
стараясь освободиться. - И чего тащат... Тятенька придет и всю артель
разорит.
XIV
- Идемте завтракать, Сергей Александрыч, - предлагал Ляховский и сейчас
же прибавил: - Я сам не завтракаю никогда, а передам вас на руки дочери...
Они вошли в столовую в то время, когда из других дверей ввалилась
компания со двора. Ляховская с улыбкой протянула свою маленькую руку
Привалову и указала ему место за длинным столом около себя.
- А у меня дела, Сергей Александрыч, извините, пожалуйста, - говорил
Ляховский, трусцой выбегая из комнаты.
- Вы извините papa, у него действительно столько дела, - жеманно
проговорила Зося. - Вы что там смеетесь, Аника Панкратыч?
- Он радуется, что Игнатий Львович вышел, - объяснил Половодов,
пристально наблюдавший Привалова все время.
- А оно точно... - ухмылялся Лепешкин, жмуря глаза, - всю обедню бы
извели... Уж вы, Софья Игнатьевна, извините меня, старика; тятенька ваш,
обнаковенно, умственный человек, а компанию вести не могут.
- У вас хорошая привычка, Аника Панкратыч, - заметила Ляховская, гремя
ножом, - вы говорите то, что думаете...
- Значит, "люблю молодца за обычай"? Ох-хо-хо! - захрипел Лепешкин,
отмахиваясь рукой.
Это странное общество и сама молодая хозяйка заинтересовали Привалова.
И в тоне разговора, и в обращении друг к другу, и в манере хозяйки держать
себя - все было новостью для Привалова. Ляховская обращалась со всеми с
аристократической простотой, не делая разницы между своими гостями.
Привалова она расспрашивала как старого знакомого, который только что
вернулся из путешествия. Половодов выбивался из сил, чтобы вставить
несколько остроумных фраз в этот беглый разговор, но Ляховская делала вид,
что не замечает ни этих остроумных фраз, ни самого автора. Сначала Половодов
относился к этому равнодушно, а потом обиделся и замолчал. Ему казалось, что
Зося приносила его в жертву приваловским миллионам; против этого он,
собственно, ничего не имел, если бы тут же не сидели этот сыромятина
Лепешкин и Виктор Васильич.
- А что наш редактор детского журнала? - спрашивала Ляховская, кивая
головой в сторону молчаливо сидевшего Виктора Васильича.
- Он, кажется, сегодня не в духе...
- Виктор Васильич оставил редакторство, - объяснил Половодов,
успокоенный внимательно-тревожным взглядом хозяйки. - Отныне он просто
Моисей...
- Это еще что такое? - удивилась хозяйка.
- А вот Аника Панкратыч расскажет...
- Вышел такой грех, точно... - заговорил Лепешкин. - Мы как-то этак
собрались в "Золотом якоре", у одного проезжающего. Проезжающий-то в третьем
этаже номер занял. Ну, набралось нас народу грудно... Иван Яковлич, Ломтев
Миколя я, Виктор Васильич, ваш братец... много народу понаперло. Выпили...
Виктор Васильич и говорит: "Супротив меня никому смелости не оказать..."
Обнаковенно, человек не от ума сболтнул, а Иван Яковлич подхватил: окажи им
смелость сейчас, и шабаш. Ну, какую в номере смелость окажешь, окромя того,
что зеркало расщепать или другую мебель какую... Туда-сюда, а Виктор
Васильича карахтер вроде как телеграф: вынь да положь... Как он закричит:
"Спущайте меня на веревке на карниз... С бутылкой по карнизу обойду!" Я
отговаривал, да куда - чуть было меня за бороду не схватил. Ну, думаю,
ступай, - Василию Назарычу меньше по векселям платить. Связали полотенца да
на полотенцах его, раба божия, и спустили, как был, без сюртука, без
жилетки... Вот он встал этаким манером на карнизе, Христос его знает,
уцепился как-то ногами - стоит, и только, значит, хотел из бутылки пить,
внизу караульный прибежал... Думает, либо лунатик, либо вор по стене ползет.
Ха-ха! И сейчас "караул!!"... Полиция и всякое прочее. А Виктор Васильич не
идет с карнизу и шабаш: подавали мы полотенце - не берет, притащили лестницу
- "не хочу". Сам слезу, слышь. Ну, слезай. Вот он уцепился руками за карниз,
да по окну и полез... И господь его знает, совсем было слез, да по дороге
зацепил, видно, голяшкой за кирпичи, да как ногами бухнет в окно... Звон,
треск!.. А окно-то выходило в номер, где ташкентский офицер остановился. А у
ташкентского офицера семь дочерей, и все спали в этом самом номере.
Обнаковенно, испужались до смерти и, в чем были, прямо с постели в номер к
тятеньке. Тятенька, обнаковенно, прибежал с л...
