Павел Ильин. Воспоминания юнги Захара Загадкина
страница №2
...с ноги на ногу,приплясываем под деревянным навесом возле остановки. Наконец показался
автобус. Сели мы в машину, и все пошло сначала, только в обратном порядке.
Из зимы приехали в весну, из весны — в лето, а из лета — опять в раннюю
осень, на ту самую городскую площадь, откуда утром отправились в
путешествие.
Так менее чем за сутки удалось побывать сразу во всех четырех временах
года! На прощание брат сказал, что "путешествовать во времени" можно не
только из приморского города, где мы встретились, но во многих других
районах нашей страны, от которых до моря тысячи километров. И не только на
автобусах, но даже пешком!
„Кто ищет, тот всегда найдет!"
— Помоги, Загадкин, отнести багаж товарищу ученому, — услышал я
приказание капитана, когда прощальным взглядом окидывал медленно удалявшиеся
дома и бульвары Одессы. Мы уходили в далекое плавание, и, как всегда, было
грустно расставаться с родными берегами. "Прощай, Одесса!" — подумал я и
побежал выполнять приказание.
Рядом с капитаном стоял долговязый человек с рыжеватой бородкой на
молодом симпатичном лице. Шесть чемоданов лежало у его ног.
Тяжелыми оказались чемоданы, но в два захода мы благополучно перетащили
их в отведенную ученому небольшую каюту.
— Спасибо, юнга, — сказал он. — Судьба свела нас недели на две, на
три. Вы, как я догадываюсь, моряк бывалый, потому прошу не отказать в
покровительстве. Предупреждайте, пожалуйста, когда будем проходить местами
особенно примечательными, я этим путем еду впервые...
Конечно, я был польщен таким предложением. Юнга Загадкин будет
покровительствовать ученому. Не скрою, за время плавания, может быть, даже
немного надоел ему, вызывая на палубу каждый раз, когда должно было
показаться что-либо заслуживающее внимания.
Прошло немного времени, и мы сдружились. Парень он был веселый,
постоянно напевал песенку из фильма "Дети капитана Гранта". Стоит на палубе,
смотрит на волны либо на берег, поглаживает бородку и вполголоса напевает:
"Кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет!"
Мы уже прошли Дарданеллы — пролив, соединяющий Мраморное море с
Эгейским, — когда я спросил молодого ученого, куда он путь держит.
— На экватор, — отвечает. — У меня туда научная командировка от
нашего института.
— А какая у вас специальность, если не секрет?
— Секрета нет. Я гляциолог, попросту говоря, ледовед. Имеется такая
наука — гляциология, льды изучает.
— А разве на экваторе есть льды?
— Говорят, что есть,-- улыбается ученый.
Спорить с учеными не рискнул, но про себя посмеиваюсь. Я-то не раз
бывал на экваторе, пересекал его в Тихом океане, в Индийском, в
Атлантическом, знаю, какая стоит погодка на этой условной линии,
опоясывающей земной шар. Пропадешь там от пекла и духоты! Дожди и то не в
облегчение: дышать все равно нечем. Да что долго рассказывать — термометр
круглый год свыше двадцати градусов тепла показывает. А этот чудак собрался
там льды изучать! Ледорубы в чемоданах везет, теплую одежду... Ему бы на
Крайний Север или, наоборот, в Антарктику поехать, а он на наше судно сел,--
мы ведь к экватору направляемся, оттуда к мысу Доброй Надежды, потом к
тропикам Бразилии пойдем. Где уж ему с нами льды искать!
— А вы на экваторе бывали когда-нибудь? — вежливо спрашиваю, а сам
продолжаю недоумевать.
— Нет, не приходилось, все больше за Северным Полярным кругом работал.
"Ну, там место подходящее", — думаю, а возразить не решаюсь: он
ученый, я юнга.
Правда, среди ученых встречается немало рассеянных людей. Но, как я
слышал, рассеянность обычно свойственна людям пожилым — академикам или
докторам наук, — а этот, с рыжеватой бородкой, совсем молодой, даже
научного звания еще не имеет. Впрочем, может быть, не он рассеянный, а те,
кто послал его изучать льды на экваторе? Скажи на милость, не туда
командировку выписали! Вот ему сюрприз будет, когда попадет на экватор!
А время движется, движемся и мы. Прошли Суэцкий канал, плывем Красным
морем. В воздухе все теплее становится. Смотрю — начал сбрасывать с себя
одежду мой ученый. Пиджак снял, рубашку, остался в майке. Потом брюки
скинул, ходит, долговязый, в одних трусах. Интересно, как он на экваторе
ледоруб свой носить будет? Неужели прямо к трусам приспособит?..
Жарко ему, но ничего, держится, не унывает. Шагает по палубе почти
нагишом, бородку по-прежнему поглаживает и все песенку ту же напевает: "Кто
хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет!"
Как же, найдешь льды на экваторе! Жаль мне стало ученого: как бы для
его исследований и опытов не пришлось юнге Загадкину кубики льда из
холодильника у кока выпрашивать...
Вот и экватор пересекли. На палубе все раскалено, солнечные лучи падают
на нее почти отвесно, в полдень тени вовсе нет, в остальные часы она тоже
невелика — никуда не спрячешься от душного зноя. Приуныл от жары и ученый,
погрустнел заметно. Я уже собрался открыть парню глаза на приключившуюся с
ним беду, но тут подходит наше судно к гавани Момбаса, что немного южней
экватора, а он как раз и просит высадить его в этом порту.
Ну, прикидываю, наконец-то сам сообразил! Высадится в Момбасе, подождет
обратного судна на родину, поедет в свой институт командировку переписывать,
скажет там: "Куда же вы, братцы, послали меня!" Вот смеху будет в научном
мире!
В Момбасе помог я молодому ученому чемоданы на берег переправить, тепло
попрощался с ним. Душа за него болела, да что мог сделать? Потом другие
происшествия отвлекли меня, постепенно забыл о хорошем попутчике.
Прошло месяцев десять, раскрываю как-то газету, а оттуда знакомое лицо
смотрит! Бородка в газете, конечно, не рыжеватой, а черной получилась, но
своего ученого сразу признал! Там же и его статья напечатана. Вот так номер!
Удалось ведь ему найти льды на экваторе! Значит, правильную песенку пел:
"Кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет!"
Пожар на маяке
С первым плаванием вокруг берегов Европы в моей памяти неразрывно
связано одно забавное, но, по совести говоря, не совсем лестное для меня
происшествие. Даже теперь, спустя несколько лет, не очень приятно вспоминать
о нем, и я долго размышлял, нужно ли вообще рассказывать об этом случае. Но
"истина дороже всего", как утверждал некий философ. Надеюсь, вы не потеряете
уважения к Захару Загадкину, узнав об ошибках и промахах его молодости.
Это случилось в одном из южно-европейских морей. Был поздний час,
ночная темнота со всех сторон окутывала судно, а в камбузе на шахматной
доске еще шли ожесточенные боевые действия между мной и коком. Пешки мои
наступали сомкнутым строем и вот-вот должны были объявить мат королю
противника, когда, взглянув в открытый иллюминатор, я увидел над морем
огненное зарево. Оно полыхало у горизонта, то затихая, то снова разгораясь и
ярко освещая густые клубы черного дыма.
— Пожар! — воскликнул я, показывая на зарево.
— Ах, какое несчастье! — заохал кок, подбежав к иллюминатору. — Это
же пылает маяк! Пожар на маяке, что может быть хуже... Да еще на каком! На
самом замечательном из всех маяков!
— Может быть, огонь удастся затушить? Пламя как будто стихает...
— Сомневаюсь, — произнес кок.
И, словно подтверждая его слова, зарево вспыхнуло с новой силой...
Трудно было оторвать глаза от тревожного, но красивого зрелища.
— А тебе известно, Захар, почему этот маяк самый замечательный?
— Нет, — признался я. — Не известно.
— По многим причинам, юнга. Во-первых, его сигнальные огни указывают
путь мореплавателям уже несколько тысячелетий. Во-вторых, он не только
помогает определить местонахождение судна, но и оповещает моряков о
состоянии погоды, о направлении ветра. В-третьих, на нем нет маячных
смотрителей: никто не следит за его световым устройством, не проверяет
исправность его механизмов. Наконец, в-четвертых, и это самое существенное,
человек даже никогда не был внутри этого маяка!..
Пришлось призадуматься.., Конечно, есть маяки-автоматы, на которых с
заходом солнца прожекторы вспыхивают как бы сами собой и горят всю ночь,
пока их не выключит заря нового дня. Конечно, если требуется, то механизмы
могут вращать прожектор, и тогда его свет становится мигающим. Но чтобы
существовал маяк, исправно действующий несколько тысяч лет, да к тому же без
присмотра человека? Нет, это невозможно, это вранье!
И я вежливо высказал коку свои сомнения.
— Клянусь, юнга, что все сказанное — чистейшая правда. Многое кажется
нам чудесным, но это вовсе не значит, что оно не существует...
— И такой чудо-маяк сгорит в пламени пожара!.. Это будет тяжелой
потерей для мореплавателей...
— Не беспокойся, Захар, дотла не сгорит. А так как помешать огню не в
наших силах, давай спокойно сражаться дальше. Ты, кажется, угрожаешь моему
королю?
Но о каком спокойствии можно говорить, когда в море происходит такая
катастрофа!
Мысли мои были у пожара, что-то я недоглядел на доске, оставил пешки
незащищенными, и король кока безнаказанно пожрал их одну за другой.
— Спокойной ночи, Захар, — сказал кок. — Отправляйся на койку,
безмятежно спи и не думай ни о проигрыше, ни о пожаре. Я не смог последовать
этому бесспорно разумному совету, пошел на палубу и тревожно смотрел на не
затихавшее буйство пламени.
— Отчего бодрствуешь, Загадкин? — окликнул меня капитан, в ту ночь
дежуривший на мостике. — Тебе давно пора спать.
--- Пожар на маяке... Какое страшное несчастье! — Я показал на зарево,
по-прежнему то угасавшее, то снова вспыхивавшее.
— Пожар? Да это же...
И капитан рассказал мне о самом замечательном из всех маяков.
Представьте, кок, оказывается, не врал! Было верно и его во-первых, и
во-вторых, и в-третьих, и в-четвертых. А маяк действительно не сгорел в
огне, мореплаватели и поныне наблюдают его световые сигналы. Здорово оплошал
в ту бессонную ночь юнга Загадкин, и вам теперь понятно, почему я долго
размышлял, прежде чем поделиться воспоминанием о пожаре на маяке.
Как ты сварили обед без огня
Наше судно бросило якорь в скалистой бухте, на берегу которой стоял
столичный портовый город. В тот день я был свободен от дежурства и охотно
принял предложение моего друга, корабельного кока, повидать местные
достопримечательности. Он накануне ошпарил руку, и врач запретил ему
работать.
Было начало августа, но город находился вблизи Полярного круга,
термометр показывал всего 8 градусов тепла, и на тельняшку пришлось надеть
шерстяную фуфайку.
Сборы были недолги. Кок сунул в чемоданчик два котелка, прихватил на
кухне немного сушеного картофеля и банку мясных консервов для супа, мешочек
с манной крупой для каши, и мы вышли на припортовую площадь. У самой
остановки автобуса была фруктовая лавчонка. В ней продавали чернику,
морошку, бруснику, апельсины и бананы. Продавец сказал, что все эти ягоды и
фрукты растут в окрестностях города.
Слова продавца прозвучали странно: апельсины и бананы, как известно,
фрукты южные и расти вблизи Полярного круга им словно бы не положено. Однако
разобраться в этой странности я не успел — показался автобус, который
должен был доставить нас к одной из местных достопримечательностей. Мы
купили апельсины и сели в машину.
Спустя короткое время мы были у цели поездки и, выйдя из автобуса,
увидели много интересного. Незаметно пробежало несколько часов. Внезапно
желудки напомнили нам, что наступила пора чем-нибудь их наполнить. Надо было
достать продукты, заняться приготовлением обеда. Я изрядно проголодался и
мысленно уже чувствовал вкус пищи во рту, как вдруг кок спросил:
— А спички ты взял, Захар?
Пальцы мои быстро ощупали карманы. Увы, спичек не было... — Представь
себе, и у меня ни спичек, ни зажигалки, — произнес кок. — Напрасно я
бросил курить...
Беда, как всегда, является неожиданно. Будь при мне увеличительное
стекло или хотя бы осколок кремня, я бы сумел добыть огонь. А тут, как на
грех, ничего...
— Положение безвыходное, — грустно заявил я. — Придется потерпеть до
возвращения на корабль.
— Нет безвыходных положений, юнга, — возразил кок. — Я придумал, как
сварить суп и кашу без огня. К сожалению, у меня,рука на перевязи. Поэтому
слушай, Захар, мою команду.
Кок начал командовать, а я тут же выполнял его приказания.
Через двадцать минут суп и каша были готовы. Мы насытились до отвала, а
на сладкое съели апельсины.
Не скажете ли вы, где и как мы варили суп и кашу без огня, что мы
осматривали и как называется порт, в котором стояло наше судно?
Дальневосточные истопники
После знакомства с молодым ученым, который льды на экваторе нашел, я
еще больше стал уважать ученых, ни за что не упущу случая побеседовать с
ними. Потолкуешь о том о сем, глаза на многое откроются, а если повезет, то
узнаешь совсем необычные новости.
Именно такие новости дошли до меня во время одного осеннего плавания по
морям нашего Дальнего Востока. Побережья этих морей замечательные --
красивые, интересные, богатые, — но, что греха таить, довольно прохладные.
Тамошним жителям сетовать на жаркую погоду не приходится...
Вообразите поэтому мое удивление, когда, скалывая первый ледок с
палубы, слышу такой разговор двух пассажиров:
— Ну, соседушка, едем, значит, в Москву на совещание.
Дело к зиме идет, декабрь — не лето, думаю немного отдохнуть в столице
от нашей жары. Раскаленная почва, признаться, изрядно надоела...
— А я, наоборот, собираюсь в Москве от наших морозов отдыхать.
Декабрь, конечно, не лето, это вы правильно подметили, но все же в Москве
теплее будет, чем в наших местах. Хотя мы по соседству живем и работой
сходной заняты, а стужа мне здорово прискучила...
"Странные соседи: одному жара надоела, другому стужа прискучила! Не
иначе, тут какая-то географическая заковырка имеется!.." Взяло меня
любопытство. Кончил лед окалывать, узнаю от помощника капитана, что оба
пассажира — научные работники.
Вечерком стучу к ним в каюту, представляюсь, прошу уделить несколько
минут для беседы. И вот ведь удача: оказывается, они кое-что слышали о
Захаре Загадкине, говорят, что рады ответить на мои вопросы.
— Разрешите спросить, из какой местности едете? — обращаюсь к тому,
кто на жару жаловался.
Второй, которому стужа прискучила, занимал меня меньше. Холода на нашем
дальневосточном побережье вещь обыкновенная. А вот жарких местностей словно
не должно быть. "Не те широты", как говаривал учитель географии в моей
школе, когда, стоя у карты, какой-нибудь неудачник искал Сахару или Каракумы
за Полярным кругом.
— Из очень горячей, товарищ Загадкпн. Почти что из пекла...
"Ой, преувеличиваешь, товарищ научный работник!" Невольно вспомнился
мне приморский городок, где мы обоих пассажиров на борт взяли. С неба снег
сыплется, на воде ледяные иголки в белую кашу смерзаются... Да и прибыл он
из своего "пекла" в ватных штанах и телогрейке!
— И эта горячая местность на нашем Дальнем Востоке?
— Так точно, товарищ Загадкин. Могу заверить, я там свыше года
работаю, инженерные изыскания веду Сами посудите, почва под ногами до ста
градусов нагрета! Накалена так, что на одном месте долго не простоишь --
подошвы затлеют! Родники из-под земли бьют до того горячие, что над ними пар
клубится. Речонки текут, так в них не вода, а крутой кипяток! Не вздумайте
купаться — за секунду ошпаритесь, вся кожа пузырями покроется. Хорошо, что
неподалеку холодная река есть, в нее эти кипятковые речонки впадают, и снега
лежат, а то бы вовсе пропали от жары. Конечно, у теплой воды свои удобства.
Кругом снежные сугробы, термометр тридцать градусов ниже нуля показывает, а
мы лезем в воду там, где кипяток малость поостыл. Чем не баня? И белье
стирать удобно — теплая вода всегда под рукой.
— Какими же изысканиями вы заняты? — Мне уже ясно, из какой местности
он едет, однако не понимаю, что там инженерам делать: пекло это без их
помощи устроено...
— Электростанцию будем строить...
— На горячей воде?
— Нет, горячей воды не хватит: кипятковые речонки и родники мало
энергии дадут. Строим станцию хотя паровую, но необычную — ее котельная под
землей расположена.
— И глубоко?
— Точно сказать не могу. Глубина, на которой вода станет закипать, для
нас безразлична. Километром ниже или выше — но имеет значения... Главное,
чтобы пар бесперебойно наверх поступал. К тому же сооружать котельную мы не
собираемся — готовую нашли! Отличная котельная, с полным оборудованием!
— Вот это повезло! Но где же вы истопников найдете? Глубоко под землей
у котлов стоять, огонь поддерживать — тяжелая работенка! Вряд ли отыщете до
нее охотников...
— А мы и искать не будем. Истопники есть, да такие, что за их работу
беспокоиться не приходится. Им котельную и поручим, еще одну нагрузку
дадим,-- пока они только кипятковыми речками ведают и родниками горячими.
Надеюсь, сообразили, о ком или, точнее, о чем я говорю?
Конечно, сообразил! Юнге Загадкину да не сообразить! Но если научный
работник шутит, почему и мне не пошутить? Моряки шутку любят...
Сделал я непонятливое лицо, спрашиваю, будто ни о чем не догадываясь:
— А как ведут себя истопники ваши? Не жалуетесь на их работу?
— Истопники безотказные — круглые сутки из года в год работают, ни
выходных дней, ни смены не просят, да и в зарплате не нуждаются. Правда,
постоянный присмотр за ними требуется: как бы не набедокурили.
Безобразничать, они иногда любят, но это, пожалуй, простить можно: работенки
тяжелой много, надо ж истопникам душу отвести... Но к ним хорошие смотрители
приставлены. Вот мой сосед как раз таким смотрителем работает...
Тот, который на стужу жаловался, поддакивает:
— Верно, бывает балуют истопники. Обычно-то они спокойны, молча трубки
свои покуривают — это излюбленное их занятие, — но порой найдет на них,
расшумятся, пепел из тру- бок начнут вытряхивать, камнями кидаться, нередко
на людей горячим тестом плескать. Теста этого у них в избытке. Как
разойдутся, целыми потоками его выливают. Но мы привыкли за истопниками
смотреть, характеры их узнали. За несколько дней наперед угадываем, когда
они баловать начнут — куда камни будут швырять, куда тесто выплескивать.
Тогда мы окрестный народ предупреждаем, чтобы поостерегся, пока истопники не
уймутся. На их горячем тесте мы даже кататься научились. Течет оно быстро, а
мы вскакиваем на него, проезжаем несколько километров, пробуем тесто...
— Это что ж, развлечение у вас такое?
— Не совсем развлечение, а катаемся. Доведется быть в наших краях --
милости просим в гости. Все покажем — и истопников, и кипятковые речки, и
на горячем тесте кататься обучим...
Поблагодарил я научных работников за приглашение, беседой с ними весьма
доволен остался. Они обо мне слышали, знали, что юнга Загадкин из-за своего
любопытства не раз впросак попадал, п решили подшутить надо мной. Но я их
замысел разгадал, не поддался! А вот что под землей готовую котельную для
электростанции нашли, что на горячем тесте кататься можно и время буйства
истопников за несколько дней угадывать, известно мне не было.
Это и есть те необычные новости, о которых в начале рассказа
упомянул...
Гудок над бухтой
Было на редкость чудесное утро, когда мы входили в эту далекую бухту у
одного из чужеземных островов в Тихом океане. На берегу бухты среди яркой
зелени садов лежал красивый портовый городок. Я с любопытством оглядывал
озаренные солнцем опрятные каменные и деревянные дома, чистенькие улицы,
бульвар, тянувшийся вдоль набережной.
У бетонной пристани стояли под погрузкой торговые шхуны, поодаль
покачивались на воде рыбацкие парусники. Небольшой пляж возле городка был
полон детворы. Ребятишки бежали навстречу приливной волне, бросались на ее
гребень, и волна несла их обратно к пляжу.
Едва мы пришвартовались и капитан, сойдя на берег, скрылся в
пристанском здании, увенчанном вышкой с флюгерами, как над бухтой зазвучал
пронзительный, резкий гудок.
Советские корабли — не частые гости в этой далекой бухте. Я подумал,
что гудок приветствует появление нашего судна, и с гордостью посмотрел на
родной флаг, реявший на корме. Однако голос гудка мне не понравился: в нем
было что-то тревожное, раздражающее. Не походил гудок и на сигнал о начале
пли окончании работы — он длился и длился, будто его забыли остановить.
Прошло немного времени. Капитан снова показался на пристани и торопливо
шагал к нашему судну. Назойливы гудок не прерывался. В ушах неприятно
звенело, на сердце делалось все томительней. Какие новости несет капитан?
Утро было по-прежнему чудесное. На синем небе ни облачка, бескрайный
океан, видневшийся за входом в бухту, лениво посылал к берегу мелкие волны.
Капитан поднялся на судно и тотчас приказал сниматься с якорей. Лицо
его, всегда невозмутимо-спокойное, было явно озабоченным.
Спустя несколько минут мы уже двигались к открытому океану. Вскоре
последовали нашему примеру и торговые шхуны.
— Что случилось? — спрашиваю у вахтенных. — Ведь мы должны были груз
принять?
Вахтенные недоумевают. А что-то случилось наверняка, потому что у нас
аврал объявили, всех наверх вызвали. Наперегонки задраиваем люки, очищаем от
лишнего палубу, что оставить нужно, крепим канатами к железным кольцам.
Похоже, готовимся к шторму, но откуда ему взяться, если небо чистое, ветра
нет, океан обычные приливные волны шлет? Да и шторм лучше переждать в
гавани, чем в разъяренной воде против него бороться...
Урывками поглядываю на удаляющийся берег и вижу, что весь городок
словно смятением охвачен. По улицам бегут люди, детей за руки тащат. Из
домов выносят узлы и чемоданы, у пристанских складов товары на автомашины
грузят. Мы тем временем из бухты выходим, вот-вот будем в океане.
Внезапно вокруг нас возникает необыкновенная тишина, такая глубокая,
словно все звуки по команде умерли. Даже шум прибоя исчез. И в этом странном
молчании начинается немыслимое: вода бухту покидает! Совсем недавно волна за
волной накатывалась на берег, теперь будто отлив наступил. Нет, не отлив:
час неурочный, потом уходит вода очень стремительно. Рыбацкие парусники, что
на волнах покачивались, уже на гальке лежат, перед бетонной пристанью тоже
сухо; пристань как стена над обнаженным дном возвышается...
Минут за двадцать вода на добрые полкилометра от берега отхлынула!
Правильно поступил капитан, иначе на суше очутилось бы наше судно.
А необыкновенные события продолжаются: не только из бухты — со всего
побережья вода отбегает. Наблюдаю за ее бегством, но на душе неспокойно: уж
не разверзлась ли в недрах огромная пропасть и теперь в нее тихоокеанская
вода ринулась? Мы быстрым ходом идем, однако отошли от берега недалеко. Что,
если застрянем на высохшем дне?
Обернулся в сторону океана. Оттуда не волна-- зеленая водяная гора с
могучим ревом движется! Во многих штормах бывал, испытывал на море всяческие
передряги, но такой волны не встречалось. Сразу мы в глубокую водяную
ложбину попали. Скрывать не буду, юнга Загадкпн в кубрик удрал: и сам
испугался, и приказание было, чтобы ненужных людей па палубе не осталось.
Вознесло наш корабль на гребень гигантского вала, затем как в яму
бросило. Конечно, я из кубрика этого не видел, но своими боками здорово
ощутил: меня наподобие футбольного мяча от перегородки к перегородке
швыряло. Едва это прекратилось, осторожно выглянул на палубу. Оказывается,
рановато вылез — первая водяная гора за корму ушла и к берегу мчится, из
океана на нас вторая наступает, втягивает в новую ложбину. С гигантскими
валами шутки плохи, и юнга Загадкин опять в кубрик на футбольную тренировку
поспешил. Там и третий вал переждал.
После третьего вала угомонился океан. Были волны тоже серьезные, но не
такие страшные. А небо по-прежнему, точно на смех, чистое. От опасного
происшествия в ясную погоду мы еще дешево отделались: смыло шлюпку с палубы,
бортовые поручни снесло, в капитанской рубке стекла вышибло.
Поворачиваем обратно к берегу. Бухта, как ни в чем не бывало, водой
заполнена. Пришвартовались на прежнем месте, у бетонной пристани, да нашего
груза в помине нет. И справляться о нем напрасно: пристанские склады настежь
распахнуты, галькой и песком забиты. Больших бед натворили в городке
океанские валы! Вместо каменных домов — коробки без окон, без крыш, без
дверей. Деревянные дома вовсе разрушены, всюду беспорядочные груды досок
валяются. Бульвар у набережной занесен жидкой грязью, деревья без листвы
стоят, у некоторых стволы поломаны. На улицах спасательные отряды
работают...
К счастью, гудок заблаговременно дали, оповестили население городка, а
то жертв было бы много. Пронзительный, неприятный гудок, но пользу принес.
Этот гудок особенно меня заинтересовал. Океан огромный, родились волны в
пустынной местности, за тысячи километров от той островной бухты, напали не
па все океанские берега, лишь на немногие... Как же узнали, по какому
направлению будут двигаться водяные валы и, главное, к какому часу явятся?
Замечательно действуют ученые: за три часа предупредили портовый
городок, что именно к нему разрушительные волны мчатся!
Я решаю судьбу моря
Плавать по нему еще не приходилось, даже на берегах его не был, но
судьбой этого моря озабочен давно.
Большое, хорошее, нужное море. И очень рыбное к тому же, по всему
земному шару славятся некоторые породы его рыб. Да вот беда: с каждым годом
усыхает оно. Посмотришь на его старую и новую карты — оторопь берет. Иные
заливы начисто пересохли, иные от моря песчаная коса отрезала, и им тоже
недолго жить осталось. Недавние мели островами сделались, на одной такой
мели люди поселились, дома построили. Острова, что недалеко от берега были,
превратились в полуострова — ушла вода из проливов, которые их от материка
отделяли. Прямо на глазах гибнет море! Что за напасть приключилась с ним?
Говорят, что климат заметно потеплел в тех местах, откуда текут в это море
крупные реки. Зимы там укоротились, меньше снегов выпадает, значит, по
веснам и талой воды меньше. Кое-кто винит и наших предков, которые по
берегам этих рек и их притоков леса повырубали, а потому реки обмелели,
маловодной стали. Кое-кто добавляет, что на тех реках много плотин
сооружено, забирают люди речные воды для своих надобностей: для полива
полей, для заводов и фабрик. Так ли, не так, судить не мне, А морю плохо,
вода в нем все уменьшается. Приуныл я, жаль моря, как бы совсем не
исчезло... Каждый раз, как взгляну на карту — не увидеть его нельзя, по
размерам оно мало уступит Балтийскому или Черному, — обидно за него
делается, но чем Помочь морю, не знаю. А ведь оно не чье-нибудь, почти все
— наше, советское, берега четырех братских советских республик омывает.
К счастью, встретился сведущий человек, немного утешил меня: "Не горюй,
юнга, не один ты обеспокоен судьбой моря. Многие ученые и инженеры
встревожились и думают о его будущем". Дал мне сведущий человек книжки, где
о способах спасения моря говорится.
Прочитал я эти книжки. Разное советуют. Одни предлагают прокопать
длинный канал, пустить по нему воду из соседнего моря: она, мол, должна
"самотеком пойти, потому что то море выше лежит. Другие считают, что надо
большие южные реки плотинами перегородить, отвести их течение от своих морей
и тоже по длинным каналам перегнать в это усыхающее море. Третьи хотят так
поступить с северными реками, четвертые — с северо-восточными, пятые — с
большой восточной рекой.
Каждый ученый или инженер на своем настаивает, но в одном все сходятся:
дело важное, требуется широко его обсудить. Раз так, решил и я в обсуждении
участвовать. Перечел повнимательней книжки, нашел предложение, которое мне
особенно понравилось. Почему? Да потому, что если его примут и в верховьях
трех рек поставят плотины, то и длинные каналы не надо будет копать. А
добавочную воду по дороге к морю можно работать заставить: пусть на всех
попутных гидроэлектрических станциях лопасти турбин повращает. Ее от этого
не убудет, а народу польза.
Изложил на бумаге свое мнение, чертежик нарисовал и тут же отправил
кому следует. Не скрою, лестно мне, что и юнга Загадкин не лыком шит, решает
судьбу моря. Теперь жду, как поступят ученые и инженеры, чтобы сохранить это
море: по-моему или по-иному?
Словно бы правильное предложение послал, а нет-нет и усомнюсь: не
ошибся ли? Может быть, успокоите мои сомнения?
Море, в котором нельзя утонуть
Я много слышал, кое-что читал об этом необыкновенном море, и все же
как-то не верилось ни слышанному, ни читанному: разве может быть море, в
котором нельзя утонуть?.. Да при желании, а подчас вопреки желанию утонуть
можно в любой речушке, в любом пруду, не говоря уж об озере или море! И вот
случилось так, что мне удалось попасть к берегам этого удивительного моря.
Мы стояли в одном из средиземноморских портов, ожидая иностранное
судно, чтобы передать ему часть груза из наших трюмов. Иностранец опаздывал
на трое суток, и кто-то из команды предложил совершить экскурсию к берегам
моря, о котором идет речь: оно находилось недалеко от места нашей
вынужденной стоянки. Желающих повидать море нашлось много, но поехало лишь
четырнадцать человек, ровно столько, сколько мог вместить нанятый нами
автобус. В число счастливцев попал и я. Вечером мы сели в машину, а к
рассвету были у цели экскурсии. До чего же унылыми и безрадостными оказались
берега моря! Мы увидели песчаную низину, покрытую невысокими холмами.
Кое-где росла чахлая трава, клонился на ветру сухой тростник. Отражая луч
солнца, сверкали пятна соли, то большие, как озерки, то мелкие, точно
россыпь битых стекляшек. В отдалении темнели красно-коричневые горы с голыми
морщинистыми склонами.
Голубоватая морская вода блестела наподобие зеркала, казалась
совершенно неподвижной и словно бы ничем не отличалась от воды любого
другого моря. При взгляде на ее спокойную гладь мне внезапно пришла дерзкая
мысль — рискнуть собственной жизнью ради торжества науки и попытаться
утонуть там, где, по заверениям всех путешественников, это было невозможно.
Мне представилось, как в научных книгах и школьных учебниках будут писать,
что единственным человеком, которому удалось утонуть в этом море, был юнга
Захар Загадкин. И мечта о великой славе вскружила мне голову.
Притворившись сильно утомленным от ночной поездки в автобусе, я заявил
товарищам, что намерен немного отдохнуть и полежу в тени одного из
прибрежных холмов. Встревоженные товарищи тут же захотели оставить со мной
нашего доктора, и пришлось потратить немало слов, чтобы отговорить их от
такого намерения. Подождав, пока спутники скрылись за холмом, а их голоса
постепенно смолкли, я начал приводить свой замысел в исполнение.
Не спеша разделся, аккуратно сложил одежду, перевязал ее ремнем, а
затем сел писать записку, в которой объяснял свой поступок. "Захар Загадкин
погиб во имя науки", — заканчивалась записка.
Когда все было готово, а поверх свертка с одеждой укреплена форменная
фуражка, я с разбегу кинулся в море. Оказавшись на достаточной глубине, лег
на спину и неожиданно почувствовал себя почти невесомым: море так хорошо
поддерживало меня, что я забеспокоился — утонуть будет, пожалуй,
действительно не просто...
Я попробовал поплавать и с удивлением убедился, что, несмотря на силу,
с какой поддерживала тело странная, хочется сказать — густая вода, плавать
было очень трудно. Каждое движение требовало усилий, будто руки и ноги
ударяли не по жидкости, а по чему-то твердому, напоминающему доску. А резкий
шлепок даже вызывал боль.
Бросив прощальный взгляд на берега, мысленно пожав руку товарищам, я
окунулся в голубую глубину с намерением больше не возвращаться из нее.
Однако не тут-то было: какая-то неведомая сила мгновенно вытолкнула меня из
воды, как пробку! Первая попытка окончилась неудачей. Но разве юнга
отступает перед трудностями? Я сделал вторую попытку утонуть, потом третью,
четвертую, пятую... Увы, неудача следовала за неудачей. Море продолжало
выбрасывать меня: подвиг Захара Загадкина был ему не нужен! Борьба с густой,
вязкой водой изрядно утомила меня, я запыхался и тяжело дышал. Не оставалось
ничего иного, как смириться перед природой, признать себя побежденным и
выйти на берег...
Так я и поступил. Но как жестоко меня наказало море за попытку
опровергнуть утверждения науки! В глазах отчаянно жгло, в носу и ушах тоже.
Все тело, от подошв до макушки, покрылось липким, жирным на ощупь налетом.
Во рту была нестерпимая горечь. Жжение все усиливалось, и я не знал, что
предпринять. К счастью, поблизости текла река, впадающая в море. Я бросился
в ее мутные струи, долго смывал с себя противный налет, но смыть полностью
не смог.
В каком жалком виде застали меня товарищи! Красные, воспаленные глаза,
слипшиеся комками волосы...
Так печально окончились мои попытки утонуть в море, в котором нельзя
утонуть.
Пресная или соленая?
Были у нас на корабле два приятеля-земляка. До флотской службы они друг
друга не знали, хотя жили почти по соседству: один на юго-западном берегу
озера, второй — на северо-восточном.
Как примутся они говорить о родных местах, хочешь не хочешь, а
заслушаешься. То помянут, другое, третье, и все с любовью! Поверить им --
нет в нашей стране уголка лучше, чем озерные берега, откуда земляки на флот
явились. Я тех берегов не видел, может быть, они не так замечательны, как
оба приятеля их описывали, но дело понятное: каждому дороги места, где
протекли его детские и юношеские годы.
Особенно хвалили земляки свое озеро. И большое оно, и разной рыбой и
плавающей дичью богато, и вода... Вот из-за его воды как-то разгорелся у них
спор, да такой яростный, что едва до ссоры не дошло. А ведь дружили так,
что, казалось, водой не разольешь.
Начался спор с пустяка. Вспоминали они, как на диких уток с лодок
охотились. Один и скажи:
— Вода в нашем озере хороша. Черпнешь ее ведерком, пей в свое
удовольствие! правда, желтоватая, но вкусная, почти сладкая...
— Ну, насчет сладости ты напрасно, — возражает второй. — Какая у нее
сладость? В рот не возьмешь: горька, словно морская... И вовсе она не
желтоватая, а бирюзовая.
Слово за слово, доспорились до хрипоты, а столковаться не могут. Каждый
на своем стоит: один утверждает — желтоватая, второй --• бирюзовая,
один доказывает — пресная, второй — соленая!
Покраснели оба, надулись, как индюки. Я уж думал, навсегда расстроится
у них дружба, да вовремя на помощь им пришел: сообразил, возле какого озера
они жили. А того озера мне вовек не забыть — в пятом классе из-за него на
уроке опозорился! Потому и о его воде тоже зарубка в памяти осталась.
Объяснил землякам, в чем дело, они тут же помирились. - Видишь, я был прав!
— говорит один.
— Вижу, я был прав! — отвечает другой.
Странное плавание
Это плавание началось по-обычному, и ничто не предвещало, что оно
окажется таким странным. Мы покинули Архангельский порт и вскоре были в
холодных полярных водах. Стояла летняя пора, и солнце почти не спускалось за
горизонт. Нередко мы видели тюленей и моржей, а на берегу пустынного
островка я даже заметил семью белых медведей. В трюме мы везли новенькие
токарные станки. Их надо было сдать в одном из северных морских портов, а
оттуда взять пиленый лес.
Плавание длилось сравнительно долго. Но вот однажды мы подошли к губе
— устью широкой реки. Где-то поблизости должен был находиться порт. Я ждал,
что с минуты на минуту покажутся его причалы, но время бежало, а они все не
появлялись. Тогда-то случилась первая странность. Порта на побережье не
было, а капитан не задумываясь повел корабль вверх по течению реки.
День следовал за днем, берега реки сближались, а мы продолжали уходить
от моря. Вода за бортом из соленой стала пресной, изменила свой зеленоватый
морской цвет на светло-желтый речной. Вдоль берегов теснились горы, росли
сосны, лиственницы, ели, а порта все не было.
Изумление мое не имело границ. Да и кто бы на моем месте не изумился:
большой океанский корабль плыл в глубь материка!
Наконец мы добрались до порта. Он оказался почти в семистах километрах
от устья реки!
Мы выгрузили станки, взяли пиленый лес и отправились в дальнейшее
плавание. Снова за кормой остались воды многих морей, в попутной чужеземной
гавани мы сдали древесину, а затем, выйдя на океанский простор, подошли к
самому экватору. Там в одном из портов следовало забрать натуральный каучук.
Мы находились совсем в другой части света, но надо ж было так
случиться, что и на этот раз нужного порта не оказалось на берегу океана! И
опять капитан повел судно вверх по течению очень широкой реки. Вдоль се
берегов тоже зеленели леса, но уже не хвойные, а тропические: в них росли
пальмы, фикусы, лавры, мимозы...
После нескольких дней плавания мы увидели порт, где нас ждал каучук.
Этот морской порт отстоял от моря более чем на полторы тысячи
километров! Так наш океанский корабль второй раз заплыл далеко в глубь
материка.
Вы думаете, кончились странности плавания, о котором я рассказываю?
Нет. Погрузив каучук, мы спустились той же рекой до ее устья, затем
пересекли два океана и еще несколько морей.
Мы подошли к суше, но и тут нужного нам порта не оказалось на
побережье. И в третий раз капитан повел судно вверх по реке. Мы поднялись
против ее течения до морского порта, который находился почти в девятистах
километрах от моря! Там мы сдали каучук, погрузили в трюм рис, хлопок и
наконец повернули к родным берегам.
Путешествующая деревня
Корабль, на котором я плаваю, перевозит не только грузы, но нередко и
пассажиров. Года четыре назад, во время рейса вдоль побережья Индостана, нам
довелось перевезти из Бомбея в Карачи группу туристов-афганцев. После
кратковременного путешествия по Индии они возвращались через Пакистан к себе
на родину.
С одним туристом, молодым учителем из небольшой афганской деревни, я
успел познакомиться. Оба мы говорили по-английски, и мне удалось кое-что
узнать о его жизни. Он был беден и, конечно, никогда не мог бы мечтать о
туристской поездке в Индию, если б не счастливый случай. Он выиграл по
лотерейному билету немного денег и поехал посмотреть страну, которая его
очень интересовала.
Прощаясь со мной в Карачи, новый знакомый обещал написать письмо о том,
как он добрался до своей деревни. На письмо я ответил, и между нами
завязалась переписка. Как-то, перечитывая его письма — а у меня их
скопилось десятка полтора, — я обратил внимание, что на одних конвертах
наклеены афганские почтовые марки, на других — иранские,
Это смутило меня. Я хорошо знал, что молодой учитель живет по-прежнему
бедно, порой отказывая себе в самом необходимом, и на поездки в страну, хотя
бы и соседнюю, средств у него нет. В очередном письме я задал вопрос, как он
ухитряется путешествовать без денег.
"Путешествовал вовсе не я, — вскоре ответил учитель, --
путешествовала... деревня, в которой я живу. Случилось так, что школьный
домик, где я обучаю детей и квартирую сам, а также хижины всех моих
односельчан и даже их поля, оставаясь на месте, совершили путешествие из
Афганистана
в Иран, а потом вернулись обратно. Поэтому часть писем было удобнее
сдавать не афганской, а иранской почте".
Вот так история! Путешествующая школа, путешествующие хижины и поля,
путешествующая деревня...
Я не верил собственным глазам, когда читал эти строки. Может быть, не
так понял написанное по-английски? Обратился со своими сомнениями к
капитану, но тот подтвердил, что перевод верен. Так я узнал, что есть на
земле деревни, которые, оставаясь на месте, в то же время путешествуют
вместе, со всеми жителями из одной страны в другую!
Дон Иванович
Как-то после ужина собрались в кубрике корабельные знатоки географии,
стали друг друга разными вопросами удивлять.
— Кому известно, товарищи, куда Волга впадает? — спросил кок. Все
засмеялись, какой легкий вопрос задан, хором отвечают: "В Каспийское море!"
Правда, один начал доказывать, что по Волго-Донскому каналу толика волжской
воды Азовскому морю перепадает, но этого знатока тут же уличили в
невежестве. По каналу не волжская вода Азовскому морю перепадает, а донская
— Каспийскому. Да и очень мало этой воды, упоминать о ней не стоит.
— А по-твоему, Захар, куда Волга течет? — спрашивает кок.
— В Мексиканский залив, — отвечаю.
Знатоки опять засмеялись, но кок этот глупый смех немедленно оборвал:
— Зря смеетесь, товарищи, юнга правильно говорит. Есть и такая Волга,
что в знаменитую американскую реку Миссисипи впадает. По Миссисипи воды той
Волги в Мексиканский залив текут.
Надо вам сказать, что реками я с малолетства интересуюсь, хотя и не так
сильно, как морями. Сколько рек по имени знаю, даже перечислить трудно! Три
арифметические тетрадки названиями рек заполнил. Решил я окончательно
посрамить знатоков, обращаюсь к ним с такими словами:
— Разрешите узнать, а куда Дон впадает? — В Азовское море! — кричат
в один голос.
— А еще куда?
Замялись корабельные знатоки, никто не может ответить. Помолчали,
просят меня открыть им донской секрет. Ладно, думаю, сейчас я вам научный
доклад сделаю. И начинаю примерно так:
— Река Дон — хитрая река, течет в разные моря, кому как нравится.
Французы заявляют, что вода Дона в Бискайский залив попадает, индусы
говорят, что она Бенгальскому заливу достается, канадцы--озеру Онтарио.
Шотландцы уверяют, что Дон несет свою воду в Северное море, их соседи
англичане не возражают, но расходятся во мнении насчет устья Дона. Шотландцы
считают, что оно вблизи города Абердина находится, а англичане не согласны:
нет, вблизи города Донкастера! А между обоими городами — добрых двести
пятьдесят километров!..
Откровенно признаюсь: не удалось мне закончить научный доклад. Прервали
его слушатели, загоготали наперебой, заухали на все голоса, рожи корчат, на
меня пальцами показывают. А я терпеливо жду, пока этот немыслимый шум
прекратится: "донской вопрос" мною хорошо изучен. Помню, еще в школе у доски
о Доне подробно рассказывал. Наш учитель, на что любил меня, и то замечание
сделал: "Ты, Загадкин, шутовство в классе не устраивай, отвечай, как в
учебнике написано!"
Когда знатокам надоело шуметь, они на меня накинулись:
— Не может быть, чтобы одна река в разные заливы, озера и моря
впадала! Запутался ты! Куда же, по-твоему, Дон течет?
— Я человек русский. Наш Дон к Азовскому морю бежит. Для меня он самый
главный, народ неспроста его по батюшке величает — Доном Ивановичем!
Опять шум поднялся. Знатоки географии кричат, что река отчества не
имеет,, хотят биться об заклад, что я им сказку сочиняю. А мне что: об
заклад так об заклад! Ударили мы по рукам, и тогда я спокойно объяснил,
почему Дон по батюшке величают, причем не Петровичем, Кузьмичом или
Данилычем, а именно Ивановичем. А напоследок дал знатокам адрес, по которому
они в справедливости остальных моих слов убедиться могли. Всей толпой пошли
по этому адресу и уверились в правоте юнги Загадкина.
А у меня выигранные на спор вещи остались: ножик перочинный, записная
книжка да та раковина-тридакна, о которой я упомянул, рассказывая о
незадачливых строителях островов.
Медная пластинка
Почти у всех ребят есть маленькое собрание чем-либо интересных или
памятных предметов. У одних — речные ракушки, чертов палец, обкатанная
морской водой галька, камешек с золотистыми крапинками, а то просто красивый
фантик-обертка от конфеты или шоколадки. У других — марки с изображением
космонавтов и космических кораблей, спичечные этикетки, открытки с видами
городов, иностранные или старинные русские монетки...
У меня тоже хранится всякая всячина. Среди этой всячины особенно дорога
мне тонкая медная пластинка с нацарапанными словами: "Спасибо, Захар!"
Особенно дорога, хотя с ней связано происшествие, не совсем для меня
понятное.
Несколько лет назад я гостил у бабушки в одном из степных районов нашей
страны.
Там работали отряды изыскателей полезных ископаемых, а трое молодых
геологов даже снимали комнату в бабушкином доме.
Я подружился с ними, по утрам кипятил для них чай, вечером приносил
парное молоко и допоздна, пока им не надоедало, занимал рассказами о своих
приключениях.
Мои новые друзья любили цветы, и я почти каждый день ставил на стол
свежие букеты.
Геологи вставали рано утром, брали с собой молотки, зубила, прочее
снаряжение и уходили в соседнюю холмистую степь с редкими рощицами и кое-где
разбросанными озерами. Приглашали с собой и меня, но мне больше нравилось
бродить по степи и собирать цветы.
Геологи называли своего старшего Капитаном.
Как-то вечером, рассматривая очередной букет, Капитан заметил: ,
- Занятные цветы ты притащил сегодня, странного, весьма странного
густо-синего оттенка... Я видел, твоя бабушка стирала, ну-ка, признайся,
помогал ей и заодно с бельем подсинил букет?.. Ты ведь выдумщик, Захар...
— Что вы, Капитан, — обиделся я. — Кто же подсинивает цветы? Я
нарвал их у дальних озер, в балке, где родничок бьет. Хотите еще принесу?
— В какой балке?. — переспросил Капитан.
— Я же сказал: у дальних озер, километров пятнадцать отсюда будет...
Пойдете к этим озерам, за березовой рощей сверните с дороги влево, а потом
низом по балке до самого родничка...
— И много там таких цветов?
— Порядочно. В балке и маки растут, но я их не трогал.
— А маки какие?
— Обыкновенные, разве что с сизоватым отливом... Тебе известно, как
называются цветы в букете?
— Нет, я ведь не ботаник, а географ-любитель...
— Жаль, одностороннее у тебя образование... Ну, да все равно, спасибо
за адрес, Захар. В воскресенье отправимся к родничку, проверим твои слова...
Может быть, пойдешь с нами?..
Но пойти не удалось: в воскресенье я должен был уезжать.
А недавно получил от Капитана письмо:
"Привет, Захар! Случайно услышал тебя по радио; рад, что ты жив и
здоров. Помнишь свои букеты? Они оказали нам добрую услугу, помогли отыскать
ценное рудное месторождение. Советую нас поздравить: за находку мне и моим
товарищам выдали премию. Твое усердие я не забыл и посылаю в подарок медную
пластинку; она выплавлена из руды, которую начали добывать в местах, где мы
работали и с тобой познакомились".
О моей тетке и ее карасях
Есть у меня тетка-старушка. Тетка как тетка, старушка как старушка. Не
стоило бы рассказывать о ней, не живи она одно время в местности очень уж
любопытной: поверите ли, на дне морском! Избушка у нее там стояла, с виду
неказистая, а внутри уютная, чистенькая.
Не подумайте, что тетка моя русалка или сирена морская. Ни русалок, ни
сирен, как известно, в природе нет, я первый могу в этом вас заверить.
Несколько лет жила тетка на дне моря и на судьбу не жаловалась, от теткиных
соседей по дну таких жалоб тоже никто не слышал. Да на что бы им жаловаться?
Правда, заливало их иногда, особенно по веснам, зато рыбы достаточно, а для
рыбной ловли у них сети были. Выращивали и подходящие к той местности
растения. Словом, жили неплохо. Многие до того привыкли ко дну морскому, что
порой забывали о необычном своем положении. Дети дошкольного возраста и не
знали о нем. Ну, я-то, конечно, хорошо знал — с малолетства интересуюсь
географическими странностями.
Помню, еще до поступления на флот как-то навестил старушку.
Обрадовалась она моему приезду, угостила замечательно вкусными карасями в
сметане.
— А караси откуда, тетушка? — спрашиваю, а в душе посмеиваюсь: карась
ведь рыба не морская...
— А у нас тут особый ставок есть, пруд — по-вашему, по-городскому.
Как раз позади моей избушки, в нем и разводим карасей. Мне же за ними
присматривать поручено.
Надолго запомнились теткины караси, так вкусны были.
Уехал я. Плаваю по всем морям-океанам, нет-нет и подумаю о тетке:
как-то живется старушке на дне морском?
Прошло года три. Подоспел очередной отпуск, поезд везет меня в родные
края. По пути решаю к тетке заглянуть. Широко разлилось ее море., ой как
широко! Волны по нему ходят, белые барашки накатываются на берега, чайки над
водой летают... А там, где теткина избушка стояла, корабль плывет,
покачивается на волнах.
Все же удалось разыскать тетку. Оказывается, переселилась старушка на
морской берег. Построили ей новый дом, хороший, со старым не сравнишь.
Встретился с теткой, рассказывает она, как переезжала со дна моря. Потом
вынимает из печи сковороду. Опять у тетки караси в сметане!
— А эти караси откуда?
— Оттуда же, Захарушка, из ставка. Когда переселялись со дна, карасей
с собой прихватили. Тут, за мыском, для них новый ставок вырыли. Я за ними
по-прежнему и присматриваю... Даже медаль за карасей получила...
Вот какая у меня тетка! Даром что старушка, а такие переезды совершает,
да еще медали зарабатывает. Жаль только, что теперь на берегу живет, — нет
у меня больше тетки на дне морском, не могу этим похвалиться...
Река, текущая туда и сюда
В тот раз, когда ездил к тетке, что медаль за разведение карасей
получила, на обратном пути навестил ее племянника, а моего двоюродного
братца и ровесника. Он жил со своей семьей неподалеку от теткиного моря, у
берега одной впадавшей туда речки.
Провел с братцем около педели. Целыми днями мы разные состязания
устраивали. В лес пойдем — соревнуемся, кто больше грибов или малины
соберет, в поле направимся — тоже спорим, кто бол...
