Аркадий и Борис Стругацкие. Малыш
страница №4
...евать, не возражалатоже. Когда она ушла, я предложил Вандерхузе сварить кофе,
но он отказался под каким-то смехотворным предлогом, -
наверное, он хотел, чтобы я поспал. Тогда я устроился возле
рации, просмотрел новые радиограммы, не обнаружил ничего
срочного и передал их Вандерхузе.
Некоторое время он молчал. Спать совсем не хотелось. Я
так и этак прикидывал, какими же должны быть воспитатели
пьера семенова. Человеческий детеныш, воспитанный волком,
бегает на четвереньках и рычит. Медвежий человек - тоже.
вообще воспитание полностью определяет модус вивенди любого
существа. То есть не то, чтобы полностью, но заметно
определяет. Почему, собственно, наш маугли остался
человеком прямостоящим? Это наводит на определенные
размышления. Он ходит на ногах, он активно пользуется
руками, это само по себе не есть что-то врожденное, это
воспитывается. Он может говорить. Конечно, он не понимает,
что он говорит, но видно, что та часть мозга, которая
ведает речью, задействована у него великолепно... И ведь он
запоминает все с одного раза! Странно, очень странно.
негуманоиды, о которых я знаю, были бы совершенно
неспособны так воспитывать человеческого детеныша.
прокормить его, приручить - могли бы. Исследовать в своих
странных лабораториях, похожих на гигантскую действующую
модель кишечника, - тоже могли бы. Но увидеть в нем
человека, идентифицировать в нем человека, сохранить в нем
человека - вряд ли. Неужели это все-таки гуманоиды? Ничего
не понимаю.
- Во всяком случае, - сказал вдруг Вандерхузе, - они
гуманны в самом широком смысле слова, какой только можно
придумать, раз они спасли жизнь нашему младенцу, и они
гениальны, ибо сумели воспитать его похожим на человека,
ничего, может быть, не зная о руках и ногах. Как ты
полагаешь, Стась?
Я неопределенно хмыкнул, и он замолчал.
В рубке было тихо. База нас не беспокоила, Комов тоже
на связь не выходил; на темном экране вспыхивали,
переливаясь, радужные полотнища сполохов, и в их прозрачном
свете был едва виден Комов, сидевший совершенно неподвижно,
а мальчика я так и не сумел разглядеть ни разу. Но дело у
них явно шло на лад, потому что большой бортовой
вычислитель время от времени принимался тихонько чавкать и
урчать, переваривая и организуя информацию, получаемую с
транслятора. Потом я задремал, и приснились мне, помнится,
какие-то хмурые небритые осьминоги в синих спортивных
костюмах и с зонтиками, они учили меня ходить, а мне было
так смешно, что я все время падал, вызывая их крайнее
неудовольствие. Проснулся я от мягкого и неприятного толчка
в сердце. Что-то произошло. Вандерхузе сидел, напряженно
пригнувшись к экрану, вцепившись руками в подлокотники.
- Стась! - окликнул он негромко.
- Да?
- Посмотри на экран.
Я без того уже смотрел на экран, но не видел пока
ничего особенного. Как и прежде, полыхали и переливались
небесные огни, Комов сидел в прежней позе, далекий айсберг
отсвечивал розовым и зеленым. Потом я увидел.
- Над горами? - шепотом спросил я.
- Да. Именно над горами.
- Что это такое?
- Не знаю.
- Давно?
- Не знаю. Я заметил эту штуку минуты две назад. Думал
- смерч...
Я сначала тоже подумал, что это смерч. Над бледной
иззубренной линией хребта, на фоне радужных полотнищ
поднималось что-то вроде длинного тонкого хлыста - черная
кривая, словно царапина на экране. Этот хлыст едва заметно
вибрировал, гнулся, иногда словно бы проседал и снова
распрямлялся, и заметно было, что он не гладкий, а как бы
суставчатый, похожий на ствол бамбука. Он торчал над
хребтом, до которого было по крайней мере километров
десять, словно кто-то высунул из-за вершин исполинское
удилище. Он придавал знакомому пейзажу на экране нереальный
вид декораций кукольного театра. Смотреть на это было
как-то противоестественно и жутко-смешно, как если бы над
вершинами появилась неправдоподобно-громадная физиономия. В
общем, это было что-то вне всяких масштабов, что-то
невозможное, вне всяких представлений о пропорциях.
- Они? - спросил я шепотом.
- Невозможно, чтобы это было естественное... -
проговорил Вандерхузе. - и невозможно, чтобы это было
искусственное.
Я и сам чувствовал то же самое.
- Надо сообщить Комову, - сказал я.
- Комов отключился, - ответил Вандерхузе. Он наводил
дальномер. - расстояние не меняется. Четырнадцать
километров. И эта штука страшно вибрирует, вся трясется.
амплитуда не меньше сотни метров... Совершенно невозможная
штука.
- Какая же у него высота? - пробормотал я.
- Около шестисот метров.
- Елки-палки, - сказал я.
Он вдруг вскочил и нажал сразу две клавиши: наружного
аварийного радиовызова "всем немедленно вернуться на борт"
и внутреннего сигнала "всем собраться в рубке". Потом он
повернулся ко мне и непривычно отрывистым голосом
скомандовал:
- Стась! Бегом на пост <УАС>. Приведи в готовность
носовую <ПМП>. Сиди и жди. Без команды - ничего.
Я выскочил в коридор. Из-за дверей кают слышались
приглушенные отрывистые звонки сигнала сбора. Навстречу мне
мчалась Майка, на ходу натягивая куртку. Она была в туфлях
на босу ногу.
- Что случилось? - сиплым со сна голосом спросила она
еще издали.
Я махнул рукой и по трапу ссыпался вниз, в пост
управления активными средствами. Меня слегка лихорадило, но
в общем я был спокоен. В известном смысле я был даже горд:
ситуация складывалась редкостная. Настолько редкостная, что
я был уверен: с момента первого старта этого корабля на
пост <уас> никто еще не заходил - разве что работники
космодромов для профилактического осмотра автоматики.
Я повалился в кресло, врубил круговой экран, отключил
автоматику <пмп> и сразу же заблокировал кормовую
установку, чтобы в суматохе не выпалить в надир. Затем я
взялся за верньеры ручной наводки, и изображение на экране
поползло через черное перекрестие перед моими глазами:
прополз клыкастый айсберг, проползла туманная масса над
болотами, прополз Комов - теперь он стоял, озаряемый
сполохами, спиной к нам и глядел в сторону гор... Еще
немного повыше. Вот он. Черный, дрожащий, нелепый,
совершенно невозможный. А рядом - второй, он покороче, но
растет на глазах, вытягивается, гнется... Елки-палки, да
как же они это делают? Какие же это мощности нужны, и что
это за материал? Ну и зрелище!.. Теперь это было так, будто
чудовищный таракан прячется за горами и высунул оттуда свои
усы. Я прикинул телесный угол поражения и установил
перекрестие таким образом, чтобы одним ударом поразить обе
цели. Теперь оставалось только толкнуть ногой педаль...
- Пост <уас>, - гаркнул Вандерхузе.
- Есть пост <уас>! - отозвался я.
- Готовность!
- Есть готовность!
По-моему, это у нас очень лихо получилось.
- Обе цели видишь? - обыкновенным голосом спросил
Вандерхузе.
- Да. Накрываю обе одним импульсом.
- Обрати внимание: сорок градусов к востоку - третья
цель.
Я взглянул: действительно, еще один гигантский ус
гнулся и трепетал в неверном свете сполохов. Это мне не
понравилось. Успею или нет? Чего там, должен успеть... Я
мысленно прорепетировал, как я выпускаю импульс, а затем
двумя движениями разворачиваю пушку на третью цель. Ничего,
успею.
- Вижу третью цель, - сказал я.
- Это хорощо, - сказал Вандерхузе. - но ты, однако, не
горячись. Стрелять только по моей команде.
- Вас понял, - буркнул я.
Вот даст он по кораблю каким-нибудь... Этим...
искривителем пространства каким-нибудь, дождешься тогда от
тебя команды. Меня уже заметно трясло. Я стиснул руки,
чтобы привести себя в порядок. Потом я посмотрел, как там
Комов. Комов был ничего себе. Он снова сидел в прежней
позе, повернувшись к гигантскому таракану боком. Я сразу
успокоился, тем более, что обнаружил, наконец, рядом с
Комовым крошечную черную фигурку. Мне даже стало неловко.
Чего это я вдруг? Какие, собственно, основания для
паники? Ну, выставил усы... Большие усы, не спорю, я бы
даже сказал - сногсшибательной величины усы. Но, в конце
концов, никакие это, вероятно, не усы, а что-нибудь вроде
антенн. Может быть, они просто за нами наблюдают. Мы за
ними, а они за нами. И даже, собственно, не за нами,
наверное, а за своим воспитанником, за пьером
александровичем семеновым наблюдают - как, мол, он здесь,
не обижают ли его...
Вообще, если подумать, противометеоритная пушка -
страшная штука, не хотелось бы ее здесь применять. Одно
дело - сровнять с грунтом какую-нибудь скалу, чтобы
расчистить посадочную площадку, или, скажем, завалить
ущелье, когда нужен пресный водоем, а другое дело - вот
так, по живому... А вообще-то применялись когда-нибудь
<пмп> как средство обороны? Пожалуй, да. Во-первых, был
случай, не помню где, грузовой автомат потерял управление и
стал валиться прямо на лагерь, - пришлось его сжечь. А
потом, помнится, разбирали такой инцидент: на какой-то
биологически активной планете корабль-разведчик подвергся
"направленному непреодолимому воздействию биосферы"... То
есть подвергся он или нет - до сих пор неизвестно, но
капитан решил, что подвергся, и ударил из носовой пушки.
выжег он вокруг себя все, до самого горизонта, так что
потом при расследовании эксперты только руками разводили.
капитана, помнится, от полетов отстранили надолго... Да что
и говорить, страшное средство - <пмп>. Последнее средство.
Чтобы отвлечься от всяких таких мыслей, я произвел
замеры расстояний до целей и рассчитал их высоту и толщину.
расстояния оказались: четырнадцать, четырнадцать с
половиной и шестнадцать километров. Высота - от пятисот до
семисот метров, а толщина у них была примерно одинаковая: у
основания около пятидесяти метров, а на самом кончике уса -
меньше метра. И все они действительно были суставчатыми,
как бамбуковые стволы или катушечные антенны. И еще мне
показалось, что я различаю на их поверхности какое-то
движение, направленное снизу вверх, этакую перистальтику,
но, может быть, это была только игра света. Я попытался
прикинуть свойства материала, из которого могут состоять
такие вот образования, - получалась какая-то чепуха. Да,
пощупать бы их локатором-пробником, но нельзя, конечно.
неизвестно, как они к этому отнесутся. Да и не это главное.
главное - это то, что цивилизация здесь, пожалуй,
технологическая. Высокоразвитая цивилизация. Что и
требовалось доказать. Непонятно только, чего это они
зарылись под землю, почему оставили свою родную планету во
власть пустоты и тишины. Впрочем, если подумать, у каждой
цивилизации свои представления о благоустроенности.
например, на тагоре...
- Пост <уас>! - гаркнул Вандерхузе над самым ухом, так
что я вздрогнул. - как видишь цели?
- Вижу цели... - откликнулся я машинально, но тут же
осекся: усов над горами не было. - нет целей, - упавшим
голосом сказал я.
- Спишь на посту!
- Ничего не сплю... Только что были, своими глазами
видел...
- И что ты видел своими глазами? - осведомился
Вандерхузе.
- Цели. Три цели.
- А потом?
- А теперь их нет.
- Гм... - сказал Вандерхузе. - странно это как-то
произошло, как ты полагаешь?
- Да, - сочувственно сказал я. - очень странно. Были -
и вдруг нет.
- Комов возвращается, - сообщил Вандерхузе. - может
быть, он что-нибудь понимает?..
Действительно, Комов, обвешанный футлярами, неловкой
походкой - очевидно, у него затекли ноги - возвращался к
кораблю. Время от времени он оборачивался - надо полагать,
прощался с пьером александровичем, но самого пьера
александровича видно не было.
- Отбой, - сказал Вандерхузе. - оставь все, как есть,
и беги на камбуз, приготовь что-нибудь горячее и
подкрепляющее. Геннадий, наверное, замерз, как сосулька.
впрочем, голос у него довольный, как ты полагаешь, Майка?
Я мигом очутился на кухне и принялся торопливо
готовить глинтвейн, кофе и легкую закуску. Я очень боялся
пропустить хоть слово из того, что будет рассказывать
Комов. Но когда я бегом прикатил столик в рубку, Комов еще
ничего не рассказывал. Он стоял перед столом, растирая
замерзшую щеку, на столе была расстелена самая большая и
подробная карта нашего района, и Майка пальцем показывала
ему те места, откуда высовывались давешние усы-антенны.
- Здесь ничего нет! - возбужденно говорила Майка. -
здесь мерзлые скалы, каньоны в сто метров глубины,
вулканические пропасти - и ничего живого. Я пролетала здесь
десятки раз. Тут даже кустарника нет.
Комов рассеянно-благодарно кивнул мне, взял в обе руки
чашу с глинтвейном, погрузил в нее лицо и стал шумно
прихлебывать, покряхтывая, обжигаясь и с наслаждением
отдуваясь.
- И грунт здесь хрупкий, - продолжала Майка, - он бы
не выдержал таких сооружений. Это же десятки, а может быть,
и сотни тысяч тонн!
- Да, - произнес Комов и со стуком поставил пустую
чашу на стол. - что и говорить, странно. - он сильно потер
ладони. - замерз, как собака, - сообщил он. Это был опять
совсем другой Комов - румяный, красноносый,
доброжелательный, с блестящими веселыми глазами. - странно,
странно, ребята. Но это еще не самое странное - мало ли
странного бывает на чужих планетах. - он повалился в кресло
и вытянул ноги. - сегодня меня, знаете ли, трудно удивить.
за эти четыре часа я наслышался такого... Кое-что
нуждается, конечно, в проверке. Но вот вам два
фундаментальных факта, которые, так сказать, уже теперь
лежат на поверхности. Во-первых, Малыш... Его зовут
Малыш... Уже научился бегло говорить и понимать практически
все, что говорят ему. Это мальчишка, который за всю свою
сознательную жизнь ни разу не общался с людьми!
- Что значит - бегло? - недоверчиво спросила Майка. -
после четырех часов обучения - бегло?
- Да, после четырех часов обучения - бегло! -
торжествующе подтвердил Комов. - но это во-первых. А
во-вторых, Малыш пребывает в совершенной убежденности, что
он - единственный обитатель этой планеты.
Мы не поняли.
- Почему же единственный? - спросил я. - какой же он
единственный?
- Малыш совершенно убежден, - с ударением произнес
Комов, - что, кроме него, на этой планете нет ни одного
разумного аборигена.
Воцарилось молчание. Комов поднялся.
- У нас много работы, - сказал он. - завтра утром
Малыш намерен нанести нам официальный визит.
Глава 6. Нелюди и вопросы
Мы проработали всю ночь. В кают-компании был
оборудован импровизированный диагностер с индикатором
эмоций. Мы с Вандерхузе собрали его буквально из ничего.
приборчик получился маломощный, хилый, с безобразной
чувствительностью, но кое-какие физиологические параметры
он мерил более или менее удовлетворительно, а что касается
индикатора, то фиксировал он у нас только три основные
позиции: ярко выраженные отрицательные эмоции (красная
лампочка на пульте), ярко выраженные положительные эмоции
(зеленая лампочка) и вся остальная эмоциональная гамма
(белая лампочка). А что было делать? В медотсеке стоял
прекрасный стационарный диагностер, но было совершенно
ясно, что Малыш не согласится так, ни с того ни с сего,
укладываться в матово-белый саркофаг с массивной
герметической крышкой. В общем, к девяти часам мы кое-как
управились, и тут во весь рост встала проблема дежурства на
посту <уас>.
Вандерхузе, как капитан корабля, отвечающий за
безопасность, неприкосновенность и все такое прочее,
категорически отказался отменить это дежурство. Майка,
просидевшая на посту вторую половину ночи, естественно,
льстила себя надеждой, что уж она-то присутствовать при
официальном визите будет непременно. Однако она была горько
разочарована. Выяснилось, что квалифицированно работать на
диагностере может только Вандерхузе. Выяснилось дальше, что
поддерживать в рабочем состоянии диагностер, в любую минуту
рискующий потерять настройку, могу только я. И наконец,
выяснилось, что Комов по каким-то своим высшим
ксенопсихологическим соображениям считал нежелательным
присутствие женщины на первой беседе с Малышом. Короче
говоря, бледная от бешенства Майка снова отправилась на
пост, причем сохранивший полное хладнокровие Вандерхузе не
преминул проводить ее приемным раструбом диагностера, так
что все желающие могли убедиться: индикатор эмоций
действует - красная лампочка горела до тех пор, пока Майка
не скрылась в коридоре. Впрочем, на посту <уас> можно было
слышать, что говорится в кают-компании, через интерком с
усилителем.
В девять пятнадцать по бортовому времени Комов вышел
на середину кают-компании и огляделся. Все было готово.
диагностер был настроен и включен, на столе красовались
блюда со сладостями, освещение было отрегулировано под
местный дневной свет. Комов коротко повторил инструкцию по
поведению при контакте, включил регистрирующую аппаратуру и
пригласил нас по местам. Мы с Комовым уселись за стол
напротив двери, Вандерхузе втиснулся за панель диагностера,
и мы стали ждать.
Он явился в девять сорок по бортовому времени.
Он остановился в дверях. Вцепившись левой рукой в
косяк и поджав правую ногу. Наверное, целую минуту он стоял
так, разглядывая нас по очереди сквозь прорези своей
мертвенной маски. Тишина была такая, что я слышал его
дыхание - мерное, мощное, свободное, словно работал хорошо
отлаженный механизм. Вблизи и при ярком свете он производил
еще более странное впечатление. Все в нем было странным: и
поза - по-человечески совершенно неестественная и вместе с
тем непринужденная, и блестящая, словно лаком покрытая
зеленовато-голубая кожа, и неприятная диспропорция в
расположении мышц и сухожилий, и необычайно мощные коленные
узлы, и удивительно узкие и длинные ступни ног. И то, что
он оказался не таким уж маленьким - ростом с Майку. И то,
что на пальцах левой руки у него не было ногтей. И то, что
в правом кулаке он сжимал горсть свежих листьев.
Взгляд его остановился, наконец, на Вандерхузе. Он
смотрел на Вандерхузе так долго и так пристально, что мне
пришла в голову дикая мысль: уж не догадывается ли Малыш о
назначении диагностера, - а наш бравый капитан в конце
концов с некоторой нервностью взбил согнутым пальцем свои
бакенбарды и, вопреки инструкции, слегка поклонился.
- Феноменально! - громко и отчетливо произнес Малыш
голосом Вандерхузе. На индикаторе затлела зеленая лампочка.
Капитан снова нервно взбил бакенбарды и искательно
улыбнулся. И тотчас же лицо Малыша ожило. Вандерхузе был
награжден целой серией ужасающих гримас, мгновенно
сменявших друг друга. На лбу у Вандерхузе выступил холодный
пот. Не знаю, чем бы все это кончилось, но тут Малыш
отлепился наконец от косяка, скользнул вдоль стены и
остановился возле экрана видеофона.
- Что это? - спросил он.
- Видеофон, - ответил Комов.
- Да, - сказал Малыш. - все движется, и ничего нет.
изображения.
- Вот еда, - сообщил Комов. - хочешь поесть?
- Еда - отдельно? - непонятно спросил Малыш и
приблизился к столу. - это еда? Непохоже. Шарада.
- Непохоже на что?
- Непохоже на еду.
- Все-таки попробуй, - посоветовал Комов, придвигая к
нему блюдо с меренгами.
Тогда Малыш вдруг упал на колени, протянул руки и
открыл рот. Мы молчали, опешив. Малыш тоже не двигался.
глаза его были закрыты. Это длилось всего несколько секунд,
затем он вдруг мягко повалился на спину, сел и резким
движением разбросал на полу перед собой смятые листья. По
лицу его снова пробежала ритмичная рябь. Быстрыми и
какими-то очень точными касаниями пальцев он принялся
передвигать листики, время от времени помогая себе ногой.
мы с Комовым, привстав с кресел и вытянув шеи, следили за
ним. Листья словно сами собой укладывались в странный узор,
несомненно правильный, но не вызывающий решительно никаких
ассоциаций. На мгновение Малыш застыл в неподвижности, и
вдруг снова одним резким движением сгреб листья в кучку.
лицо его замерло.
- Я понимаю, - обьявил он, - это - ваша еда. Я так не
ем.
- Смотри, как надо, - сказал Комов.
Он протянул руку, взял меренгу, нарочито медленным
движением поднес ее ко рту, откусил осторожно и принялся
демонстративно жевать. По мертвенному лицу Малыша пробежала
судорога.
- Нельзя! - почти крикнул он. - ничего нельзя брать
руками в рот. Будет плохо!
- А ты попробуй, - снова предложил Комов, взглянул в
сторону диагностера и осекся. - ты прав. Не надо. Что будем
делать?
Малыш присел на левую пятку и сочным баритоном
произнес:
- Сверчок на печи. Чушь. Обьясни мне снова: когда вы
отсюда уходите?
- Сейчас обьяснить трудно, - мягко ответил Комов. -
нам очень, очень нужно узнать все о тебе. Ты ведь еще
ничего о себе не рассказывал. Когда мы узнаем о тебе все,
мы уйдем, если ты захочешь.
- Ты знаешь обо мне все, - обьявил Малыш голосом
Комова. - ты знаешь, как я возник. Ты знаешь, как я сюда
попал. Ты знаешь, зачем я к тебе пришел. Ты знаешь обо мне
все.
У меня глаза на лоб полезли, а Комов как будто даже и
не удивился.
- Почему ты думаешь, что я все это знаю? - спросил он
спокойно.
- Я размышлял. Я понял.
- Это феноменально, - спокойно сказал Комов, - но это
не совсем верно. Я ничего не знаю о том, как ты здесь жил
до меня.
- Вы уйдете сразу, когда узнаете обо мне все?
- Да, если ты захочешь.
- Тогда спрашивай, - сказал Малыш. - спрашивай быстро,
потому что я тоже хочу тебя спросить.
Я взглянул на индикатор. Просто так взглянул. И мне
стало не по себе. Только что там был нейтральный белый
свет, а сейчас ярким рубиновым огнем горел сигнал
отрицательных эмоций. Я мельком заметил, что лицо у
Вандерхузе встревожено.
- Сначала расскажи мне, - произнес Комов, - почему ты
так долго прятался?
- Курвиспат, - отчетливо выговорил Малыш и пересел на
правую пятку. - я давно знал, что люди придут снова. Я
ждал, мне было плохо. Потом я увидел: люди пришли. Я стал
размышлять и понял - если людям сказать, они уйдут, и тогда
будет хорошо. Обязательно уйдут, но я не знал - когда.
людей четыре. Очень много. Даже один очень много. Но лучше,
чем четыре. Я входил к одному и разговаривал ночью. Шарада.
тогда я подумал: один человек говорить не может. Я пришел к
четверым. Было очень весело, мы играли с изображениями, мы
бежали, как волна. Опять шарада. Вечером я увидел: один
сидит отдельно. Ты. Я подумал и понял: ты ждешь меня. Я
подошел. Чеширский кот! Вот как было.
Он говорил резко и отрывисто, голосом Комова, и только
внесмысловые слова он произносил этим сочным незнакомым
баритоном. Руки, пальцы его ни на секунду не оставались в
покое, и сам он все время двигался, и движения его были
стремительны и неуловимо-плавны, он словно переливался из
одной позы в другую. Фантастическое это было зрелище:
привычные стены кают-компании, ванильный запах от пирожных,
все такое домашнее, обычное - только странный лиловатый
свет и в этом свете на полу гибкое, плавное и стремительное
маленькое чудовище. И тревожный рубиновый огонек на пульте.
- Откуда ты знал, что люди придут снова? - спросил
Комов.
- Я размышлял и понял.
- А может быть, кто-нибудь рассказал тебе?
- Кто? Камни? Солнце? Кусты? Я один. Я и мои
изображения. Но они молчат. С ними можно только играть.
нет. Люди пришли и ушли. - он быстрым движением передвинул
несколько листочков на полу. - я подумал и понял: они
придут снова.
- А почему тебе было плохо?
- Потому что люди.
- Люди никогда никому не вредят. Люди хотят, чтобы
всем вокруг было хорошо.
- Я знаю, - сказал Малыш. - я ведь уже говорил: люди
уйдут, и будет хорошо.
- От каких действий людей тебе плохо?
- От всех. Они есть, или они могут прийти - это плохо.
они уйдут навсегда - это хорошо.
Красный огонек на пульте буравил мне душу. Я не
удержался и тихонько толкнул Комова ногой под столом.
- Откуда ты узнал, что если людям сказать, то они
уйдут? - спросил Комов, не обратив на меня внимания.
- Я знал: люди хотят, чтобы всем вокруг было хорошо.
- Но как ты это узнал? Ты же никогда не общался с
людьми.
- Я много размышлял. Долго не понимал. Потом понял.
- Когда понял? Давно?
- Нет, недавно. Когда ты ушел от озера, я поймал рыбу.
я очень удивился. Она почему-то умерла. Я стал размышлять и
понял, что вы обязательно уйдете, если вам сказать.
Комов покусал нижнюю губу.
- Я заснул на берегу океана, - сказал он вдруг. -
когда я проснулся, то увидел: на мокром песке возле меня -
следы человеческих ног. Я поразмыслил и понял: пока я спал,
мимо меня прошел человек. Откуда я это узнал? Ведь я не
видел человека, я увидел только следы. Я размышлял: раньше
следов не было; теперь следы есть; значит, они появились,
пока я спал. Это человеческие следы - не следы волн, не
следы камня, который скатился с горы. Значит, мимо меня
прошел человек. Пока я спал, мимо меня прошел человек. Так
размышляем мы. А как размышляешь ты? Вот прилетели люди. Ты
ничего о них не знаешь. Но ты поразмыслил и узнал, что они
обязательно улетят навсегда, если ты поговоришь с ними. Как
ты размышлял?
Малыш долго молчал - минуты три. На лице и на груди
его вновь начался танец мускулов. Проворные пальцы двигали
и перемещали листья. Потом он отпихнул листья ногой и
сказал громко сочным баритоном:
- Это вопрос. По бим-бом-брамселям!
Вандерхузе затравлено кашлянул в своем углу, и Малыш
сейчас же поглядел на него.
- Феноменально! - воскликнул он все тем же баритоном.
- я всегда хотел узнать: почему длинные волосы на щеках?
Воцарилось молчание. И вдруг я увидел, как рубиновый
огонек погас и разгорелся изумрудный.
- Ответьте ему, яков, - спокойно попросил Комов.
- Гм... - сказал Вандерхузе, порозовев. - как тебе
сказать, мой мальчик... - он машинально взбил бакенбарды. -
это красиво, это мне нравится... По-моему, это достаточное
обьяснение, как ты полагаешь?
- Красиво... Нравится... - повторил Малыш. -
колокольчик! - сказал он вдруг нежно. - нет, ты не
обьяснил. Но так бывает. Почему только на щеках? Почему нет
на носу?
- А на носу некрасиво, - наставительно сказал
Вандерхузе. - и в рот попадают, когда ешь...
- Правильно, - согласился Малыш. - но если на щеках, и
если идешь через кусты, то должен цепляться. Я всегда
цепляюсь волосами, хотя они у меня наверху.
- Гм, - сказал Вандерхузе. - видишь ли, я редко хожу
через кусты.
- Не ходи через кусты, - сказал Малыш. - будет больно.
сверчок на печи!
Вандерхузе не нашелся, что ответить, но по всему видно
было, что он доволен. На индикаторе горел изумрудный
огонек, Малыш явно забыл о своих заботах, и наш бравый
капитан, очень любивший детей, несомненно испытывал
определенное умиление. К тому же ему, кажется, льстило, что
его бакенбарды, служившие до сих пор только обьектом более
или менее плоских острот, сыграли такую заметную роль в
ходе контакта. Но тут наступила моя очередь. Малыш
неожиданно глянул мне в глаза и выпалил:
- А ты?
- Что - я? - спросил я, растерявшись, а потому
агрессивно.
Комов немедленно и с явным удовольствием пнул меня в
лодыжку.
- У меня вопрос к тебе, - обьявил Малыш. - тоже
всегда. Но ты боялся. Один раз чуть меня не погубил -
зашипел, заревел, ударил меня воздухом. Я бежал до самых
сопок. То большое, теплое, с огоньками, делает ровную землю
- что это?
- Машины, - сказал я и откашлялся. - киберы.
- Киберы, - повторил Малыш. - живые?
- Нет, - сказал я. - это машины. Мы их сделали.
- Сделали? Такое большое? И двигается? Феноменально.
но ведь они большие!
- Бывают и больше, - сказал я.
- Еще больше?
- Гораздо больше, - сказал Комов. - больше, чем
айсберг.
- И они тоже двигаются?
- Нет, - сказал Комов. - но они размышляют.
И Комов принялся рассказывать, что такое
кибернетические машины. Мне было очень трудно судить о
душевных движениях Малыша. Если исходить из предположения,
что душевные движения его так или иначе выражались
движениями телесными, можно было считать, что Малыш сражен
наповал. Он метался по кают-компании, словно кот тома
сойера, хлебнувший болеутолителя. Когда Комов обьяснил ему,
почему моих киберов нельзя считать ни живыми, ни мертвыми,
он вскарабкался на потолок и бессильно повис там, прилипнув
к пластику ладонями и ступнями. Сообщение о машинах,
гигантских машинах, которые размышляют быстрее, чем люди,
считают быстрее, чем люди, отвечают на вопросы в миллион
раз быстрее, чем люди, скрутило Малыша в колобок,
развернуло, выбросило в коридор и через секунду снова
швырнуло к нашим ногам, шумно дышащего, с огромными
потемневшими глазами, отчаянно гримасничающего. Никогда
раньше и никогда после не приходилось мне встречать такого
благодарного слушателя. Изумрудная лампа на пульте
индикатора сияла, как кошачий глаз, а Комов говорил и
говорил, точными, ясными, предельно простыми фразами,
ровным размеренным голосом и время от времени вставлял
интригующие: "подробнее об этом мы поговорим позже" или:
"это на самом деле гораздо сложнее и интереснее, но ведь ты
пока еще не знаешь, что такое гемостатика".
Едва Комов закончил, Малыш вскочил на кресло, обхватил
себя своими длинными жилистыми руками и спросил:
- А можно сделать так, чтобы я говорил, а киберы
слушали?
- Ты это уже сделал, - сказал я.
Он бесшумно, как тень, упал на руки на стол передо
мной.
- Когда?
- Ты прыгал перед ними, и самый большой - его зовут
том - останавливался и спрашивал тебя, какие будут
приказания.
- Почему я не слышал вопроса?
- Ты видел вопрос. Помнишь, там мигал красный огонек?
это был вопрос. Том задавал его по-своему.
Малыш перелился на пол.
- Феноменально! - тихо-тихо сказал он моим голосом. -
это игра. Феноменальная игра. Щелкунчик!
- Что значит "щелкунчик"? - спросил вдруг Комов.
- Не знаю, - сказал Малыш нетерпеливо. - просто слово.
приятно выговаривать. Ч-чеширский кот. Щ-щелкунчик.
- А откуда ты знаешь эти слова?
- Помню. Два больших ласковых человека. Гораздо
больше, чем вы... По бим-бом-брамселям! Щелкунчик...
с-сверчок на печи. Мар-ри, мар-ри! Сверчок кушать хоч-чет!
Честно говоря, у меня мороз пошел по коже, а
Вандерхузе побледнел, и бакенбарды его обвисли. Малыш
выкрикивал слова сочным баритоном: закрыть глаза - так и
видишь перед собой огромного, полного крови и радости жизни
человека, бесстрашного, сильного, доброго... Потом в
интонации его что-то изменилось, и он тихонько пророкотал с
неизьяснимой нежностью:
- Кошенька моя, ласонька... - и вдруг ласковым женским
голосом: - колокольчик!.. Опять мокренький...
Он замолчал, постукивая себя пальцем по носу.
- И ты все это помнишь? - слегка изменившимся голосом
произнес Комов.
- Конечно, - сказал Малыш голосом Комова, - а ты разве
не помнишь все?
- Нет, - сказал Комов.
- Это потому, что ты размышляешь не так, как я, -
уверенно сказал Малыш. - я помню все. Все, что было вокруг
меня когда-нибудь, я уже не забуду. А когда забываю, надо
только поразмыслить хорошенько, и все вспоминается. Если
тебе интересно обо мне, я потом расскажу. А сейчас ответь
мне: что вверху? Ты вчера сказал: звезды. Что такое звезды?
сверху падает вода. Иногда я не хочу, а она падает. Откуда
она? И откуда корабли? Очень много вопросов, я очень много
размышлял. Так много ответов, что ничего не понимаю. Нет,
не так. Много разных ответов, и все они спутаны друг с
другом, как листья... - он сбил листья на полу в
беспорядочную кучку. - закрывают друг друга, мешают друг
другу. Ты ответишь?
Комов принялся рассказывать, и Малыш опять заметался,
трепеща от возбуждения. У меня зарябило в глазах, я
зажмурился и стал думать, как же это аборигены не обьяснили
Малышу таких простых вещей; и как это они исхитрились так
его одурачить, что он даже не подозревал об их
существовании; и как это Малыш умудряется помнить так точно
все, что слышал во младенчестве; и как это, в сущности,
страшно - особенно то, что он ничего не понимает из
запомненного.
Тут Комов вдруг замолчал, в нос мне ударил резкий
запах нашатырного спирта, и я открыл глаза. Малыша в
кают-компании не было, только слабый, совсем прозрачный
фантом быстро таял над горстью рассыпанных листьев. В
отдалении слабо чмокнула перепонка люка. Голос Майки
обеспокоенно осведомился по интеркому:
- Куда это он так почесал? Что-нибудь случилось?
Я взглянул на Комова. Комов с шелестом потирал руки,
задумчиво улыбаясь.
- Да, - проговорил он. - любопытная картина
получается... Майя! - позвал он. - усы эти появлялись?
- Восемь штук, - сказала Майка. - только сейчас
пропали, а то торчали вдоль всего хребта... Причем, цветные
- желтые, зеленые... Я сделала несколько снимков.
- Молодец, - похвалил Комов. - теперь имейте в виду,
Майя, при следующей встрече обязательно будете
присутствовать вы... Яков, забирайте регистрограммы,
пойдемте ко мне. А вы, Стась... - он встал и направился в
угол, где был установлен блок видеофонографов. - вот вам
кассета, Стась, передайте все в экстренных импульсах прямо
в центр. Дубль я возьму себе, надо проанализировать... Где
я тут видел проектор? А, вот он. Я думаю, в нашем
распоряжении еще часа три-четыре, потом он снова придет...
да, Стась! Поглядите заодно радиограммы. Если есть
что-нибудь стоящее... Только из центра, с базы или лично от
Горбовского или от мбога.
- Вы меня просили, - сказал я, поднимаясь. - вам еще
надо поговорить с михаилом альбертовичем.
- Ах, да! - лицо Комова стало виноватым. - знаете,
Стась, это не совсем законно... Окажите любезность, выдайте
запись сразу по двум каналам: не только в центр, но и на
базу, лично и конфиденциально сидорову. Под мою
ответственность.
- Я и под свою могу, - проворчал я уже за дверью.
Придя в рубку, я вставил кассету в автомат, включил
передачу и просмотрел радиограммы. На этот раз их было
немного - всего три; видимо, центр принял меры. Одна
радиограмма была из информатория и состояла из цифр, букв
греческого алфавита и значков, которые я видел, только
когда регулировал печатающее устройство. Вторая радиограмма
была из центра: бадер продолжал настойчиво требовать
предварительных соображений относительно других вероятных
зон обитания аборигенов, возможных типов предстоящего
контакта по классификации бюлова и тому подобное. Третья
радиограмма была с базы, от сидорова: сидоров официально
запрашивал Комова о порядке доставки заказанного
оборудования в зону контакта. Я пораскинул умом и решил,
что первая радиограмма Комову может понадобиться; третью не
передать неудобно перед михаилом альбертовичем; а что
касается бадера - пусть пока полежит. Какие там еще
предварительные соображения.
Через полчаса транслирующий автомат просигналил, что
передача закончена. Я вынул кассету, забрал две карточки с
радиограммами и отправился к Комову. Когда я вошел, Комов и
Вандерхузе сидели перед проектором. По экрану взад и вперед
молнией проносился Малыш, виднелись наши с Комовым
напряженные физиономии. Вандерхузе сидел, весь подавшись к
экрану, поставив локти на стол и захватив бакенбарды в
сжатые кулаки.
-... Резкое повышение температуры, - бубнил он. -
доходит до сорока трех градусов... И теперь обратите
внимание на энцефалограмму, геннадий... Вот она, волна
петерса, снова появляется...
На столе перед ними были расстелены рулоны
регистрограмм нашего диагностера, множество рулонов
валялось на полу и на койке.
- Ага... - задумчиво говорил Комов, ведя пальцем по
регистрограмме. - ага... Минуточку, а здесь у нас что было?
- он остановил проектор, повернулся, чтобы взять один из
рулонов, и заметил меня. - да? - сказал он с
неудовольствием.
Я положил перед ним радиограммы.
- Что это? - спросил он нетерпеливо. - а... - он
пробежал радиограмму из информатория, усмехнулся и отбросил
ее в сторону. - все не то, - сказал он. - впрочем, откуда
им знать... - потом он проглядел радиограмму сидорова и
поднял глаза на меня. - вы отправили ему?..
- Да, - сказал я.
- Хорошо, спасибо. Составьте от моего имени
радиограмму, что оборудование пока не нужно. Вплоть до
нового запроса.
- Хорошо, - сказал я и вышел.
Я составил и отправил радиограмму на базу и решил
посмотреть, как там Майка. Мрачная Майка старательно
крутила верньеры. Насколько я понял, она тренировалась в
наведении пушки на далеко разнесенные цели.
- Безнадежное дело, - обьявила она, заметив меня. -
если все они одновременно в нас плюнут, нам каюк. Просто не
успеть.
- Во-первых, можно увеличить телесный угол поражения,
- сказал я, подходя. - эффективность, конечно, уменьшится
порядка на три, на четыре, но зато можно охватить четверть
горизонта, расстояния здесь небольшие... А во-вторых, ты
действительно веришь, что в нас могут плюнуть?
- А ты?
- Да непохоже что-то...
- А если непохоже, то чего ради я здесь сижу?
Я опустился на пол возле ее кресла.
- Честно говоря, не знаю, - сказал я. - все равно надо
вести наблюдение. Раз уж планета оказалась биологически
активной, надо выполнять инструкцию. Сторожа-разведчика
ведь не разрешают выпускать...
Мы помолчали.
- Тебе его жалко? - спросила вдруг Майка.
- Н-не знаю, - сказал я. - почему жалко? Я бы сказал -
жутко. А жалеть... Почему, собственно, я должен его жалеть?
он бодрый, живой... Совсем не жалкий.
- Я не об этом. Не знаю, как это сформулировать... Вот
я слушала, и мне тошно делалось, как Комов себя с ним
держит. Ведь ему абсолютно наплевать на мальчишку...
- Что значит - наплевать? Комову надо установить
контакт. Он проводит определенную стратегию... Ты ведь
понимаешь, что без Малыша в контакт нам не вступить...
- Понимаю. От этого меня, наверное, и тошнит. Малыш-то
ничего не знает об аборигенах... Слепое орудие!
- Ну, не знаю, - сказал я. - по-моему, ты здесь
впадаешь в сентиментальность. Он ведь все-таки не человек.
он абориген. Мы налаживаем с ним контакт. Для этого надо
преодолеть какие-то препятствия, разгадать какие-то
загадки... Трезво надо к этому относиться, по-деловому.
чувства здесь ни при чем. Он ведь к нам тоже, прямо скажем,
любви не испытывает. И испытывать не может. В конце концов,
что такое контакт? Столкновение двух стратегий.
- Ох, - сказала Майка. - скучно ты говоришь. Суконно.
тебе только программы составлять. Кибертехник.
Я не обидился. Я видел, что Майке нечего возразить по
существу, и я чувствовал, что ее действительно что-то
мучает.
- Опять у тебя предчувствия, - сказал я. - но ведь на
самом-то деле ты и сама прекрасно понимаешь, что Малыш -
это единственная ниточка, которая связывает нас с этими
невидимками. Если мы Малышу не понравимся, если мы его не
завоюем...
- Вот-вот, - прервала меня Майка. - в том-то и дело.
что бы Комов ни говорил, как бы он ни поступал, сразу
чувствуется: его интересует только одно - контакт. Все для
великой идеи вертикального прогресса!
- А как надо? - спросил я.
Она дернула плечом.
- Не знаю. Может быть, как яков... Во всяком случае,
он - единственный из вас - говорил с Малышом
по-человечески.
- Ну, знаешь, - сказал я, несколько обидевшись, -
контакт на бакенбардном уровне - тоже, в общем...
Мы помолчали, дуясь друг на друга. Майка с
преувеличенным старанием крутила верньеры, нацеливая черное
перекрестие на заснеженные зубцы хребта.
- В самом деле, Майка, - сказал я наконец. - ты что,
не хочешь, чтобы контакт состоялся?
- Да хочу, наверное, - сказала Майка без всякого
энтузиазма. - ты же видел, я очень обрадовалась, когда мы
впервые поняли, что к чему... Но вот прослушала я эту вашу
беседу... Не знаю. Может быть, это потому, что я никогда не
участвовала в контактах... Я все не так себе представляла.
- Нет, - сказал я. - здесь дело не в этом. Я
догадываюсь, что с тобой происходит. Ты думаешь, что он -
человек...
- Ты уже говорил это, - сказала Майка.
- Нет, ты дослушай. Тебе все время бросается в глаза
человеческое. А ты подойди к этому с другой стороны. Не
будем говорить про фантомы, про мимикрию - что у него
вообще наше? В какой-то степени общий облик, прямохождение.
ну, голосовые связки... Что еще? У него даже мускулатура не
наша, а уж это, казалось бы, прямо из ген... Тебя просто
сбивает с толку, что он умеет говорить. Действительно, он
великолепно говорит... Но и это ведь, в конце концов, не
наше! Никакой человек не способен научиться бегло говорить
за четыре часа. И тут дело даже не в запасе слов - надо
освоить интонации, фразеологию... Оборотень это, если
хочешь знать! А не человек. Мастерская подделка. Подумай
только: помнить, что было с тобой в грудном возрасте, а
может быть - как знать! - и в утробе матери... Разве это
человеческое?.. Вот ты видела когда-нибудь
роботов-андроидов? Не видела, конечно, а я видел.
- Ну и что? - мрачно спросила Майка.
- А то, что теоретически идеальный робот-андроид может
быть построен только из человека. Это будет сверхмыслитель,
это будет сверхсилач, сверхэмоционал, все что угодно
"сверх", в том числе и сверхчеловек, но только не
человек...
- Ты, кажется, хочешь сказать, что аборигены
превратили его в робота? - проговорила Майка, криво
улыбаясь.
- Да нет же, - сказал я с досадой. - я только хочу
убедить тебя, что все человеческое в нем случайно, это
просто свойство исходного материала... И что не нужно
разводить вокруг него сантименты. Считай, что ты ведешь
переговоры с этими цветными усами...
Майка вдруг схватила меня за плечо и сказала
вполголоса:
- Смотри, возвращается!
Я привстал и посмотрел на экран. От болота, прямо к
кораблю, быстро семеня ногами, во весь дух чесала
скособоченная фигурка. Короткая черно-лиловая тень моталась
по земле перед нею, грязный хохол на макушке отсвечивал
рыжим. Малыш возвращался, Малыш спешил. Длинными своими
руками он обнимал и прижимал к животу что-то вроде большой
плетеной корзины, доверху набитой камнями. Тяжеленная,
должно быть, была корзина.
Майка включила интерком.
- Пост <уас> - Комову, - громко сказала она. - Малыш
приближается.
- Понял вас, - сейчас же откликнулся Комов. - яков, по
местам... Попов, смените глумову на посту <уас>. Майя, в
кают-компанию.
Майка нехотя поднялась.
- Иди, иди, - сказал я. - посмотри на него вблизи,
сосуд скорби.
Она сердито фыркнула и взбежала по трапу. Я занял ее
место. Малыш был уже совсем близко. Теперь он замедлил свой
бег и смотрел на корабль, и снова у меня появилось
ощущение, будто он глядит мне прямо в глаза.
И тут я увидел: над хребтом, в серо-лиловом небе
возникли из ничего, словно проявились, чудовищные усы
чудовищных тараканов. Как и давеча, они медленно гнулись,
вздрагивали, сокращались. Я насчитал их шесть.
- Пост <уас>! - окликнул меня Комов. - сколько усов на
горизонте?
- Шесть, - ответил я. - три белых, два красных, один
зеленый.
- Вот видите, яков, - сказал Комов, - строгая
закономерность. Малыш к нам - усы наружу.
Приглушенный голос Вандерхузе отозвался:
- Отдаю должное вашей проницательности, геннадий, и
тем не менее дежурство полагаю пока обязательным.
- Ваше право, - коротко сказал Комов. - Майя, садитесь
вот сюда...
Я доложил:
- Малыш скрылся в мертвом пространстве. Тащит с собой
здоровенную плетенку с камнями.
- Понятно, - сказал Комов. - приготовились, коллеги!
Я весь обратился в слух и сильно вздрогнул, когда из
интеркома грянул рассыпчатый грохот. Я не сразу сообразил,
что это Малыш разом высыпал на пол свои булыжники. Я слышал
его мощное дыхание, и вдруг совершенно младенческий голос
произнес:
- Мам-ма!.. - и снова: - мам-ма...
А затем раздался уже знакомый мне захлебывающийся плач
годовалого младенца. По старой памяти у меня что-то
сьежилось внутри, и в то же мгновение я понял, что это:
Малыш увидел Майку. Это продолжалось не больше полуминуты;
плач оборвался, снова загремели камни, и голос Комова
деловито произнес:
- Вот вопрос. Почему мне все интересно? Все вокруг.
почему у меня все время появляются вопросы? Ведь мне от них
нехорошо. Они у меня чешутся. Много вопросов. Десять
вопросов в день, двадцать вопросов в день. Я стараюсь
спастись: бегаю, целый день бегаю или плаваю, - не
помогает. Тогда начинаю размышлять. Иногда приходит ответ.
это - удовольствие. Иногда приходят много ответов, не могу
выбрать. Это - неудовольствие. Иногда ответы не приходят.
это - беда. Очень чешется. Ш-шарада. Сначала я думал,
вопросы идут изнутри. Но я поразмыслил и понял: все, что
идет изнутри, должно делать мне удовольствие. Значит,
вопросы идут снаружи? Правильно? Я размышляю, как ты. Но
тогда, где они лежат, где они висят, где их точка?
Пауза. Потом снова раздался голос Комова - настоящего
Комова. Очень похоже, только настоящий Комов говорил не так
отрывисто, и голос его звучал не так резко. В общем,
отличить было можно, если знаешь, в чем дело.
- Я мог бы уже сейчас ответить на этот твой вопрос, -
медленно проговорил Комов. - но я боюсь ошибиться. Боюсь
ответить неправильно или неточно. Когда я узнаю о тебе все,
я смогу ответить без ошибки.
Пауза. Загремели и заскрипели по полу передвигаемые
камни.
- Ф-фрагмент, - сказал Малыш. - вот еще вопрос. Откуда
берутся ответы? Ты меня заставил думать. Я всегда считал:
есть ответ - это удовольствие, нет ответа - беда. Ты мне
рассказал, как размышляешь ты. Я вспоминал и вспомнил, что
я тоже часто так размышляю, и часто приходит ответ. Видно,
как он приходит. Так я делаю обьем для камней. Вот такой.
("корзину", - подсказал Комов). Да, корзину. Один прут
цепляется за второй, второй - за третий, третий - дальше, и
получается... Корзина. Видно - как. Но гораздо чаще я
размышляю, - снова загремели камни, - и ответ получается
готовый. Есть куча прутьев, и вдруг - готовая корзина.
почему?
- И на этот вопрос, - сказал Комов, - я смогу
ответить, только когда узнаю о тебе все.
- Тогда узнавай! - потребовал Малыш. - узнавай скорее!
почему не узнаешь? Я расскажу сам. Был корабль, только
больше твоего, теперь он сьежился, а был очень большой. Это
ты знаешь сам. Потом было так.
Из интеркома донесся раздирающий хруст и треск, и
сейчас же отчаянно, на нестерпимо высокой ноте завизжал
ребенок. И сквозь этот визг, сквозь затихающий треск,
удары, звон бьющегося стекла прохрипел мужской задыхающийся
голос:
- Мари... Мари... Ма... Ри...
Ребенок кричал, надрываясь, и некоторое время ничего
больше не было слышно. Потом раздался какой-то шорох,
сдавленный стон. Кто-то полз по полу, усеянному обломками и
осколками, что-то покатилось с дребезгом. До жути знакомый
женский голос простонал:
- Шура... Где ты, шура... Больно... Что случилось? Где
ты? Я ничего не вижу, шура... Да отзовись же. Шура! Больно
как! Помоги мне, я ничего не вижу...
И все это сквозь непрекращающийся крик младенца. Потом
женщина затихла, через некоторое время затих и младенец. Я
перевел дух и обнаружил, что кулаки у меня сжаты, а ногти
глубоко вонзились в ладони. Челюсти у меня онемели.
- Так было долго, - сказал Малыш торжественно. - я
устал кричать. Я заснул. Когда я проснулся, было темно, как
раньше. Мне было холодно. Я хотел есть. Я так сильно хотел
есть и чтобы было тепло, что сделалось так.
Целый каскад звуков хлынул из интеркома - совершенно
незнакомых звуков. Ровное нарастающее гудение, частое
щелканье, какие-то гулы, похожие на эхо, басистое, на
пороге слышимости, бормотание; писк, скрип, зудение, медные
удары, потрескИвание... Это продолжалось долго, несколько
минут. Потом все разом стихло, и Малыш, чуть задыхаясь,
сказал:
- Нет. Так мне не рассказать. Так я буду рассказывать
столько времени, сколько я живу. Что делать?
- И тебя накормили? Согрели тебя? - спросил Комов
ровным голосом.
- Стало так, как мне хотелось. И с тех пор всегда было
так, как мне хотелось. Пока не прилетел первый корабль.
- А что это было? - спросил Комов, и, на мой взгляд,
очень удачно проимитировал звуковую кашу, которую мы только
что слышали.
Пауза.
- А, понимаю, - сказал Малыш. - ты совсем не умеешь,
но я тебя понял. Но я не могу ответить. Ведь у тебя самого
нет слова, чтобы назвать. А ты знаешь больше слов, чем я.
дай мне слова. Ты мне дал много ценных слов, но все не те.
Пауза.
- Какого это было цвета? - спросил Комов.
- Никакого. Цвет - это когда смотришь глазами. Там
нельзя смотреть глазами.
- Где - там?
- У меня. Глубоко. В земле.
- А как там на ощупь?
- Прекрасно, - сказал Малыш. - удовольствие.
ч-чеширский кот! У меня лучше всего. Так было, пока не
пришли люди.
- Ты там спишь? - спросил Комов.
- Я там все. Сплю, ем, размышляю. Только играю я
здесь, потому что люблю глядеть глазами. И там тесно
играть. Как в воде, только еще теснее.
- Но ведь в воде нельзя дышать, - сказал Комов.
- Почему нельзя? Можно. И играть можно. Только тесно.
Пауза.
- Теперь ты все обо мне узнал? - осведомился Малыш.
- Нет, - решительно сказал Комов. - ничего я о тебе не
узнал. Ты же видишь, у нас нет общих слов. Может быть, у
тебя есть свои слова?
- Слова... - медленно повторил Малыш. - это когда
двигается рот, а потом слышно ушами. Нет. Это только у
людей. Я знал, что есть слова, потому что я помню. По
бим-бом-брамселям. Что это такое? Я не знаю. Но теперь я
знаю, зачем многие слова. Раньше не знал. Было удовольствие
говорить. Игра.
- Теперь ты знаешь, что значит слово "океан", -
произнес Комов, - но океан ты видел и раньше. Как ты его
называл?
Пауза.
- Я слушаю, - сказал Комов.
- Что ты слушаешь? Зачем? Я назвал. Так нельзя
услышать. Это внутри.
- Может быть, ты можешь показать? - сказал Комов. - у
тебя есть камни, прутья...
- Камни и прутья не для того, чтобы показывать, -
обьявил Малыш, как мне показалось, сердито. - камни и
прутья - для того, чтобы размышлять. Если тяжелый вопрос -
камни и прутья. Если не знаешь, какой вопрос, - листья. Тут
много всяких вещей. Вода, лед - он хорошо тает, поэтому...
- Малыш помолчал. - нет слов, - сообщил он. - много всяких
вещей. Волосы... И много такого, для чего нет слова. Но это
там, у меня.
Послышался протяжный тяжкий вздох. По-моему,
Вандерхузе. Майка вдруг спросила:
- А когда ты двигаешь лицом? ...
