Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Приваловские миллионы
страница №6
...иньетками из пословиц "пьян даумен - два угодья в нем", "пьян бывал, да ума не терял".
Сервировка была в строгом соответствии с господствовавшим стилем: каймы
на тарелках, черенки ножей и вилок из дутого серебра, суповая чашка в форме
старинной ендовы - все было подогнано под русский вкус.
- Где-то у тебя, Тонечка, был этот ликерчик, - припрашивал Веревкин,
сделав честь настойкам и листовке, - как выпьешь рюмочку, так в голове
столбы и заходят.
- Не все вдруг, - проговорила Антонида Ивановна таким тоном, каким
отвечают детям, когда они просят достать им луну.
Веревкин только вздохнул и припал своим красным лицом к тарелке. После
ботвиньи Привалов чувствовал себя совсем сытым, а в голове начинало что-то
приятно кружиться. Но Половодов время от времени вопросительно посматривал
на дверь и весь просиял, когда наконец показался лакей с круглым блюдом,
таинственно прикрытым салфеткой. Приняв блюдо, Половодов торжественно
провозгласил, точно на блюде лежал новорожденный:
- Господа, рекомендую... Фаршированный калач...
Фаршированный калач был последней новостью и поэтому обратил на себя
общее внимание. Он был великолепен: каждый кусок так и таял во рту. Теперь
Половодов успокоился и весь отдался еде. За калачом следовали рябчики,
свежая оленина и еще много другого. Каждое блюдо имело само по себе глубокий
внутренний смысл, и каждый кусок отправлялся в желудок при такой
торжественной обстановке, точно совершалось какое-нибудь таинство. Нечего и
говорить, конечно, что каждому блюду предшествовал и последовал
соответствующий сорт вина, размер рюмок, известная температура, особые
приемы разливания по рюмкам и самые мудреные способы проглатывания. Одно
вино отхлебывалось большими глотками, другое маленькими, третьим полоскали
предварительно рот, четвертое дегустировали по каплям и т.д. Веревкин и
Половодов смаковали каждый кусок, подолгу жевали губами и делали совершенно
бессмысленные лица. Привалов заметил, с какой энергией работала нижняя
челюсть Половодова, и невольно подумал: "Эк его взяло..." Веревкин со
свистом и шипеньем обсасывал каждую кость и с умилением вытирал лоснившиеся
жирные губы салфеткой.
"Вот так едят! - еще раз подумал Привалов, чувствуя, как решительно был
не в состоянии проглотить больше ни одного куска. - Да это с ума можно
сойти..."
Антонида Ивановна несколько раз пристально рассматривала широкое и
добродушное лицо Привалова и каждый раз думала: "Да он ничего, этот
Привалов... Зачем это maman говорит, что он не может иметь успеха у женщин?
Он, кажется, немного стесняется, но это пройдет". Привалов чувствовал на
себе этот пристальный взгляд, обдававший его теплом, и немного смущался.
Разговор служил продолжением той салонной болтовни, какая господствовала в
гостиной Агриппины Филипьевны. Перебирали последние новости, о которых
Привалов уже слышал от Виктора Васильича, рассказывали о каком-то горном
инженере, который убежал на охоте от медведя.
- Вы еще не были у Ляховских? - спрашивала Антонида Ивановна, принимая
от лакея точно молоком налитой рукой блюдо земляники.
- Нет, мне хотелось бы отправиться к Ляховскому вместе с Александром
Павлычем, - отвечал Привалов.
- О, с большим удовольствием, когда угодно, - отозвался Половодов,
откидываясь на спинку своего кресла.
- Александр Павлыч всегда ездит к Ляховскому с большим удовольствием, -
заметила Антонида Ивановна.
- Так и знал, так и знал! - заговорил Веревкин, оставляя какую-то
кость. - Не выдержало сердечко? Ах, эти дамы, эти дамы, - это такая тонкая
материя! Вы, Сергей Александрыч, приготовляйтесь: "Sophie Ляховская -
красавица, Sophie Ляховская - богатая невеста". Только и свету в окне, что
Sophie Ляховская, а по мне так, право, хоть совсем не будь ее: этакая
жиденькая, субтильная... Одним словом - жидель!
Веревкин красноречивым жестом добавил то, что язык затруднялся
выразить.
- Я уже слышал, что Ляховская очень красивая девушка, - заметил
Привалов улыбаясь.
- Все наши мужчины от нее без ума, - серьезно отвечала Антонида
Ивановна.
- Только, пожалуйста, Тонечка, не включай меня в число этих "ваших
мужчин", - упрашивал Веревкин, отдуваясь и обмахивая лицо салфеткой.
Антонида Ивановна спокойным тоном проговорила:
- Я ничего не говорю про тебя, Nicolas, Sophie не обращает на тебя
никакого внимания, вот ты и злишься...
- Ах, господи! - взмолился Веревкин своим добродушным басом. - Неужели
уж я своей персоной так-таки и не представляю никакого интереса? Конечно, я
во французских диалектах не силен - винюсь, но не такой же я мешок, что
порядочной девушке и полюбить меня нельзя...
- Дело не в персоне, а в том... да вот лучше спроси Александра Павлыча,
- прибавила Антонида Ивановна. - Он, может быть, и откроет тебе секрет, как
понравиться mademoiselle Sophie.
- Ах, секрет самый простой: не быть скучным, - весело отвечал
Половодов. - Когда мы с вами будем у Ляховского, Сергей Александрыч, -
прибавил он, - я познакомлю вас с Софьей Игнатьевной... Очень милая девушка!
А так как она вдобавок еще очень умна, то наши дамы ненавидят ее и, кажется,
только в этом и согласны между собой.
- Меня уже обещал познакомить с mademoiselle Ляховской Виктор Васильич,
- проговорил Привалов.
- Виктор Васильич?! Ха, ха!.. - заливался Половодов. - Да он теперь
недели две как и глаз не кажет к Ляховским. Проврался жестоким образом...
Уверял Ляховскую, что будет издавать детский журнал в Узле Ха-ха!..
Обед кончился очень весело; но когда были поданы бутылки с лафитом и
шамбертеном, Привалов отказался наотрез, что больше не будет пить вина.
Веревкин дремал в своем кресле, работая носом, как буксирный пароход.
Половодов опять взял гостя за локоть и осторожно, как больного, провел в
свой кабинет - потолковать о деле. Этот кабинет занимал маленькую угловую
комнату. Письменный стол занимал самую средину. Кругом него были расставлены
мудреные стулья с высокими резными спинками и сиденьем, обтянутым тисненным
золотыми разводами красным сафьяном. Половодов подвел гостя к креслу такой
необыкновенной формы, что Привалов просто не решился на него сесть, - это
было что-то вроде тех горних мест, на какие сажают архиереев.
- Вот ваше дельце по опеке, - проговорил Половодов, тыкая пальцем на
дубовый поставец в углу. - Ведь надо же было случиться такому казусу... а?..
Братец-то ваш задачу какую задал нам всем? Мы просто голову потеряли с
Ляховским. Тит был в последнее время в пансионе Тидемана, недалеко от
Цюриха. Вдруг телеграмма: "Тит Привалов исчез неизвестно куда..." Извольте
теперь разыскивать его по всей Европе Вот когда будем у Ляховского, тогда мы
подробно обсудим, что предпринять, а пока, с вашего позволения, я познакомлю
вас в общих чертах с нашей опекой.
- Нельзя ли в другой раз, Александр Павлыч? - взмолился Привалов,
чувствовавший после обеда решительную неспособность к какому-нибудь делу.
- Как хотите, Сергей Александрыч. Впрочем, мы успеем вдоволь
натолковаться об опеке у Ляховского. Ну-с, как вы нашли Василья Назарыча?
Очень умный старик. Я его глубоко уважаю, хотя тогда по этой опеке у нас
вышло маленькое недоразумение, и он, кажется, считает меня причиной своего
удаления из числа опекунов. Надеюсь, что, когда вы хорошенько познакомитесь
с ходом дела, вы разубедите упрямого старика. Мне самому это сделать было
неловко... Знаете, как-то неудобно навязываться с своими объяснениями.
- Василий Назарыч, насколько я понял его, кажется, ничего не имеет ни
против вас, ни против Ляховского. Он говорил об отчете.
- Ах, да... Представьте себе, этот отчет просто все дело испортил, а
между тем мы тут ни душой, ни телом не виноваты: отчет составлен и теперь
гуляет в опекунском совете второй год. Ведь неудобно уверять Василья
Назарыча, что у нас, кроме черновых, ничего не осталось. Притом мы не
обязаны представлять ему таких отчетов, а только во избежание
недоразумений... Вообще я так рад, что вы, Сергей Александрыч, наконец здесь
и сами увидите, в каком положении дела. О Ляховском вы, конечно, слышали...
У него есть странности, но это не мешает быть ему очень умным человеком. Да
вот сами увидите. Вы, вероятно, поедете на заводы?
- Да, при первой возможности.
Привалов уехал от Половодова с пустыми руками и с самым неопределенным
впечатлением от гостеприимного хозяина, который или уж очень умен, или
непроходимо глуп. Привалов дал слово Половодову ехать с ним к Ляховскому
завтра или послезавтра. Антонида Ивановна показалась в гостиной и сказала на
прощанье Привалову с своей ленивой улыбкой.
- Мы будем ждать вас, Сергей Александрыч...
Привалов еще раз почувствовал на себе теплый взгляд Половодовой и с
особенным удовольствием пожал ее полную руку с розовыми мягкими пальцами.
- А как сестра русские песни поет... - говорил Веревкин, когда они
выходили на подъезд. - Вот ужо в следующий раз я ее попрошу. Пальчики,
батенька, оближешь!
VI
Половодов пользовался в Узле репутацией дельца самой последней формации
и слыл после Веревкина лучшим оратором. Собственно, Половодов говорил лучше
Веревкина, но его заедала фраза, и в его речах недоставало того огонька,
которым было насквозь прохвачено каждое слово Веревкина. Из-за желания
блеснуть своим ораторским талантом Половодов два трехлетия служил
председателем земской управы. Земские дела вел он плохо, и держались упорные
слухи, что Половодов не забывал и себя при расходовании земских сумм. В
настоящую минуту тепленькое место директора в узловско-моховском банке и
довольно кругленькая сумма, получаемая им в опекунском совете по опеке над
Шатровскими заводами, давали Половодову полную возможность жить на широкую
ногу и придумывать разные дорогие затеи. На Половодова находила время от
времени какая-то дурь. В одну из таких минут он ни с того ни с сего уехал за
границу, пошатался там по водам, пожил в Париже, зачем-то съездил в Египет и
на Синай и вернулся из своего путешествия англичанином с ног до головы, в
Pith India Helmet* на голове, в гороховом сьюте и с произношением сквозь
зубы. В г.Узле он отделал свой дом на английский манер и года два корчил из
себя узловского сквайра. Когда подул другой ветер, Половодов забросил свой
Helmet - Веревкин прозвал его за этот головной убор пожарным - и перевернул
весь дом в настоящий его вид. Женитьба на Антониде Ивановне была одним из
следствий этого увлечения тайниками народной жизни: Половодову понравились
ее наливные плечи, ее белая шея, и Антонида Ивановна пошла в pendant к
только что отделанному дому с его расписными потолками и синими петухами. С
полгода Антонида Ивановна сохраняла свое положение русской красавицы и
обязана была носить косоклинные сарафаны с прошивками из золотых позументов,
но скоро эта игра обоим супругам надоела и сарафан Антониды Ивановны был
заброшен в тот же угол, где валялась Pith India Helmet. Впрочем, супруги,
кажется, не особенно сожалели о таком обороте дел и вполне довольствовались
названием счастливой парочки. Антонида Ивановна отнеслась индифферентно к
своему новому положению и удовлетворялась ролью независимой замужней
женщины. В глубине души она считала себя очень счастливой женщиной, потому
что очень хорошо знала по своему папаше Ивану Яковличу, какие иногда бывают
оригинальные мужья. Половодов увлекался женщинами и был постоянно в
кого-нибудь влюблен, как гимназист четвертого класса, но эти увлечения
быстро соскакивали с него, и Антонида Ивановна смотрела на них сквозь
пальцы. У нее была отличная коляска, пара порядочных рысаков, возможность
ездить по магазинам и модисткам сколько душе угодно - чего же ей больше
желать! Все узловские дамы называли ее счастливейшей женщиной, и Александр
Павлыч пользовался репутацией примерного семьянина. Правда, иногда Антонида
Ивановна думала о том, что хорошо бы иметь девочку и мальчика или двух
девочек и мальчика, которых можно было бы одевать по последней картинке и
вывозить в своей коляске, но это желание так и оставалось одним желанием, -
детей у Половодовых не было.
______________
* индийском пробковом шлеме (англ.).
Появление Привалова ничего нового не внесло в дом Половодовых.
- В нем есть непосредственность, - сказала Агриппина Филипьевна. - Он
глуповат и простоват, но он может быть героем романа...
Антонида Ивановна задумалась над словом "непосредственность", и оно
лезло ей в голову целый вечер. Даже ночью, когда в своей спальне она
осталась с мужем и взглянула на его длинную, нескладную фигуру, она опять
вспомнила это слово: "Непосредственность... Ах да, непосредственность!"
Александр Павлыч в эту ночь не показался ей противнее обыкновенного, и она
спала самым завидным образом, как человек, у которого совесть совершенно
спокойна. Александр Павлыч, наоборот, не мог похвалиться особенно покойной
ночью: он долго ворочал на постели свои кости и несколько раз принимался
тереть себе лоб, точно хотел выскоблить оттуда какую-то идею. Утром
Половодов дождался, когда проснется жена, и даже несколько увлекся,
взглянув, как она сладко спала на своей расшитой подушке, раскинув белые
полные руки. Он осторожно поцеловал ее в то место на шее, где пояском
проходила у нее такая аппетитная складка, и на мгновение жена опять
показалась ему русской красавицей.
Когда Антонида Ивановна полоскалась у своего умывального столика,
Половодов нерешительно проговорил, видимо что-то соображая про себя:
- Тонечка... как ты нашла Привалова?
- Я? Привалова? - удивилась Антонида Ивановна, повертывая к мужу свое
мокрое лицо с следами мыла на шее и голых плечах. "Ах да,
непосредственность..." - мелькнуло у ней опять в голове, и она улыбнулась.
- Послушай, Тонечка: сделай как-нибудь так, чтобы Привалову не было
скучно бывать у нас. Понимаешь?
- Да что же я могу сделать для него?
- Ах, какая ты глупая... Посоветуйся с maman, она лучше тебе объяснит,
чем я, - с улыбкой прибавил Половодов.
Это утро сильно удивило Антониду Ивановну: Александр Павлыч вел себя,
как в то время, когда на сцене был еще знаменитый косоклинный сарафан. Но
приступ мужниной нежности не расшевелил Антониду Ивановну, - она не могла
ему отвечать тем же.
Появление Привалова заставило Половодова крепко задуматься, потому что
с опекой над Шатровскими заводами для него, кроме материальных выгод, было
еще связано много надежд в будущем. Собственно говоря, эти надежды носили
пока очень смутный и неопределенный характер, но Половодов любил думать на
эту тему. В нем заговорила непреодолимая жажда урвать свою долю из того
куска, который теперь лежал под носом. Но как это устроить? Он напрасно
ломал голову над решением этого вопроса и переходил от одного плана к
другому. Главное, обидно было то, что подобное решение должно было
существовать, и Половодов пока только предчувствовал это осуществление.
"Недостает решительности! Все зависит от того, чтобы повести дело
смелой, твердой рукой, - думал Половодов, ходя по кабинету из угла в угол. -
Да еще этот дурак Ляховский тут торчит: дела не делает и другим мешает. Вот
если бы освободиться от него..."
У Половодова захватывало дух при одной мысли, что он мог сделаться
полновластным и единоличным хозяином в приваловской опеке, тем более что сам
Привалов совершенно безопасный человек. Теперь Половодов получал в год тысяч
двадцать, но ведь это жалкие, нищенские крохи сравнительно с тем, что он мог
бы получить, если бы ему развязать руки. Ляховский бесполезен как участник в
выполнении грандиозных планов Половодова, потому что слишком богат для
рискованного дела, а затем трус и мелочник. Ему, конечно, не возвыситься до
блестящей идеи, которую теперь вынашивал Половодов, переживая муки сомнения
и неуверенности в собственных силах.
В один из таких припадков малодушия, когда Половодов испытывал самое
скверное расположение духа, в его кабинете появился дядюшка Оскар Филипыч.
Старичок дышал по обыкновению юношеской свежестью, особенно рядом с
вытянутой серой фигурой Половодова.
"Чему этот дурак радуется?" - со злостью думал Половодов, когда дядюшка
ласково и вкрадчиво улыбался ему.
- Ну, что ваша рыбка? - спрашивал Половодов, не зная, о чем ему
говорить с своим гостем.
- О, моя рыбка еще гуляет пока я воде... Да!.. Нужно терпение,
Александр Павлыч... Везде терпение, особенно с рыбой. Пусть ее порезвится,
погуляет, а там мы ее и подцепим...
Старик рассыпался мелким смешком и весело потер руки; этот смех и
особенно пристальный взгляд дядюшки показались Половодову немного
подозрительными. О какой рыбке он говорит, - черт его разберет. А дядюшка
продолжал улыбаться и несколько раз доставал из кармана золотую табакерку;
табак он нюхал очень аккуратно, как старички екатерининских времен.
- Ну, а как вы нашли этого Привалова? - спрашивал дядюшка, играя
табакеркой.
- Да пока ничего особенного: ни рыба ни мясо...
- Я немного знал его, когда он еще жил в Петербурге.
- Вы знали Привалова?
- Да, отчасти... То есть знал не лично, а через других. Очень
порядочный молодой человек. Жаль, что вы не поладили с ним...
- То есть как это не поладили?
- Я слышал, что Привалов начинает дело против опеки и уже взял себе
поверенного.
- Вы хотите сказать о Nicolas? Это старая новость... Только едва ли они
чего-нибудь добьются: Привалов и раньше все время хлопотал в Петербурге по
своему делу.
- Да, знаю, слышал... Но, видите ли, большая разница - где будет
хлопотать Привалов: здесь или там.
Оскар Филипыч в нескольких словах дал заметить Половодову, что ему в
тонкости известно не только все дело по опеке, но все его мельчайшие
подробности и особенно слабые места. Половодов с возраставшим удивлением
слушал улыбавшегося немца и, наконец, проговорил:
- Откуда вы все это узнали и... для чего?
- Так... из любопытства, - скромно отвечал Оскар Филипыч, сладко
потягиваясь на своем стуле. - Мне кажется, что вам, Александр Павлыч,
выгоднее всего иметь поверенного в Петербурге, который следил бы за малейшим
движением всего процесса. Это очень важно, особенно, если за него возьмется
человек опытный...
- Вроде вас, например? - недоверчиво произнес Половодов с легкой
улыбкой.
- Отчего же, я с удовольствием взялся бы похлопотать... У меня даже
есть план, очень оригинальный план. Только с одним условием: половина ваша,
а другая - моя. Да... Но прежде чем я вам его раскрою, скажите мне одно:
доверяете вы мне или нет? Так и скажите, что думаете в настоящую минуту...
- Я вам не верю, Оскар Филипыч.
- Очень хорошо, очень хорошо, - невозмутимо продолжал дядюшка. - Прежде
всего, конечно, важно выяснить взаимные отношения, чтобы после не было
ненужных недоразумений. Да, это очень важно. Ваша откровенность делает вам
честь... А если я вам, Александр Павлыч, шаг за шагом расскажу, как мы
сначала устраним от дел Ляховского, затем поставим вас во главе всего
предприятия и, наконец, дадим этому Привалову как раз столько, сколько
захотим, - тогда вы мне поверите?
- Право, не знаю... У меня тоже есть несколько планов.
- Да, но все-таки один в поле не воин... Вы только дайте мне честное
слово, что если мой план вам понравится - барыши пополам. Да, впрочем, вы и
сами увидите, что без меня трудно будет обойтись, потому что в план входит
несколько очень тонких махинаций.
Половодов затворил дверь в кабинет, раскурил сигару и приготовился
слушать дядюшку, которому в глубине души он все-таки не доверял. Как иногда
случается с умными людьми, Половодова смущали просто пустяки: наружность
дядюшки, его херувимский вид и прилизанность всей фигуры. Оскар Филипыч уже
совсем не походил на тех дельцов, с какими Половодову до настоящего времени
приходилось иметь дело. Какой-то серый балахон, в котором явился дядюшка, и
неизбежная для каждого немца соломенная шляпа - просто возмущали Половодова
своим мещанским вкусом. Среди роскошной деловой обстановки половодовского
кабинета толстенькая фигурка улыбавшегося немца являлась неприятным
диссонансом, который Просто резал глаз.
- Сначала мы поставим диагноз всему делу, - мягко заговорил дядюшка...
- Главный наследник, Сергей Привалов, налицо, старший брат - сумасшедший,
младший в безвестном отсутствии. Так? На Шатровских заводах около миллиона
казенного долга; положение опекунов очень непрочное...
- Почему вы так думаете?
- Очень просто: вы и Ляховский держитесь только благодаря дворянской
опеке и кой-каким связям в Петербурге... Так? Дворянскую опеку и после
нельзя будет обойти, но ее купить очень недорого стоит: члены правления -
один полусумасшедший доктор-акушер восьмидесяти лет, другой - выгнанный со
службы за взятки и просидевший несколько лет в остроге становой, третий -
приказная строка, из поповичей... Вся эта братия получает по двадцать восемь
рублей месячного жалованья. Так?
- Да вы решительно, кажется, все на свете знаете...
- Из любопытства, Александр Павлыч, из любопытства. Таким образом,
дворянская опека всегда будет в наших руках, и она нам пригодится... Дальше.
Теперь для вас самое главное неудобство заключается в том, что вас,
опекунов, двое, и из этого никогда ничего не выйдет. Стоит отыскаться Титу
Привалову, который как совершеннолетний имеет право выбирать себе опекуна
сам, и тогда положение ваше и Ляховского сильно пошатнется: вы потеряете все
разом...
- Совершенно верно.
- Но можно устроить так, что вы в одно и то же время освободитесь от
Ляховского и ни на волос не будете зависеть от наследников... Да.
- Именно?
- Позвольте... Старший наследник, Привалов, формально не объявлен
сумасшедшим?
- Нет, официально ничего не известно...
- О, это прекрасно, очень прекрасно, и, пожалуйста, обратите на это
особенное внимание... Как все великие открытия, все дело очень просто,
просто даже до смешного: старший Привалов выдает на крупную сумму векселей,
а затем объявляет себя несостоятельным. Опекунов побоку, назначается
конкурс, а главным доверенным от конкурса являетесь вы... Тогда все
наследники делаются пешками, и во всем вы будете зависеть от одной
дворянской опеки.
- Оскар Филипыч, да это гениальная мысль!.. - вскричал Половодов,
заключая дядюшку в свои объятия.
- Позвольте, Александр Павлыч, - скромно продолжал немец, играя
табакеркой. - Мысль, без сомнения, очень счастливая, и я специально для нее
ехал на Урал.
- Ловить рыбку? Ха-ха...
- Позвольте... Главное заключается в том, что не нужно терять дорогого
времени, а потом действовать зараз и здесь и там. Одним словом, устроить
некоторый дуэт, и все пойдет как по нотам... Если бы Сергей Привалов
захотел, он давно освободился бы от опеки с обязательством выплатить
государственный долг по заводам в известное число лет. Но он этого не
захотел сам...
- Нет, вы ошибаетесь: Привалов именно этого и добивался, когда жил в
Петербурге, и об этом же будет хлопотать его поверенный, то есть Nicolas.
- Я вам говорю, что Привалов не хотел этого, не хотел даже тогда, когда
ему один очень ловкий человек предлагал устроить все дело в самый короткий
срок. Видите ли, необходимо было войти в соглашение кое с кем, а затем не
поскупиться насчет авансов, но Привалов ни о том, ни о другом и слышать не
хочет. Из-за этого и дело затянулось, но Nicolas может устроить на свой
страх то, чего не хочет Привалов, и тогда все ваше дело пропало, так что вам
необходим в Петербурге именно такой человек, который не только следил бы за
каждым шагом Nicolas, но и парализовал бы все его начинания, и в то же время
устроил бы конкурс...
- Дядюшка, вы золотой человек!
- Может быть, буду и золотым, если вы это время сумеете удержать
Привалова именно здесь, на Урале. А это очень важно, особенно когда старший
Привалов объявит себя несостоятельным. Все дело можно будет испортить, если
упустить Привалова.
- Но каким образом я его могу удержать на Урале?
- Это уж ваше дело, Александр Павлыч: я буду свое делать, вы - свое.
- Может быть, у вас и относительно удержания Привалова на Урале тоже
есть своя счастливая мысль?
- Гм... Я удивляюсь одному, что вы так легко смотрите на Привалова и
даже не постарались изучить его характер, а между тем - это прежде всего.
- Да Привалова и изучать нечего, - он весь налицо: глуповат и бредит
разными пустяками.
- Прибавьте: Привалов очень честный человек.
- Ну и достаточно, кажется.
- Ах, Александр Павлыч, Александр Павлыч. Как вы легко смотрите на
вещи, чрезвычайно легко!
- Вы меня считали умнее?
- Да...
- Откровенность за откровенность... Не хотите ли чаю или квасу, Оскар
Филипыч? - предлагал Половодов. - Вы устали, а мы еще побеседуем...
Лакей внушительной наружности принес в кабинет поднос с двумя кружками
и несколько бутылок вина; Половодов явился вслед за ним и сам раскупорил
бутылку шампанского. Отступив немного в сторону, лакей почтительно наблюдал,
как барин сам раскупоривает бутылки; а в это время дядюшка, одержимый своим
"любопытством", подробно осмотрел мебель, пощупал тисненые обои цвета
кофейной гущи и внимательно перебрал все вещицы, которыми был завален
письменный стол. Он переспросил, сколько стоят все безделушки, пресс-папье,
чернильница; пересматривал каждую вещь к свету и даже вытер одну запыленную
статуэтку своим платком. Половодов охотно отвечал на все вопросы милого
дядюшки, но этот родственный обыск снова немного покоробил его, и он опять
подозрительно посмотрел на дядюшку; но прежнего смешного дядюшки для
Половодова уже не существовало, а был другой, совершенно новый человек,
который возбуждал в Половодове чувство удивления и уважения.
- Для чего вы хлопочете, Александр Павлыч, - скромно заметил Оскар
Филипыч, принимая от Половодова бокал с игравшим веселыми искорками вином.
- Для вас, дорогой дядюшка, для вас хлопочу: вы мне открыли глаза, -
восторженно заявил Половодов, не зная, чем бы еще угостить дорогого дядюшку.
- Я просто мальчишка перед вами, дядюшка... Частицу вашей мудрости - вот
чего я желаю! Вы, дядюшка, второй Соломон!..
В половодовском кабинете велась долгая интимная беседа, причем оба
собеседника остались, кажется, особенно довольны друг другом, и несколько
раз, в порыве восторга, принимались жать друг другу руки.
- Ну-с, Оскар Филипыч, расскажите, что вы думаете о самом Привалове? -
спрашивал Половодов, весь покрасневший от выпитого вина.
- Привалов... Гм... Привалов очень сложная натура, хотя он кажется
простачком. В нем постоянно происходит внутренняя борьба... Ведь вместе с
правами на наследство он получил много недостатков и слабостей от своих
предков Вот для вас эти слабости-то и имеют особенную важность.
- Совершенно верно: Привалов - представитель выродившейся семьи.
- Да, да... И между прочим он унаследовал одну капитальнейшую слабость:
это - любовь к женщинам.
- Привалов?!
- О да... Могу вас уверить Вот на эту сторону его характера вам и нужно
действовать. Ведь женщины всесильны, Александр Павлыч, - уже с улыбкой
прибавил дядюшка.
- Понимаю, понимаю, все понимаю!
- Только помните одно: девицы не идут в счет, от них мало толку. Нужно
настоящую женщину... Понимаете? Нужно женщину, которая сумела бы завладеть
Приваловым вполне. Для такой роли девицы не пригодны с своим целомудрием,
хотя бывают и между ними очень умные субъекты.
- Понимаю, понимаю и понимаю, дорогой Оскар Филипыч.
- И отлично! Теперь вам остается только действовать, и я буду надеяться
на вашу опытность. Вы ведь пользуетесь успехом у женщин и умеете с ними дела
водить, ну вам и книги в руки. Я слышал мельком, что поминали Бахареву,
потом дочь Ляховского...
- Послушайте, я вас познакомлю с Ляховским, - перебил Половодов, не
слушая больше дядюшки.
- Да, это и необходимо для первого раза... Нам Ляховский пригодится. Он
пока затянет дело об опеке...
Таким образом союз между Половодовым и дядюшкой был заключен самым
трогательным образом.
- Надеюсь, что мы с вами сойдемся, дорогой дядюшка, - говорил
Половодов, провожая гостя до передней.
- О, непременно... - соглашался Оскар Филипыч, надвигая на голову свою
соломенную шляпу. - Рука руку моет: вы будете действовать здесь, я там.
VII
Вернувшись к себе в кабинет, Половодов чувствовал, как все в нем было
переполнено одним радостным, могучим чувством, тем чувством, какое
испытывается только в беззаветной молодости. Даже свой собственный кабинет
показался ему точно чужим, и он с улыбкой сожаления посмотрел на окружающую
его обстановку фальшивой роскоши. Эти кофейные обои, эти драпировки на
окнах, мебель... как все это было жалко по сравнению с тем, что носилось
теперь в его воображении. В его будущем кабинете каждая вещь будет предметом
искусства, настоящего, дорогого искусства, которое в состоянии ценить только
глубокий знаток и любитель. Какой-нибудь экран перед камином, этажерка для
книг, - о, сколько можно сделать при помощи денег из таких ничтожных
пустяков!
- А дядюшка-то? Хорош!.. - вслух проговорил Половодов и засмеялся. -
Ну, кто бы мог подумать, что в этакой фигурке сидят такие гениальные мысли?!
Половодов походил по своему кабинету, посмотрел в окно, которое
выходило в сад и точно было облеплено вьющейся зеленью хмеля и дикого
винограда; несколько зеленых веточек заглядывали в окно и словно с
любопытством ощупывали своими спиральными усиками запыленные стекла.
Распахнув окно, Половодов посмотрел в сад, на аллеи из акаций и тополей, на
клумбы и беседки, но это было все не то: он был слишком взволнован, чтобы
любоваться природой. В кабинете Половодову казалось тесно и душно, но часы
показывали едва три часа - самое мертвое время летнего дня, когда даже
собаки не выбегают на улицу. Чтобы успокоить себя, Половодову нужно было
движение, общество веселых людей, а теперь приходилось ждать до вечера. От
нечего делать он комфортабельно поместился на горнем месте, придвинул к себе
недопитую бутылку шампанского и, потягивая холодное вино, погрузился в
сладкие грезы о будущем.
"Это еще ничего - создать известную идею, - думал Половодов, припоминая
подробности недавнего разговора с дядюшкой. - Все это в пределах
возможности; может быть, я и сам набрел бы на дядюшкину идею объявить этого
сумасшедшего наследника несостоятельным должником, но вот теория удержания
Привалова в Узле - это, я вам скажу, гениальнейшая мысль. Тут нужен артист
своего дела... Да!.. И какой чертовский нюх у этого дядюшки по части
психологии... Ха-ха!.. Женщины... И в женщинах знает толк, бестия!.. "Нужно
настоящую женщину..." То-то вот и есть: где ее взять, эту настоящую женщину,
в каком-нибудь Узле!.. Нет, это идея... Ха-ха-ха!.. Клади на ноты и
разыгрывай..."
Потягивая вино, Половодов перебирал всех известных ему женщин и девиц,
которые как-то не удовлетворяли требованиям предстоящей задачи. "Нет, это
все не то..." - думал Половодов с закрытыми глазами, вызывая в своей памяти
ряд знакомых женских лиц... "Сестры Бахаревы, Алла, Анна Павловна, Аня
Пояркова... черт знает, что это за народ: для чего они живут, одеваются,
выезжают, - эти жалкие создания, не годные никуда и ни на что, кроме
замужества, которым исчерпываются все их цели, надежды и желания. Тьфу!..
Разве в состоянии их птичьи головки когда-нибудь возвыситься до настоящей
идеи, которая охватывает всего человека и делает его своим рабом. Привалов,
кажется, ухаживает за старшей Бахаревой, но из этого едва ли что-нибудь
выйдет, потому что он явился немного поздно для этого в Узел... Вот Зося
Ляховская, та, конечно, могла выполнить и не такую задачу, но ее просто
немыслимо привязать к такому делу, да притом в последнее время она какая-то
странная стала, совсем кислая". "А может быть, Зося еще пригодится
когда-нибудь, - решил Половодов про себя, хрустя пальцами. - Только вот это
проклятое девичество все поперек горла стоит". Дальше Половодов задумался о
дамах узловского полусвета, но здесь на каждом шагу просто была мерзость, и
решительно ни на что нельзя было рассчитывать. Разве одна Катя Колпакова
может иметь еще временный успех, но и это сомнительный вопрос. Есть в Узле
одна вдова, докторша, шустрая бабенка, только и с ней каши не сваришь. "Ну,
да это пустяки: было бы болото - черти будут, - утешал себя Половодов; он
незаметно для себя пил вино стакан за стаканом и сильно опьянел. - А вот
дядюшка - это в своем роде восьмое чудо света... Ха-ха-ха!.. Перл..."
Половодов, припоминая смешного дядюшку, громко хохотал и вслух
разговаривал сам с собой. Такая беседа один на один и особенно странный смех
донеслись даже до гостиной, через которую проходила Антонида Ивановна в
белом пеньюаре из тонкого батиста.
- Кто у барина? - спросила она лакея.
- Никого нет-с...
- Как никого? Я сейчас слышала, как там разговаривают и хохочут.
- Это они одни-с...
- Что за вздор!.. - проворчала Антонида Ивановна и отправилась сама в
кабинет.
- Можно войти? - спросила она, приотворяя слегка дверь.
- Можно, можно...
Антонида Ивановна вошла, оглядела пустой кабинет и только теперь
заметила на себе пристальный мутный взгляд мужа.
- Кто это здесь сейчас разговаривал и хохотал? - довольно строго
спросила она мужа.
- Да я, Тонечка... Ох-ха-ха!.. Уморил меня этот... этот дядюшка...
Представь себе...
- По этому случаю, вероятно, ты и нарезался, как сапожник?..
Пока Антонида Ивановна говорила то, что говорят все жены подгулявшим
мужьям, Половодов внимательно рассматривал жену, ее высокую фигуру в полном
расцвете женской красоты, красивое лицо, умный ленивый взгляд, глаза с
поволокой. Право, она была красива сегодня, и в голове Половодова мелькнула
собственная счастливая мысль: чего искать необходимую для дела женщину,
когда она стоит перед ним?.. Да, это была та самая женщина, о которой он
сейчас думал. Белый пеньюар Антониды Ивановны у самой шеи расстегнулся на
одну пуговицу, и среди рюша и прошивок вырезывался легкими ямочками конец
шеи, где она срасталась с грудью; только на античных статуях бывает такая
лепка бюста. Половодов знал толк в пластике и любовался теперь женой глазами
настоящего артиста.
- Тонечка... женщина... - заговорил он, порываясь встать с своего
горнего места.
Антонида Ивановна полупрезрительно посмотрела на пьяного мужа и молча
вышла из комнаты. Ей было ужасно жарко, жарко до того, что решительно ни о
чем не хотелось думать; она уже позабыла о пьяном хохотавшем муже, когда
вошла в следующую комнату.
VIII
После своего визита к Половодову Привалов хотел через день отправиться
к Ляховскому. Не побывав у опекунов, ему неловко было ехать в Шатровские
заводы, куда теперь его тянуло с особенной силой, потому что Надежда
Васильевна уехала туда. Эта последняя причина служила для Привалова главной
побудительной силой развязаться поскорее с неприятным визитом в старое
приваловское гнездо.
Часов в десять утра Привалов был совсем готов и только выжидал еще
полчаса, чтобы ехать прямо к Половодову. Когда он уже надевал перчатки, в
комнату ворвался Виктор Васильич в своей табачной визитке.
- Ну, вот и отлично! - обрадовался молодой человек, оглядывая Привалова
со всех сторон. - Значит, едем? Только для чего ты во фрак-то вытянулся,
братец... Испугаешь еще добрых людей, пожалуй. Ну, да все равно, едем.
- Да куда едем-то? - удивился Привалов.
- Как куда? Вот это мило с твоей стороны... Целая неделя прошла, а он и
глаз не кажет, да еще спрашивает: "куда!" Эх, ты... Ну, да я на тебя не
сержусь, а приехал специально за тобой потому, что послала мамка. А то бы
мне наплевать на тебя совсем... Ей-богу! Дуйся, как мышь на крупу... Экая
важность, что тятенька тебе голову намылил: ведь я не сержусь же на него,
что он мне и на глаза не велел к себе показываться. Нисколько. А почему?
Отец, конечно, умный человек, поумнее нас с тобой; если разобрать, так он
все-таки старик, да еще и больной старик... То-то вот ты и есть Еруслан
Лазаревич! Мама ждала-ждала, а потом и послала за тобой. "Уж не болен ли,
говорит, Сереженька с дороги-то, или, может, на нас сердится..." А я ей
прямо так и сказал: "Вздор, за задние ноги приволоку тебе твоего
Сереженьку..." Нет, кроме шуток, едем поскорее, мне, право, некогда.
- Я и сам думал заехать к вам.
- Ну, брат, не ври, меня не проведешь, боишься родителя-то? А я тебе
скажу, что совершенно напрасно. Мне все равно, какие у вас там дела, а
только старик даже рад будет. Ей-богу... Мы прямо на маменькину половину
пройдем. Ну, так едешь, что ли? Я на своей лошади за тобой приехал.
- С удовольствием.
- Только сними свой фрак, а то всех на сомнение наведешь: чучело
чучелом в своем фраке. Ты уж меня извини...
Привалов переменил фрак на сюртук и все время думал о том, что не
мистифицирует ли его Виктор Васильич.
- А я тебе вот что скажу, - говорил Виктор Васильич, помещаясь в
пролетке бочком, - если хочешь угодить маменьке, заходи попросту, без затей,
вечерком... Понимаешь - по семейному делу. Мамынька-то любит в преферанс
сыграть, ну, ты и предложи свои услуги. Старуха без ума тебя любит и даже
похудела за эти дни.
- Я на днях уезжаю на заводы, - заметил Привалов, когда они уже
подъезжали к бахаревскому дому.
- Вздор! Зачем тебе туда? Надя была там и может тебе рассказать, что
все обстоит благополучно... Обожди с месяц, а там я с тобой могу вместе
ехать.
- Разве Надежда Васильевна вернулась?
- Конечно, вернулась... Не буду же я тебя обманывать.
Марья Степановна встретила Привалова со слезами на глазах и долго
пеняла ему, зачем он забыл их.
- Ну, к отцу не хочешь ехать, ко мне бы заглянул, а уж я тут надумалась
о тебе. Кабы ты чужой был, а то о тебе же сердце болит... Вот отец-то какой
у нас: чуть что - и пошел...
- Я ни в чем не обвиняю Василия Назарыча, - говорил Привалов, - и даже
не думал обидеться на него за наш последний разговор. Но мне, Марья
Степановна, было слишком тяжело все это время...
- Знаю, что тяжело, голубчик. Тебе тяжело, а мне вдвое, потому что
приехал ты на родную сторону, а тебя и приголубить некому. Вот нету
матери-то, так и приласкать некому... Бранить да началить всегда мастера
найдутся, а вот кто пожалеет-то?
Эти простые слова растрогали Привалова, и он с особенным чувством
поцеловал руку у доброй старухи. Прежнее теплое чувство охватило его, и он
опять был не один, как за несколько минут перед этим. Половина Марьи
Степановны на этот раз показалась ему особенно уютной - все в ней дышало
такой патриархальной простотой, начиная со старинной мебели и кончая геранью
на окнах. Привалов невольно припомнил обстановку Агриппины Филипьевны и
Половодова, где все дышало фальшивой официальной роскошью, все было устроено
напоказ.
- А ведь я чего не надумалась здесь про тебя, - продолжала Марья
Степановна, усаживая гостя на низенький диванчик из карельской березы, - и
болен-то ты, и на нас-то на всех рассердился, и бог знает какие пустяки в
голову лезут. А потом и не стерпела: дай пошлю Витю, ну, и послала, может,
помешала тебе?
- Нет, зачем же...
- У Ляховского-то тогда был?
- Нет.
- Я так и думала: до Ляховского ли. Легкое ли место, как отец-то наш
тогда принял тебя... Горяч он стал больно: то ли это от болезни его, или
годы уж такие подходят... не разберу ничего.
Досифея подала самовар и радостно замычала, когда Привалов заговорил с
ней. Объяснив при помощи знаков, что седой старик с большой бородой
сердится, она нахмурила брови и даже погрозила кулаком на половину Василия
Назарыча. Марья Степановна весело смеялась и сквозь слезы говорила:
- Ну, ну, Досифеюшка, не сердись... Нам наплевать на старика с седой
бородой; он сам по себе, мы сами по себе. - Но немая не унималась и при
помощи мимики очень красноречиво объясняла, что седой старик и Костю не
любит, что он сердитый и нехороший. Марья Степановна заварила чай в
старинном чайнике с какими-то необыкновенными цветами и, расставляя посуду,
спрашивала:
- А ты у Половодова-то был?
- Да, был на днях.
- Весело было, чай? Ведь он ух какой краснобай и дошлый-предошлый,
даром что на селедку походит... И жену видел?
- И жену видел.
- Приглянулась?
- Д-да... очень красивая женщина. Впрочем, я хорошенько не рассмотрел
ее.
- Уж не ври, пожалуйста, - с улыбкой заметила старушка и посмотрела на
Привалова прищуренными глазами; она хотела по выражению его лица угадать
произведенное на него Антонидой Ивановной впечатление. "Врет", - решила она
про себя, когда Привалов улыбнулся.
Антонида Ивановна, по мнению Бахаревой, была первой красавицей в Узле,
и она часто говорила, покачивая головой: "Всем взяла эта Антонида Ивановна,
и полнотой, и лицом, и выходкой!" При этом Марья Степановна каждый раз с
коротким вздохом вспоминала, что "вот у Нади, для настоящей женщины, полноты
недостает, а у Верочки кожа смуглая и волосы на руках, как у мужчины".
- Ну рассказывай, чем тебя угощала Антонида-то Ивановна, - допрашивала
старушка своего гостя.
Привалов рассказал, как умел, про половодовский обед.
- В саду обедали-то, говоришь?
- В саду...
- Это уж, видно, твоему поверенному жарко стало... Уж и нашел себе
поверенного, нечего сказать!..
- А чем он плох, Марья Степановна?
- Да я его не хаю, голубчик, может, он и хороший человек для тебя, я
так говорю. Вот все с Виктором Васильичем нашим хороводится... Ох-хо-хо!..
Был, поди, у Веревкиных-то?
- Был. Заезжал с Николаем Иванычем, чтобы вместе ехать к Половодову.
- Так... Когда вот я про этих Веревкиных вспомню, чудно мне делается: в
кого у них детки уродились. Мать - немка, хоть и говорит с Хиной
по-французскому; отец на дьячка походит, а вот - взять хоть ту же Антониду
Ивановну, - какую красоту вырастили!.. Или тоже взять Николая Иваныча:
издалека на него поглядеть - так чисто из нашего купеческого звания паренек,
ей-богу!.. Только я его боюсь, твоего поверенного: как вытаращит глаза на
тебя, запыхтит... Больно уж, говорят, дерзко он суд ведет, ну, и тоже такая
гуляка, что не приведи истинный Христос. Ты, смотри, не больно с ним
путайся.
За чайным столом скоро собралась вся семья. Надежда Васильевна
показалась сегодня Привалову особенно веселой. Она рассказывала о своей
поездке в Шатровский завод, о том, как Костя ждет Привалова, и т.д. Виктор
Васильич и Верочка по обыкновению дурачились, несмотря на самые строгие
взгляды Марьи Степановны.
- Мы вместе с Сергеем Александрычем поедем в Шатрово, - заявлял Виктор
Васильич.
- Левизором, что ли? - насмешливо спрашивала Марья Степановна. - То-то,
поди, Костя соскучился по тебе, ждет не дождется...
- Нужно еще сначала спросить Сергея Александрыча, возьмет ли он тебя с
собой, - добавила Верочка, гремя чайной ложкой.
- Ну, ты, радуга, разве можешь что-нибудь понимать? - огрызался Виктор
Васильич.
Чтобы окончательно развеселить собравшееся за чаем общество, Виктор
Васильич принялся рассказывать какой-то необыкновенный анекдот про Ивана
Яковлича и кончил тем, что Марья Степановна не позволила ему досказать все
до конца, потому что весь анекдот сводился на очень пикантные подробности, о
которых было неудобно говорить в присутствии девиц.
- Ну, не буду, не буду... - согласился Виктор Васильич. - Я как-нибудь
после Сергею Александрычу доскажу одному. Где эти кислые барышни заведутся,
и поговорить ни о чем нельзя. Вон Зося, так ей все равно: рассказывай, что
душе угодно.
- Да не ври ты, ради истинного Христа, - упрашивала Марья Степановна. -
Так она тебя и стала слушать! Не из таких девка-то, с ней говори, да
откусывай...
- Мама, да Зося никогда и не говорит с Витей, - вмешалась в разговор
Верочка. - Ведь он ей только подает калоши да иногда сбегает куда-нибудь по
ее поручению...
- А ты когда же это к Ляховскому-то поедешь? - обратилась Марья
Степановна к Привалову. - Долго уж больно что-то собираешься... Тоже вот на
заводы не едешь.
- Тихий воз будет на горе, - с улыбкой отвечал Привалов.
IX
- Ужо заходи как-нибудь вечерком, - говорила Привалову Марья
Степановна, когда он уходил.
- С особенным удовольствием, - отозвался Привалов, припоминая совет
Виктора Васильича относительно преферанса.
- Ну, там как знаешь, - с удовольствием или без удовольствия. Скушно
покажется со старухами-то сидеть? Не больно у нас веселья-то много...
Ничего, поскучай.
Но вечера в бахаревском доме Привалову совсем не показались скучными, а
наоборот, он считал часы, когда ему можно было отправиться в бахаревское
гнездо.
Всех больше вечерними визитами Привалова была довольна Верочка, хотя на
ее долю от этих визитов перепадало очень немного. Этой практической девушке
больше всего нравилось то, что в их доме появился наконец настоящий мужчина
со всеми признаками жениха. Раньше эти вечера были скучны до тошноты, потому
что на половине Марьи Степановны собиралось только исключительно женское
общество, да и какое общество: приплетется старуха Размахнина, придет Павла
Ивановна со своими бесконечными кружевами, иногда навернется еще
какая-нибудь старушка - вот и все. Попьют чайку, побеседуют и усядутся за
карточный стол играть в преферанс. Если, кроме Павлы Ивановны, никого не
было, усаживали играть Верочку, которая страшно скучала и потихоньку зевала
в руку. Появление Хины среди такого мертвого вечера было целым событием, и
Верочка по-детски заглядывала ей прямо в рот, откуда, как сухой горох из
прорванного мешка, неудержимо сыпались самые удивительные новости. Даже
старицам, начетчицам, странницам и разным божьим старушкам Верочка всегда
была рада, потому что вместе с ними на половину Марьи Степановны врывалась
струя свежего воздуха, приносившая с собой самый разнообразный запас
всевозможных напастей, болей и печалей, какими изнывал мир за пределами
бахаревского дома.
Василий Назарыч половину года проводил на приисках, а другую половину
почти все вечера у него были заняты кабинетной работой или визитами разных
нужных людей. Про Виктора Васильича и говорить нечего: с наступлением
сумерек он исчезал из дому с замечательною аккуратностью и возвращался
только утром. Надежда Васильевна вечером тоже редко показывалась на половине
Марьи Степановны, потому что обыкновенно в это время занималась у себя в
комнате, - "читала в книжку", как говорила про нее Марья Степановна. Таким
образом, появление Привалова перевернуло вверх дном вечернюю жизнь на
половине Марьи Степановны и оживило ее лихорадочной деятельностью
сравнительно с прежним. Павла Ивановна появлялась аккуратно каждый день,
когда приходил Привалов, и втроем они усаживались за бесконечный преферанс.
По требованию Марьи Степановны, Надежда Васильевна обязана была оставлять
свое "чтение в книжку" и тоже принимать участие в преферансе или занимать
гостя разговором.
- Да о чем же я с ним буду разговаривать? - спрашивала Надежда
Васильевна. - Разговаривать на заказ очень трудно.
- Ладно, ладно... с другими умеешь разговаривать, а тут и языка не
стало.
- С какими другими?
- Ну, у Ляховских своих, поди, говоришь тоже... Ведь не в молчанку же
там играют...
- У Ляховских, мама, в преферанс не играют, а говорят, когда хочется и
что хочется.
- Не мудри, говорю. Вот к Хине не хочешь ехать с визитом...
- Вы знаете, почему я не еду к ней.
Марья Степановна после размолвки Василия Назарыча с Приваловым почти
совсем упала духом относительно своих заветных планов; Привалов не казал к
ним глаз, Надежда Васильевна ни за что не хотела ехать к Хине, - одним
словом, выходило так, что Привалов совсем попался в ловкие руки одной Хины,
которая не преминет воспользоваться всеми выгодами своего исключительного
положения. Вот в этот критический момент Марья Степановна и решилась
обойтись совсем без Хины и повести дело вполне самостоятельно. Теперь она
была наверху блаженства, потому что, очевидно, Привалов с особенным
удовольствием проводил у них вечера и заметно искал случая поговорить с
Надеждой Васильевной. Марья Степановна каждый раз замечала, что присутствие
дочери оживляло Привалова и он украдкой часто посматривал на нее.
- Устрой, господи, все на пользу! - шептала иногда Павла Ивановна,
когда оставалась одна с Марьей Степановной.
- Мудрено что-то, - вздыхала Марья Степановна. - Не пойму я этого
Сережу... Нету в нем чего-то, характеру недостает: собирается-собирается
куда-нибудь, а глядишь - попал в другое место. Теперь вот тоже относительно
Нади: как будто она ему нравится и как будто он ее даже боится... Легкое ли
место - такому мужчине какой-нибудь девчонки бояться! И она тоже мудрит над
ним... Я уж вижу ее насквозь: вся в родимого батюшку пошла, слова спросту не
молвит.
- Девичье дело, Марья Степановна... Нынче образованные да бойкие девицы
пошли, не как в наше время. Ну, у них уж все по-своему и выходит.
- Выходит, да не больно... В наше время жених-то приехал в дом,
поглядел невесту издальки, а потом тебе и свадьба. А нынче: тянут-тянут,
ходят-ходят, говорят-говорят по-умному-то, а глядишь - дело и рассохлось, да
и время напрасно пропало.
После одного очень скучного преферанса, когда Марья Степановна вышла из
комнаты, чтобы отдать Досифее какое-то распоряжение по хозяйству, Надежда
Васильевна пытливо и внимательно посмотрела на Привалова и потом спросила:
- Неужели вам нравится играть в карты?
- Да.
- Не может быть. Вы просто хотите угодить маме и, вероятно, скучаете
страшно.
- Наоборот: я так люблю эту мирную обстановку в вашем доме и...
