Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Черты из жизни Пепко
страница №4
...является только подкупающе-красивой формой. Да, язнаю все это и ненавижу себя, что меня чаруют вот эти патрицианки... Я их
люблю, хотя и издали. Я люблю себя в них...
- Вот что, Пепко, пойдем-ка домой, пока ты окончательно не
зарапортовался. Я что-то плохо начал понимать тебя...
Пепко только вздохнул и уныло поплелся за мной. Солнце уже давно
закатилось, патрицианки разъехались по своим палаццо, а на Неве замигали
красные огоньки сновавших там и сям пароходов и яликов. Мягкий весенний
сумрак окутывал голые деревья; где-то шарахнулся сонный грач;
неприятно-резкий свист парохода разрезал засыпавший воздух, точно удар
бича. Мы шли долго молча, и я думал о том, какой странный человек мой друг
Пепко, это олицетворение всевозможных противоречий. Последним номером в
скале этих странностей явился апофеоз патрицианства и стремление к нему.
Положим, что все это были одни разговоры, но, проверяя себя, я не мог
скрыть, что Пепко до известной степени прав. Я думал о наших знакомых
дамах, и это сравнение было не в их пользу. С другой стороны, меня
возмущала откровенность Пепки, и я спросил, чтобы поязвить его:
- Кстати, что твоя любовь?
- В каком смысле любовь? В прямом или переносном?
- И в том и в другом...
Пепко махнул рукой и засмеялся.
- Это была просто глупость, - проговорил он. - Вернее сказать,
фальсификация...
- Однако ты говорил, что эта девушка...
- То есть это она меня уверяла, а в действительности ничего не
оказалось. Я поставил уже точку...
- Кажется, даже двоеточие?
- А, черт!.. Терпеть не могу баб, которые прилипают, как пластырь.
"Ах, ох, я навеки твоя"... Мне достаточно подметить эту черту, чтобы такая
женщина опротивела навеки. Разве таких женщин можно любить? Женщина должна
быть горда своей хорошей женской гордостью. У таких женщин каждую ласку
нужно завоевывать и поэтому таких только женщин и стоит любить.
- Да, все это патрицианская философия, а нужно спросить, что чувствует
та девушка, которая, может быть, любит тебя...
- Послушай, что ты привязался ко мне? Это, понимаешь, скучно... Ты
идеализируешь женщин, а я - простой человек и на вещи смотрю просто. Что
такое - любить?.. Если действительно человек любит, то для любимого
человека готов пожертвовать всем и прежде всего своей личностью, то есть в
данном случае во имя любви откажется от собственного чувства, если оно не
получает ответа.
- Это софизм и очень даже некрасивый софизм...
- Отстань!
В наших голосах послышалось раздражение, и мы остальную часть пути
сделали молча, позабыв даже о бутылке квасу, которою должен был завершиться
наш пикник. Когда мы подходили уже к своему Симеониевскому мосту, Пепко
неожиданно заявил:
- А мы после экзаменов переезжаем на дачу...
- Это очень интересно, но как и куда?
- Э, вздор!.. Свет не клином сошелся.
У меня оставалось легкое раздражение по отношению к Пепке, и поэтому
мы опять замолчали. Это же молчание мы принесли в свою конуру, молча
разделись и молча улеглись спать.
- Какое прекрасное изобретение сон, говорил Санхо Панчо! - сонным
голосом бормотал Пепко, поворачиваясь лицом к стене.
У меня вдруг мелькнула мысль, которая разогнала охватывавшую дремоту.
- Пепко, ты спишь?
- Мм... а?..
- А я не поеду с тобой на дачу, потому что это... это замаскированное
бегство с твоей стороны. Я отлично понимаю... Ты хочешь скрыться на лето от
этой несчастной девушки и рассчитываешь на время, которое поправит все.
Пепко тяжело повернулся на своей кровати и проворчал:
- Представь себе, милый мой мальчик, что ты угадал... Покойной ночи,
милейший!..
XIV
Я мечтал летом пробраться в свои степи; это повторялось каждую весну,
и каждую весну эта надежда разбивалась о главное препятствие: не было денег
на поездку. Таким образом, мне пришлось провести два ужасных лета в
Петербурге, и я утешал себя только расчетами на третье. Но - увы! - и этой
мечте не суждено было сбыться... Как раз перед последним экзаменом я
получил письмо от отца, в котором было так много хороших советов и не было
денег на поездку. Деньги, проклятые деньги! они отнимают у нас даже родное
небо, родное солнце, ласки любимых людей, - одним словом, все хорошее и
самое дорогое. Я очень любил и уважал отца. Это был простой и добрый, но
строгий человек, смотревший на жизнь серьезно. "Перебейся как-нибудь лето в
Питере, - писал он, - конечно, это тебе покажется скучным, но нужно
примириться... Сколько есть людей, которые всю жизнь мечтают попасть в
Петербург, чтобы посмотреть своими глазами на его чудеса, да так и остаются
в своей глуши. Пользуйся случаем... Кончишь курс, поступишь в провинцию на
службу, и еще неизвестно, удастся ли тебе в другой раз видеть знаменитую
столицу". Милый старик, как он мило ошибался... Чудеса Петербурга - верх
наивности. С какой радостью я послал бы к черту эти чудеса, чтобы умчаться
туда, на дорогую родину.
- Ну, что пишет старик? - угрюмо спрашивал Пепко, не поднимая головы
от своих лекций.
- Ничего особенного... Кстати, ты как-то говорил о даче. Если бы...
Пепко поднял голову, посмотрел на меня и проговорил с решительным
видом:
- Дача должна быть... Ведь живут же другие люди на дачах,
следовательно, и мы должны жить.
- Все это - отвлеченные рассуждения, Пепко.
- Рассуждения? Ты не знаешь простой истины, что человеку только стоит
захотеть, и он все может сделать. Решительно все... Вот тебе пример:
человека посадят в тюрьму, запрут железной дверью, поставят к двери
часового. Стены толстые, каменные, окошко маленькое, с железной решеткой,
пол каменный, - одним словом, каменный мешок. И все-таки люди уходят из
тюрьмы... А почему? Потому что умеют сосредоточить свое внимание на одном
пункте. Сидит человек год, два, три и все думает об одном, и уйдет в конце
концов, потому что у него явится такая комбинация, которая не снилась во
сне ни архитектору, строившему тюрьму, ни бдительному начальству,
стерегущему ее, ни одному черту на свете. Кстати, в этом вся психология
творчества, - именно, чтобы уметь сосредоточить свое внимание на одной
точке до того, чтобы вызвать живые образы... Да, так это я так, а part*. А
дело в том, что если арестанты могут убегать из тюрем, то сколь проще и
естественнее найти себе дачу и устроиться на ней, подобно другим дачным
человекам. Я сказал: дача будет, она должна быть...
______________
* про себя (франц.).
Милый Пепко, как он иногда бывал остроумен, сам не замечая этого. В
эти моменты какого-то душевного просветления я так любил его, и мне даже
казалось, что он очень красив и что женщины должны его любить. Сколько в
нем захватывающей энергии, усыпанной блестками неподдельного остроумия. Во
всяком случае, это был незаурядный человек, хотя и с большими поправками.
Много было лишнего, многого недоставало, а в конце концов все-таки
настоящий живой человек, каких немного.
Да здравствует весна, любовь и... и Третье Парголово!.. Недавно я был
там, почти через двадцать лет, и не узнал когда-то знакомых мест. Со мной
вместе шли мои сорок лет, и через их дымку я видел только старые лица,
старых знакомых, давно минувшие события, сцены, мысли и чувства. Да, я нес
с собой воспоминания и чувствовал себя пришлецом из другого мира. И
никому-никому не было дела до моих старческих воспоминаний... Я
почувствовал себя чужим, и сорокалетнее сердце сжалось от тоски, какую
нагоняет солнечный закат. Да, они уже не вернутся, эти молодые грезы,
иллюзии, надежды, улыбки, взгляды молодых глаз, беззаботный смех, молодые
лица... Где они? Пепко прав, что жизнь - ужасная вещь, и, бродя по
нынешнему Третьему Парголову, я больше всего думал о нем, моем alter ego,
точно и сам я умер, а смеется, надеется, думает, любит и ненавидит кто-то
другой... Да, эти другие уже пришли на смену, я видел их и в их глазах
прочитал собственный смертный приговор. И они правы, потому что жизнь
принадлежит им, хотя и течет по руслу, вырытому покойниками. Какая это
ужасная мысль, что мир управляется именно покойниками, которые заставляют
нас жить определенным образом, оставляют нам свои правила морали, свои
стремления, чувства, мысли и даже покрой платья. Мы бессильны стряхнуть с
себя это иго мертвых... Вон, например, дачная девушка в летнем светлом
платье; как она счастлива своими семнадцатью годами, румянцем, блеском
глаз, счастлива мыслью, что живет только она одна, а другие существуют
только так, для декорации; счастлива, наконец, тем, что ей еще далеко до
психологии старых пней и сломанных бурей деревьев. Милые девушки, вы
убеждены, что вам будет всегда семнадцать лет, потому что вы еще не
испытали долгих-долгих бессонных ночей, когда к бессонному изголовью
сходятся призраки прошлого и когда начинают точить заживо "господа
черви"...
Светлый весенний майский день. Петербургская природа долго и
добросовестно делала усилие, чтобы показаться весенней. В результате
получилась улыбка больного, которому переменяют лекарство, а с переменой
дают и некоторую надежду. Но эта немного больная петербургская весна была
скрашена двадцатью годами, и молодые глаза дополняли недочеты
действительности некоторой игрой воображения. С каким решительным видом
ходил Пепко по Финляндскому вокзалу, как развязно заглядывал он на
молоденьких женщин и, наконец, резюмировал свое настроение:
- Знаешь что, мне так хочется жить, что даже совестно... Я бы любил
вот всех этих женщин, обнял бы всех железнодорожных чухонцев и, наконец,
выпил и съел бы весь буфет первого класса, то есть что там можно выпить и
съесть. Во мне какая-то безумная алчность проглотить зараз всю огромность
жизни...
Я удивляюсь одному, как это раньше мне не пришла мысль о даче.
Просидеть два лета в Петербурге, слоняясь по паркам и островам, когда одна
такая поездка уже чего стоит. Мне нравился и вокзал, и суетившаяся на нем
публика, и чистенькие чухонские вагоны. Поезд летит, мелькают какие-то
огороды, вправо остается возвышенность Лесного, Поклонная гора, покрытая
сосновым лесом, а влево ровнем-гладнем стелется к "синему морю" проклятое
богом чухонское болото. Вот и первые дачи с своим убогим кокетством,
чахлыми садиками и скромным желанием казаться безмятежным приютом легкого
дачного счастья. А мне они нравятся, вот эти дачи, кое-как слепленные из
барочного леса и напоминающие собой скворечницы, как дачники напоминают
скворцов, а больше всех такими скворцами являемся мы с Пепкой.
- Вот и девятая верста, - ворчит Пепко, когда мы остановились на
Удельной. - Милости просим, пожалуйте... "Вы на чем изволили повихнуться?
Ах да, вы испанский король Фердинанд, у которого украли маймисты сивую
лошадь. Пожалуйте"... Гм... Все там будем, братику, и это только вопрос
времени.
Трагическое настроение, накатившее на Пепку, сейчас же сменилось
удивительным легкомыслием. Он надул грудь, приосанился, закрутил усы,
которые в "академии" назывались лучистой теплотой, и даже толкнул меня
локтем. По "сумасшедшей" платформе проходила очень красивая и
представительная дама, искавшая кого-то глазами. Пепко млел и изнывал при
виде каждой "рельефной" дамы, а тут с ним сделался чуть не столбняк.
- Ах, какая красавица!.. - шептал он, набирая воздуха. - Я сейчас
положу к ее ножкам свое многогрешное сердце. Не поедем дальше... Ей-богу!..
Отправимся в больницу и заявим, что мы дорогой сошли с ума. Вот тебе и
даровая дача... Ведь это одна из тех идей, которые имеют полное римское
право называться счастливыми. Ах, какая дама, какая дама... Я, кажется,
съел бы ее вместе со шляпкой и зонтиком! А муж у нее наверно этакий
дохленький петербургский мерзавец... Знаешь, есть самый скверный сорт
мерзавцев: такие чистенькие, приличненькие, с тонким ароматцем дорогих
заграничных духов, с перстеньками на ручке. Вот у нее такой муж... Ах,
какая женщина!..
Пепко всегда жил какими-то взрывами, и мне пришлось серьезно его
удерживать, чтобы, чего доброго, действительно не остался в Удельной.
- Ты - несчастная проза, а я наполняю весь мир своими тремя буквами а,
о и е! - резюмировал Пепко эту сцену. - А на даму и на ее собственного
мерзавца наплевать... Мы еще не таких найдем.
Станция Третьего Парголова имела довольно мизерный вид, как и сейчас.
Мы вышли с особенной торопливостью, как люди, достигшие цели или по меньшей
мере отчего дома. Пепко сделал предварительную обсервацию дачного места и
одобрительно промычал. Здесь уже высились круглые глинистые холмы с
глубокими промоинами, а по ним так приветливо лепились крестьянские избенки
и дачки-скворечницы. Кое-где зелеными пятнами расплывались редкие садики.
Вообще недурно для первого раза, а главное, целых сорок сажен над уровнем
"синего моря".
- Сие благопотребно, - решил Пепко, шагая по узенькой тропинке,
взбиравшейся желтой лентой по дну одной из промоин. - Возвысимся малую
толику...
Тогдашнее Третье Парголово не было так безобразно застроено и не
заросло так садами, как нынешнее. Тогда был у него еще вид простой деревни,
хотя и сильно попорченной дачными постройками самой нелепой архитектуры.
Главное, были еще самые простые деревенские избы, напоминавшие деревню. Мы
прошли деревню из конца в конец и нашли сразу то, о чем даже не смели
мечтать, - именно, наняли крошечную избушку на курьих ножках за десять
рублей за все лето. Это была феноменальная дешевизна даже для того времени,
и мы торжествовали, не смея выдать даже своего торжества перед хозяином
дачи, здоровенным мужиком.
- Вот тебе задаток... - заявил Пепко, отдавая три рубля с небрежностью
настоящего барина.
- Покорно благодарим, господин хороший.
Собственно наша дача состояла из крошечной комнаты с двумя крошечными
оконцами и огромной русской печью. Нечего было и думать о таких удобствах,
как кровать, но зато были холодные сени, где можно было спасаться от летних
жаров. Вообще мы были довольны и лучшего ничего не желали. Впечатление
испортила только жена хозяина, которая догнала нас на улице и принялась
жаловаться:
- Зачем вы отдали деньги Алексею? Пропьет их севодни же... А у меня
двое ребятишек... Цельное лето ведь я должна с ними биться в хлеву.
- Ты права, женщина, и вот тебе в утешение еще рупь...
Это была наша первая встреча с типичным дачным мужиком.
- У меня такое желание, точно взял бы да что-нибудь изломал, - говорил
Пепко, когда мы направились в Шуваловский парк, чтобы провести остаток ins
Grune.* - А все я... Видишь, как важна определенная идея, в данном случае
идея дачи. Виктория!.. За четыре месяца мы заплатили бы Федосье сорок
рублей, а тут всего десять. Ничего больше не остается, как пропить
остальные деньги. У меня целых десять франков... В сущности говоря, это до
того безумно огромная сумма, что ее можно привести в норму только безумным
кутежом.
______________
* на лоне природы (нем.).
- А тебе не жаль Федосьи, у которой наша комната останется пустой на
все лето?
- Что же, мы должны задыхаться для ее удовольствия? Да и эти
квартирные первоорганизмы отличаются необыкновенной живучестью, и я
подозреваю, что они появляются на свет таинственным самозарождением, как
разная плесень и прочая дрянь.
Мы направились в парк через Второе Парголово, имевшее уже тогда дачный
вид. Там и сям красовались настоящие дачи, и мы имели удовольствие
любоваться настоящими живыми дачниками, копавшими землю под клумбы, что-то
тащившими и вообще усиленно приготовлявшимися к встрече настоящего лета.
Еще раз, хорошо жить на белом свете если не богачам, то просто людям,
которые завтра не рискуют умереть с голода.
- Буржуа, филистеры, вообще сквалыги! - ругался Пепко, почувствовавший
себя радикалом благодаря нанятой лачуге. - Счастье жизни не в какой-нибудь
дурацкой даче, а в моем я, в моем самосознании, в моем внутреннем мире...
Шуваловский парк привел нас в немой восторг. Настоящие деревья,
настоящая трава, настоящая вода, настоящее небо, наконец... Мы обошли все
аллеи, полюбовались видом с Парнаса, отыскали несколько совсем глухих,
нетронутых уголков и еще раз пришли в восторг. Над нашими головами ласково
и строго шумели ели и сосны, мы могли ходить по зеленой траве, и невольно
являлось то невинное чувство, которое заставляет выпущенного в поле теленка
брыкаться.
- Мне этот парк напоминает XVIII век, - фантазировал Пепко. - Да...
Если бы сюда пустить с полдюжины хотя подержанных маркизов да, черт возьми,
штучек десять маркиз и столько же пастушек... Го-го! Тсс!..
Пепко издал предупредительное шипенье. Из боковой аллеи прямо на нас
вывернулась влюбленная парочка. Она заметно смутилась и задержала ход, он
явил пример мужества и повел свою даму прямо на нас: счастливые люди смелы.
Пепко пропустил их, оглянулся и проговорил:
- Благословляю вас, mes enfants...*
______________
* дети мои... (франц.)
Мы закончили наш первый дачный день в "остерии", как назвал Пепко
маленький ресторанчик, приютившийся совсем в лесу. Безумный кутеж состоял
из яичницы с ветчиной и шести бутылок пива. Подавала нам какая-то очень
миловидная девушка в белом переднике, - она получила двойное название -
доброй лесной феи и ундины. Последнее название было присвоено ей благодаря
недалекому озеру.
- Mademoiselle, позвольте выпить за ваше здоровье!.. - галантно
предлагал Пепко тост.
Миловидная девушка только улыбнулась, а с ней вместе улыбнулось и все
остальное - и парк, и озеро, и даже наша лачуга в Третьем Парголове.
XV
Переезд на дачу составлял дело одного дня. Два чемодана, две подушки,
два одеяла, две лампы и гитара. Наши сборы закончились комическим эпизодом:
когда Федосья узнала, что мы едем на дачу, то расхохоталась до слез.
- Ах, Агафон Павлыч, Агафон Павлыч, перестаньте вы добрых-то людей
смешить! - повторяла она, хватаясь за бока. - Туда же, на дачу... ха-ха!..
- Да, на дачу, достоуважаемая...
- Курятник какой-нибудь наняли?
- А вот и не курятник... да-с.
- А небель у вас где?.. Вы бы ломового наняли, дачники! Ха-ха.
Дело дошло без малого до драки, так что я должен был удерживать Пепку.
Он впал в бешенство и наговорил Федосье дерзостей. Та, конечно, не осталась
в долгу и "надерзила" в свою очередь.
- Если бы вы не были дамой... да, дамой, так я бы показал вам... да,
показал! - задыхаясь, повторял Пепко.
- Туда же, аника-воин, распустил перья-то! Знаю я вас, дачников...
На мою долю выпала самая неблагодарная роль доброго гения, которую я и
выполнил настолько добросовестно, что, наконец, Пепко и Федосья
распрощались самым трогательным образом.
- Приезжайте к нам чай пить... - приглашал успокоившийся Пепко. - Вот
и увидите, какие дачи бывают.
- И то как-нибудь соберусь, Агафон Павлыч, - с изысканной вежливостью
отвечала Федосья. - Конешно, мне обидно, што вам моя квартира не угодила...
Уж, кажется, я ли не старалась! Ну, да бог с вами.
- Приезжайте непременно...
Экзамены были сданы, и мы переезжали на дачу с легким сердцем людей,
исполнивших свой долг. Скромные размеры нашего движимого имущества
произвели невыгодное впечатление на нашего нового хозяина, который, видимо,
усомнился в нашей принадлежности к касте господ. Впрочем, он успокоился,
когда узнал, что мы "скубенты". Во всяком случае, мы потеряли в его глазах
по крайней мере процентов на двадцать. Другое неприятное открытие для нас
заключалось в том, что под самыми окнами у нас оказался городовой.
- Вот тебе и идиллия... - ворчал Пепко. - Дача с городовым... О,
проклятая цивилизация, ты меня преследуешь даже на лоне природы!.. Я жажду
невинных и чистых восторгов, а тут вдруг городовой.
Нанимая дачу, мы совсем не заметили этого блюстителя порядка, а теперь
он будет торчать перед глазами целые дни. Впрочем, городовой оказался очень
милым малым, и Пепко, проходя мимо, раскланивался с "верным стражем
отечества".
Устройство на даче заняло у нас ровно час времени.
- Теперь остается только выработать программу жизни на лето, - говорил
Пепко, когда все кончилось. - Нельзя же без программы... Нужно провести
определенную идею и решить коренной вопрос, чему отдать преимущество: телу
или духу.
- Не лучше ли без программы, Пепко? У нас уже был опыт...
- Составим комиссию, а так как tres faciunt collegium*, то пригласим в
председатели верного стража отечества. Он, несомненно, предпочтет дух...
______________
* коллегию составляют трое (лат.).
- Это еще вопрос, Пепко. Сначала отдохнем с недельку так, а потом
увидим, что и как.
Первые минуты дачной свободы даже стесняли нас. Определенный городской
хомут остался там, далеко, а сейчас нужно было делать что-то новое. Собака,
сорвавшаяся с цепи, переживает именно такой нерешительный момент и
некоторое время не доверяет собственной свободе.
- Что будем делать? - спрашивал Пепко, отвечая на мой немой вопрос. -
А первым делом отправимся гулять... Все порядочные дачники гуляют. Надо и
людей посмотреть и себя показать, черт возьми!..
Когда мы вышли из своей "дачи", нас встретил какой-то длинноносый
мужик с белыми волосами.
- С приездом, господа хорошие...
- Спасибо.
Мужик взмахнул волосами, подмигнул и довольно нахально заявил:
- Не будет ли на чаек с вашей милости?
- За что на чаек?
- А как же, суседи будем... Я вот тут рядом сейчас живу. У меня третий
год Иван Павлыч квартирует... Вот господин так господин. Ах, какой
господин... Прямо говорит: "Васька, можешь ты мне соответствовать?"
Завсегда могу, Иван Павлыч... Уж Васька потрафит, Васька все может
сруководствовать. Не будет ли на чаек с вашей милости?
Я совершенно не понимаю, почему Пепко расщедрился и выдал дачному
оголтелому мужику целым двугривенный. Васька зажал монету в кулаке и
помчался через дорогу прямо в кабак. Он был в одной рубахе и портах, без
шапки и сапог. Бывший свидетелем этой сцены городовой неодобрительно
покачал только головой и передернул плечи. Этот двугривенный послужил
впоследствии источником многих неприятностей, потому что Васька начал
просто одолевать нас. Одним словом, Пепко допустил бестактность.
Наступил уже вечер, мягкий и теплый. Откуда-то так и несло ароматом
распускавшейся зелени и свежей травы. Казавшиеся днем пустыми, теперь все
дачи оживились. Этому способствовали вернувшиеся из города со службы дачные
"отцы". На импровизированных террасах, в которые превращались крыльца
деревенских изб, расположились оживленные группы. Главным действующим лицом
являлся самовар. Желавшие насладиться природой, en plein air* пили чай
прямо в садиках. Вся жизнь была на виду, и это придавало дачному кочевью
совершенно особенный колорит. Должен сознаться, что эта мирная картина
произвела на меня очень сильное впечатление. Чем-то таким добродушным,
домашним веяло от этой дачной простоты. Петербургский чиновник превращался
в дачника, то есть в совершенно другое существо, точно он вместе с
вицмундиром снимал с себя и петербургскую деловитость. На петербургские
дачи вообще много ходит совершенно напрасных нареканий. Право, они не так
уж дурны, как могут показаться на первый раз. Я говорю специально о
маленьких дачах, в которых находят себе летний приют небогатые люди. Да,
великолепие не особенно велико, - под носом пыльное шоссе, садики еще все в
будущем, - но, право, недурно отдохнуть вот именно в такой даче, особенно у
кого есть маленькие дети. Там и сям светлыми пятнами выделялись платья
молоденьких дачниц. Такие же платья гуляли мимо дач, и Пепко уже несколько
раз толкнул меня локтем, отмечая этим движением смазливые личики. Попались
две-три совсем хорошеньких.
______________
* Здесь - на свежем воздухе (франц.).
- Что же, жить еще можно, - говорил Пепко, закручивая ус. - Заметил
блондинку в барежевом платье? Ничего, невредная девица...
Мысль о женщинах теперь неотступно преследовала Пепку, являясь его
больным местом. Мне начинало не нравиться это исключительное направление
Пепкиных помыслов, и я не поддерживал его восторгов.
Мы сделали самый подробный обзор всего Парголова и имели случай видеть
целый ряд сцен дачной жизни. В нескольких местах винтили, на одной даче
слышались звуки рояля и доносился певший женский голос, на самом краю
составилась партия в рюхи, причем играли гимназисты, два интендантских
чиновника и дьякон. У Пепки чесались руки принять участие в последнем
невинном удовольствии, но он не решился быть навязчивым.
- Что же, отлично, - говорил Пепко. - А главное, все так просто:
барышня распевает чувствительные романсы, папахен винтит, мутерхен пьет
чай, а дьякон играет в рюхи.
Движимые любопытством, мы даже зашли в мелочную лавочку и купили
папирос. Пепко познакомился с лавочником и узнал, что поет дочь какого-то
немца-аптекаря.
- Ну, я немок не люблю, ваше степенство, хотя и среди них попадаются
аппетитные шмандкухены...
Когда мы возвращались домой, Пепко сделал неприятное открытие.
- Отлично было бы теперь чайку напиться, братику, только вот самовара
у нас с тобой нет... Да и вообще, где мы будем утолять голод и жажду?
Вопрос был тем серьезнее, что раньше мы о нем как-то не подумали. Все
наше хозяйство заключалось в гитаре.
- Постой, эврика... - думал вслух Пепко. - Видел давеча вывеску:
ресторан "Роза"? Очевидно, сама судьба позаботилась о нас... Идем. Я
жажду...
Ресторан "Роза" занимал место в самом центре. При ресторане был
недурной садик с отдельными деревянными будочками. Даже был бильярд и
порядочная общая зала с эстрадой. Вообще полное трактирное великолепие,
подкрашенное дачной обстановкой. В садике пахло акациями и распускавшимися
сиренями.
- Бутылку пива!.. - командовал Пепко тоном трактирного завсегдатая.
"Человек" молча сделал налево кругом и, взмахнув салфеткой, удалился.
Существование этого дачного ресторана навело меня на грустные размышления.
Опять трактир и трактирная жизнь... Почему-то мне сделалось грустно. Зато
Пепко торжествовал. Он чувствовал себя, как рыба в воде. Выпив бутылку
пива, он впал в блаженное состояние.
- А право, не дурно, - говорил Пепко, - и садик, и фонарики, и
акации...
Эти мысли вслух были прерваны появлением двух особ. Это были женщины
на пути к подозрению. Они появились точно из-под земли. Подведенные глаза,
увядшие лица, убогая роскошь нарядов говорили в их пользу. Пепко взглянул
вопросительно на меня и издал "неопределенный звук", как говорится в
излюбленных им женских романах.
- Що се таке? - спросил он почему-то на хохлацком жаргоне. - Во всяком
случае это интересно...
Становилось уже темно, и сад осветился разноцветными фонариками.
"Особы" продолжали гулять, не обращая на нас никакого внимания. Пепко
прошел по аллее, чтобы встретиться с ними, - опять никакого внимания.
- Что они тут делают? Что они такое сами по себе, наконец?.. Меня этот
женский вопрос интересует...
Мы отправились в залу и там встретили еще несколько таких же
подозрительных дам, разгуливавших парочками. У одного столика сидел -
вернее, лежал - какой-то подозрительный мужчина. Он уронил голову на стол и
спал в самой неудобной позе.
- Ба! да ведь это Карлуша, Карл Иваныч Гамм, - изумился Пепко, разводя
руками. - Вот так штука! А это - его хор, другими словами - олицетворение
моих кормилиц букв: а, о и е.
Пепко без церемонии растолкал спавшего хормейстера, который с трудом
поднял отяжелевшую голову и долго не мог прийти в себя.
- Румочку водки... - проговорил он, наконец.
- Что вы тут делаете, мейн герр?
- Доннер веттер, я ничего не делай... Доннер веттер, всего одна
румочка водки, герр Поп.
- А зельтерской хотите, Карл Иваныч?
- Швамдрюбер... Я честный человек и не хочу зельтер.
Видимо, Карл Иваныч находился в последнем периоде жесточайшего запоя и
ничего не мог понять, кроме своей "эйн румочки".
- Милейший немец этот Карл Иваныч, - объяснял Пепко, оставив в покое
хормейстера. - Только ужасно пьет... И талантливый человек при этом. Хор
принадлежит его жене, то есть даже не жене, а какому-то третьему
подставному лицу. Черт их разберет... Кстати, я еще не слыхал, как
исполняются на сцене мои сладкие звуки. Интересно во всяком случае... Одним
словом, сюрприз. Вот тебе и дача и невинные забавы детства. Я могу про себя
воскликнуть словами Карамзина: "Бедная Лиза, где твоя невинность"... Гм...
да... вообще... Одним словом, свинство. Я это уже чувствую...
Проходившая мимо очень хорошенькая хористка подтвердила последнюю
мысль Пепки своей очаровательной улыбкой.
- Друг, я погибаю... - трагически прошептал Пепко, порываясь идти за
ней. - О ты, которая цветка весеннего свежей и которой черных глаз глубина
превратила меня в чернила... "Гафиз убит, а что его сгубило? Дитя, свой
черный глаз бы ты спросила"... Я теперь в положении священной римской
империи, которая мало-помалу, не вдруг, постепенно, шаг за шагом падала,
падала и, наконец, совсем разрушилась. О, моя юность, о, мое неопытное
сердце...
К моему удивлению, Карл Иваныч не дольше как через час сидел за роялем
и аккомпанировал своему хору. Прельстившая Пепку хористка оказалась
недурной солисткой. Мы с Пепкой представляли собой "благородную публику".
Показались в дверях залы две фуражки с красным околышем и скрылись.
Очевидно, дачная публика стеснялась.
- Браво! - кричал Пепко, аплодируя хору. - Да, мы должны поощрять
искусство... Человек, бутылку пива!
Последующие события нашего первого дачного дня были подернуты дымкой.
За нашим столиком оказались и Карл Иваныч, и очаровательная солистка, и
какой-то чахоточный бас.
- Меня зовут Мелюдэ, - рекомендовалась красавица.
Когда я проснулся на следующий день, на полу нашей дачи врастяжку спал
Карл Иваныч Гамм. Пепко спал совсем одетый на лавке, подложив связку лекций
вместо подушки. Меня охватило какое-то жуткое чувство: и стыдно, и гадко, и
хотелось убежать от самого себя.
Через полчаса происходила такая трогательная сцена:
- Эй ты, погибшее, но милое создание! - будил Пепко гостя. - Вставай,
немец...
- Доннер веттер... румочку...
Когда Карл Иваныч сел, Пепко подошел к нему, присел на корточки и
проговорил:
- Послушай, Карлуша, ты - одна добрая, хорошая, немецкая свинья, а я -
просто русская свинья. Вместе мы составляем свинство.
XVI
В течение какой-нибудь недели мы совершенно "определились", как
дачники. Мы уже приспособились к новым условиям существования и сделались
нераздельной, живой, органической частью дачного целого. Когда мы с Пепкой
гуляли, дачные барышни смотрели на нас с чувством собственности. "Наши
тронулись", как говорил Пепко про других дачников. Благодаря некоторым
вольностям дачного существования мы знали всю подноготную не только наших
соседей, но и всех вообще: кто и где служит, сколько членов семьи, какой
порядок жизни, даже какие добродетели и недостатки. Пепко завел послужной
список дачных девиц и выставлял им баллы в поведении.
- Интересно, что из этого выйдет к осени, - соображал он, делая в уме
какие-то таинственные математические комбинации. - Аптекарской дочери я уже
поставил четыре в поведении, потому что она на вокзале делала глазки
тятенькину провизору... Не полагается это одной доброй дочери... Вот не
знаю, как быть с одной жидовочкой... Общая мерка не годится, потому что
нужно принять во внимание темперамент, расу и термометр Реомюра. Я заметил,
что главное влияние на нее оказывает именно температура: при двенадцати
градусах тепла она скромна, при пятнадцати градусах являются признаки
смутного девичьего беспокойства, при восемнадцати она сама смотрит на
мужчин. Интересно, что с ней будет при температуре в тридцать градусов? Я
сильно опасаюсь, что она в июле бросится на шею первому чухонцу... Да,
цифры безжалостны.
У нас быстро сформировались свои дачные привычки. Я, например, любил
вставать очень рано и отправлялся гулять. Это был интересный момент. Все
дачи еще спали. Исключение представляла дачная детвора, которую в это время
кормили и поили мамки, бонны и няньки. Молодое дачное поколение
пользовалось в эти часы неограниченной свободой действия и костюмов. Мамаши
еще спали, а малые дети не превращались еще в жертвы нарядных детских
костюмчиков. Эта трагическая метаморфоза происходила только часам к
двенадцати, когда маленькие мученики и мученицы показывались во всеоружии
белых передников, летних платьиц и дальнейших подробностей, каковые не
полагалось пачкать, мять и рвать.
А как хорошо было ранним утром в парке, где так и обдавало
застоявшимся смолистым ароматом и ночной свежестью. Обыкновенно, я по целым
часам бродил по аллеям совершенно один и на свободе обдумывал свой
бесконечный роман. Я не мог не удивляться, что дачники самое лучшее время
дня просыпали самым бессовестным образом. Только раз я встретил Карла
Иваныча, который наслаждался природой в одиночестве, как и я. Он находился
в периоде выздоровления и поэтому выглядел философски-уныло.
- Как поживаете, Карл Иваныч?
- О благодарим к вам: очень карошо. А где герр Поп? Бессовестельник,
просыпывает лючшую дню...
Я возвращался домой только к чаю, который устраивала мне старуха, мать
Алексея. Мы пользовались хозяйским самоваром на условии "сколько положите".
Пепко спал в сенях и просыпался только к десяти часам, поэтому мне
приходилось наслаждаться одному. Я открывал окно и делался свидетелем все
одной и той же сцены. Напротив нас была большая дача, населенная
многочисленным семейством. В этот час утра, пока еще все спали,
родоначальница немецкого гнезда, очень почтенная и красивая старуха,
выходила на улицу и садилась на скамью. Она делала это методически, с
немецкой аккуратностью, и целые часы оставалась неподвижной, как статуя,
наблюдая закипавшую дачную жизнь. По шоссе катились чухонские таратайки,
мимо дач сновали булочники, разносчики, медленно проезжал от дачи к даче
мясник, летели на всех парах в мелочную лавочку развязные дачные горничные
и кухарки. Одним словом, дачная жизнь закипала. Вероятно, старухе немке был
прописан свежий воздух, и она дышала самым добросовестным образом
определенное количество времени, как было предписано. Это скромное занятие
обыкновенно нарушалось появлением дачного мужика Васьки. Он вывертывался
откуда-то из-за угла, выходил на шоссе, оглядывался и начинал монолог
приблизительно в такой форме:
- Дачники... ххе!.. А наплевать, вот тебе и дачники!.. Выйдет
какая-нибудь немецкая кикимора, оденет на себя банты да фанты и сидит
идолом... тьфу!.. Вот взял бы да своими руками удавил... Сидела бы в
городе, а туда же, на дачи тащится!
Васька принимал угрожающе-свирепый вид. Вероятно, с похмелья у него
трещала башка. Нужно было куда-нибудь поместить накипевшую пьяную злость, и
Васька начинал травить немецкую бабушку. Отставив одну ногу вперед, Васька
визгливым голосом неожиданно выкрикивал самое неприличное ругательство, от
которого у бедной немки встряхивались все бантики на безукоризненно белом
чепце.
- Дачники... Да я вас всех распатроню! Зачем сюда наехали? Какие-такие
особенные дела?..
Опять ругательство, и опять ленты немецкого чепца возмущаются. Ваську
бесит то, что немка продолжает сидеть, не то что русская барыня, которая
сейчас бы убежала и даже дверь за собой затворила бы на крючок. Ваське
остается только выдерживать характер, и он начинает ругаться залпами, не
обращаясь ни к кому, а так, в пространство, как лает пес. Крахмальный
чепчик в такт этих залпов вздрагивает, как осиновый лист, и Ваську это еще
больше злит.
Я два раза делал попытку прекратить это безобразие, но добился как раз
обратных результатов. Васька только ждал реплики и обрушил все негодование
на меня.
- Вот я ужо доберусь до вас, скубенты... Произведу в лучшем виде. Вот
как расчешу... да.
Нашим спасителем являлся городовой, который выходил на свой пост к
восьми часам. Завидев верного стража отечества, Васька удирал куда-то за
угол и уже из-под прикрытия посылал по нашему адресу несколько
заключительных проклятий. Городовой делал вид, что гонится за ним, и
наступал желанный мир. Один раз, впрочем, Васька попался, как кур во щи.
Ему пришла дикая фантазия забраться на крышу своей избушки и оттуда громить
дачников. Городовой воспользовался этим обстоятельством и устроил форменную
осаду при помощи старосты и четырех мужиков.
- Слезай-ка, Вася, будет тебе баловать, - уговаривал городовой.
- А ты кто есть таков человек? - ревел Васька с крыши. - Да я из тебя
лучины нащеплю... Ну-ка, полезай сюда, обалдуй!..
- В самом деле, Васька, слезай... - усовещивал староста, хмурый и
важный мужик. - Будет тебе фигуры-то показывать, а то ведь мы и того...
- В карц поведете? - сомневался Васька. - Посидите-ка сами в карцу...
Покорно благодарю.
- Будет тебе, шалая голова. Сказано - слезай...
Начались формальные переговоры, причем Васька выговорил себе свободное
отступление. Но только он слез с крыши, как неприятель нарушил все условия,
- и староста и городовой точно впились в Ваську и нещадно поволокли в карц.
- Это-таки не модель!.. - орал Васька, упираясь. - По какому-такому
закону живого человека по шее?
Подвиги Васьки вообще нарушали весь мирный строй дачной жизни. Они
достигли апогея, когда "закурил" его таинственный жилец, какой-то Иван
Павлыч. Раз ночью они вдвоем напугали всю улицу. Мы уже ложились с Пепкой
спать, когда послышалось похоронное пение.
- Кто-то из дачников умер, - сделал предположение Пепко.
Но дачник умер бы у себя на даче, а пение доносилось с улицы. Мы
оделись и попали к месту действия одними из первых. Прямо на шоссе, в пыли,
лежал Васька, скрестив по-покойницки руки на груди. Над ним стоял какой-то
среднего роста господин в военном мундире и хриплым басом читал:
- О бла-женн-ном ус-пе-нии веч-ный по-кой по-да-а-аждь, господи...
Вновь преставленному рабу твоему Василию... И сотвори ему ве-е-ечную
па-а-мять!..
- Господин, так невозможно, - уговаривал городовой, - Иван Павлыч,
невозможно-с... Помилуйте, этакое, можно сказать, безобразие. Васька,
вставай... Вот я тебя, кудлатого, как начну обихаживать. Иван Павлыч,
голубчик, терпленья нет.
- Па-азвольте... - азартно отвечал Иван Павлыч, наступая на
городового. - А ежели он, Васька, хочет принять христианскую кончину?
Невозможно?
- Иван Павлыч, то есть никак невозможно... Васька, вставай!
Произошла целая история. Сбежались дачники и приняли участие. Кто-то
уговорил Ивана Павлыча уйти в ресторан, а Васька попал в руки городового.
Он защищался отчаянно, пока не обессилел.
- Н-на, получай... - хрипел Васька, отдавая свою особу в руки
правосудия. - Только не подавись, смотри.
- Ты у меня разговаривать, идол?
- А ты зачем по скуле?.. Разве это порядок? Да я тебя...
За вычетом этих маленьких неудобств, как озорничество дачного мужика
Васьки, дачная жизнь катилась тихо и мирно. Удобства для наблюдения этой
жизни были на каждом шагу, и я любил бродить около дач, особенно в дальних
уголках, как деревушки Кабаловка и Заманиловка. Там были такие милые дачки,
прятавшиеся в лесу. И, должно быть, там жилось хорошо. По крайней мере мне
так казалось... Я часто встречал импровизированные кавалькады, возвращение
с веселых пикников, просто прогулки и втайне завидовал этим счастливым
людям, особенно сравнивая свое собственное положение. Оставшаяся в
Петербурге "академия" и наши знакомые швеи здесь заменились пьяницей-немцем
и хористками, - обмен не особенно выгодный. Меня начинала мучить какая-то
смутная жажда жизни, и я презирал обстановку и людей, среди которых
приходилось вращаться. В самом деле, что это за жизнь и что за люди -
стыдно сказать. А время проходит, те лучшие годы, о которых говорит поэт.
От природы я был всегда склонен к мечтательности, а здесь для этих
упражнений материал представлялся кругом. Я ставил себя в разные геройские
положения, создавал целые сцены и романы и даже удивлялся своей собственной
находчивости, остроумию и непобедимости. Природная скромность и
застенчивость сменялись противоположными качествами. О, я хотел жить за
всех, чтобы все испытать и все перечувствовать. Ведь так мало одной своей
жизни, да и та проходит черт знает как. Очень незавидное существование
бедняка-студента, заброшенного среди чужих людей. Можно было, конечно,
познакомиться с приличным обществом, но тут являлось неразрешимое
препятствие: не было подходящего костюма, а появиться где-нибудь в зверином
образе - смешно. Оставалось продолжать роль "оригинала", которая делалась
тяжелой именно теперь, когда просто хотелось жить, как жили все другие, не
оригиналы.
Иногда на меня находило какое-то глухое отчаяние. Ведь вся жизнь так
пройдет, меж пальцев, все только будешь собираться жить и думать, что
настоящее гнусное положение только пока, так, а завтра начнется уже суть
жизни. Я знал, как много людей изживают всю жизнь с этой дешевенькой
философией и получают счастливые завтра только там, после смерти. Ведь так
страшно жить, наконец, да и не стоит. За этим унылым настроением наступала
реакция, и я говорил себе: "Нет, постойте, я еще буду жить и добьюсь
своего... Все вы, которые сейчас наслаждаетесь жизнью в полную меру, будете
мне завидовать... Да... да, и еще раз да!" Основанием для таких гордых
мыслей служил мой роман: вот напишу, и тогда вы узнаете, какой есть человек
Василий Попов... Средство было самое верное, а остальное - вопрос времени.
Мое мечтательное настроение переходило почти в галлюцинации, до того я
видел живо себя тем другим человеком, которого так упорно не хотели
замечать другие. Наша дачная лачуга и общий склад существования заставляли
думать об иной жизни.
Кстати, Пепко начал пропадать в "Розе" и часто возвращался под
хмельком в обществе Карла Иваныча. Немец отличался голубиной незлобивостью
и никому не мешал. У него была удивительная черта: музыку он писал по
утрам, именно с похмелья, точно хотел в мире звуков получать просветление и
очищение. Стихи Пепки аранжировались иногда очень удачно, и немец говорил с
гордостью, ударяя себя кулаком в грудь:
- О, это большой человек писал... Настоящий большой!.. А маленький
человек - пьяница...
Раз Пепко вернулся из "Розы" мрачнее ночи и улегся спать с
жестикуляцией самоубийцы. Я, по обыкновению, не расспрашивал его, в чем
дело, потому что утром он сам все расскажет. Действительно, на другой день
за утренним чаем он раскрыл свою душу, продолжая оставаться самоубийцей.
- Поздравляю: к нам переезжают Верочка и Наденька...
- Куда к нам?
- А сюда, в Парголово... Ты, конечно, будешь рад, потому что ухаживал
за этой индюшкой Наденькой. А, черт...
- Где ты их встретил?
- Да в "Розе"... Сижу с немцем за столиком, пью пиво, и вдруг
вваливается этот старый дурак, который жужжал тогда мухой, а под ручку с
ним Верочка и Наденька. Одним словом, семейная радость... "Ах, какой
сюрприз, Агафон Павлыч! Как мы рады вас видеть... А вы совсем бессовестный
человек: даже не пришли проститься перед отъездом". Тьфу!..
- Я не понимаю, чем они тебе мешают? - удивлялся я, хотя и понимал
истинную причину его недовольства: он боялся, что появится в pendant*
девица Любовь.
______________
* Здесь - в дополнение (франц.).
- А, черт... - ругался Пепко. - Ведь пришла же фантазия этим дуракам
нанять дачу именно в Парголове, точно не стало других мест. Уж именно
чертовы куклы!.. Тьфу!..
Пепко волновался целый день и с горя напился жесточайшим образом. Его
скромное исчезновение из Петербурга уже не было тайной...
XVII
Я продолжал мечтать, пополняя недочеты и прорехи действительности
игрой воображения. Мое настроение принимало болезненный характер,
граничивший с помешательством. Мысль о последнем приходила мне не раз, и,
чтобы проверить себя, я сообщал свои мечты Пепке. Нужно отдать полную
справедливость моему другу, который обладал одной из величайших
добродетелей, именно - уменьем слушать.
- Так жить нельзя, Пепко, как мы живем... Это - жалкое прозябание,
нищета, несчастье. Возьмем хоть твой "женский вопрос"... Ты так легко к
нему относишься, а между тем здесь похоронена целая трагедия. В известном
возрасте мужчина испытывает мучительную потребность в любви и реализует ее
в подавляющем большинстве случаев самым неудачным образом. Взять, например,
хоть тебя...
- Ну, меня-то можно оставить в покое.
- Нет, просто как пример. Ведь ты любишь женщин?
- О!..
- А между тем это только иллюзия. Разбери свое поведение и свои
отношения к женщинам. Ты размениваешься на мелкую монету и удовлетворяешься
более или менее печальными суррогатами, включительно до Мелюдэ.
- Я - погибший развратник!
- И этого нет, потому что и в пороках есть своя обязательная
хронология. Я не хочу сказать, что именно я лучше - все одинаковы. Но ведь
это страшно, когда человек сознательно толкает себя в пропасть... И чистота
чувства, и нетронутость сил, и весь духовный ансамбль - куда это все
уходит? Нельзя безнаказанно подвергать природу такому насилию.
- Интересно, продолжай. Из тебя вышел бы недурной проповедник для
старых дев...
- Нет, я не имею намерения заниматься твоим исправлением, а говорю
вообще и главным образом о себе. Ты обратил внимание на дачу напротив, где
живут немцы?
- Эге, тихоня... Вот оно куда дело пошло! Там есть некоторая белокурая
Гретхен или Маргарита. Ну что же, желаю успеха, ибо не завистлив...
- Я недавно встретил эту девушку на вокзале и со стороны полюбовался
ею. Какая она вся чистенькая, именно чистенькая, - это сказывается в каждом
движении, в каждом взгляде. Она чистенькой ложится спать, чистенькой встает
и чистенькой проводит целый день.
- Прибавь к этому, что она выйдет замуж за самого прозаического Карла
Иваныча, который будет курить дешевые сигары, дуть пиво и наплодит целую
дюжину новых Гретхен и Карлов. Я вообще не люблю немок, потому что они по
натуре - кухарки... Твой выбор неудачен.
- А между тем ты ошибаешься, и жестоко ошибаешься... Я с ней
познакомился и могу тебя разуверить.
- Ты? Познакомился? Однако ты того, вообще порядочный плут...
- Совершенно случайно познакомился...
- То-то тебя благочестие начало заедать... Понимаю!..
- Нет, ты слушай... Я раз гулял вечером. Навстречу идет стадо коров.
Она шла передо мной и страшно перепугалась. Конечно, я воспользовался
случаем и предложил ей руку. Она так мило стеснялась, но страх сделал свое
дело...
- Мне это нравится: коровы в качестве доброго гения. Для начала
недурно...
- Не перебивай, пожалуйста... Она шла гулять, и мы отправились вместе.
Она быстро привыкла ко мне и очень мило болтала все время. Представь себе,
что она давно уже наблюдает нас и составила представление о русском
студенте, как о чем-то ужасном. Она знает о наших путешествиях в "Розу",
знает, что пьяный Карл Иваныч спит у нас, знает, что мы большие неряхи и
вообще что не умеем жить.
- Позволь, ей-то какое дело до нас?..
- Дачное право... Потом она говорила, что ей нас бывает жаль. Как это
было мило высказано...
- Воображаю!..
Пепко даже озлился и фукнул носом, как старый кот, на которого
брызнули холодной водой.
- Потом она рассказывала о себе, как училась в пансионе, как получила
конфирмацию, как занимается теперь чтением немецких классиков, немножко
музыкой (Пепко сморщил нос), любит цветы, немножко поет (Пепко закрыл рот,
чтобы не расхохотаться, - поющая немка, это превосходно!), учит братишек,
ухаживает за бабушкой... Одним словом, это целый мир, и весь ее день занят
с утра до ночи. Представь себе, она очень развитая девушка и, главное,
такая умненькая... Как раз навстречу попался нам ее дядя; он служит где-то
инспектором. Она еще раз мило смутилась, а немецкий дядя посмотрел на меня
довольно подозрительно.
- Я его как-то видел - самая отвратительная морда.
- Нет, не морда... Напротив, самый добродушный немец, хотя немного и
поврежденный мыслью о всесокрушающем величии Германии. Он меня пригласил к
себе, и я... я был у них уже два раза. Очень милое семейство... Мы
уговорились как-нибудь в воскресенье отправиться в Юкки.
- Partie de plaisir* с бутербродами? Очень мило... Что же ты молчал до
сих пор?
______________
* - Увеселительная прогулка (франц.).
- Вольно же тебе пропадать в "Розе"...
- Воображаю, как ты меня аттестовал... Ведь это закон природы, что
истинные друзья выстраивают свою репутацию самым скромным образом на
очернении своих истинных друзей - единственный верный путь. Да,
превосходно... После поездки в Юкки твоя Гретхен примет православие, а ты
будешь целовать руку у этой старой фрау с бантами... Что же, все в порядке
вещей. Жаль только одного, что ты плох по части немецкого языка. Впрочем,
это отличный предлог - она будет давать тебе уроки, старая фрау будет
вязать чулок, а ты будешь пожимать маленькие немецкие ручки под столом...
- Ты угадал: я уже беру уроки... Какая она милая, эта Гретхен, если бы
ты знал. И какая веселая... Смеется, как русалка...
...
