Аркадий и Борис Стругацкие. Малыш
страница №3
...атегорически, но все это очень похоже напопытку войти в контакт, осуществляемую гуманоидами с
первобытной культурой. Тайная разведка и одновременно не то
дары, не то предупреждение...
- Да, похоже на то, - пробормотал Вандерхузе и впал в
прострацию.
Снова последовало молчание, затем Майка тихонько
спросила:
- А откуда следует, что они так уж особенно близки к
нам по своей физиологической и нервной организации?
Комов удовлетворенно покивал.
- Здесь мы тоже располагаем только косвенными
соображениями, - сказал он. - но это достаточно веские
соображения. Во-первых, аборигены способны проникать в
корабль. Корабль их впускает. Для сравнения напомню, что ни
тагорцу, ни даже пантианину, при всем их огромном сходстве
с человеком, люковую перепонку не преодолеть. Люк просто не
раскроется перед ним...
Тут я хлопнул себя по лбу.
- Елки-палки! Значит, все мои киберы были в полном
порядке! Просто аборигены, наверное, бегали перед томом, и
он останавливался, потому что боялся наехать на человека...
а потом они, наверное, считали тома за живое существо,
размахивали руками и случайно подали ему сигнал "опасность!
немедленно в корабль! " это же очень простой сигнал... - я
показал. - ну, мои ребятишки и полезли в трюм
наперегонки... Конечно, так оно все и было... Да я и сейчас
своими глазами видел: том реагировал на аборигена, как на
человека.
- То есть? - быстро спросил Комов.
- То есть, когда абориген появился в поле его визиров,
том просигналил: "жду приказаний".
- Это очень ценное наблюдение, - произнес Комов.
Вандерхузе тяжело вздохнул.
- Да, - сказала Майка. - конец "Ковчегу". Жалко.
- Что же теперь будет? - спросил я, ни к кому в
особенности не обращаясь.
Мне не ответили. Комов поднял листки со своими
записями, под ними обнаружилась коробочка диктофона.
- Прошу прощения, - обьявил он, очаровательно
улыбаясь. - чтобы не терять времени зря, я нашу дискуссию
записал. Благодарю за точно поставленные вопросы. Стась, я
попрошу вас, закодируйте все это и отправьте в экстренном
импульсе прямо в центр, копию на базу.
- Бедный сидоров, - негромко сказал Вандерхузе. Комов
коротко глянул на него и снова опустил глаза на бумаги.
Майка отодвинула кресло.
- Во всяком случае, с моим квартирьерством здесь
покончено, - проговорила она. - пойду собираться.
- Одну минуту, - остановил ее Комов. - здесь спросили,
что же теперь будет. Отвечаю. Как полномочный член комиссии
по контактам, я беру командование на себя. Обьявляю весь
наш район зоной предполагаемого контакта. Яков, прошу вас,
составьте соответствующую радиограмму. Все работы по
проекту "Ковчег" прекращаются. Роботы демобилизуются и
переводятся в трюм. Выход из корабля только с моего личного
разрешения. Сегодняшняя охота с борзыми, вероятно, уже
создала для контакта определенные трудности. Новые
недоразумения были бы крайне нежелательны. Итак, Майя,
прошу вас загнать глайдер в ангар. Стась, прошу заняться
вашей киберсистемой... - он поднял палец. - но сначала
отправьте запись дискуссии... - он улыбнулся и хотел
сказать еще что-то, но в это время затрещал дешифратор
рации.
Вандерхузе протянул длинную руку, извлек из приемного
кармана карточку радиограммы и пробежал ее глазами. Брови
его задрались.
- Гм, - сказал он. - на лету схватывают. Вы, случайно,
не индуктор, геннадий?
Он передал карточку Комову. Комов тоже пробежал ее
глазами, и брови его тоже задрались.
- Вот этого я уже не понимаю, - пробормотал он, бросил
карточку на стол и прошелся по рубке, заложив руки за
спину.
Я взял карточку. Майка возбужденно сопела у меня над
ухом. Радиограмма действительно была неожиданная.
Экстренная, нуль-связь. Центр, комиссия по
Контактам, Горбовский - начальнику базы "Ковчег"
Сидорову. Немедленно прекратить все работы по
Проекту. Подготовить возможную эвакуацию личного
Состава и оборудования. Дополнение - полномочному
Представителю <комкона> Комову. Обьявляю район
<эр-2> зоной предполагаемого контакта.
Ответственным назначаетесь вы.
Горбовский.
- Вот это да! - сказала Майка с восхищением. - ай да
Горбовский!
Комов остановился и исподлобья оглядел нас.
- Прошу всех приступить к выполнению моих
распоряжений. Яков, найдите мне, пожалуйста, копию нашего
экспертного заключения.
Они с Вандерхузе погрузились в изучение копии, Майка
вышла загонять глайдер, а я устроился возле рации и
принялся кодировать нашу дискуссию. Однако не прошло и двух
минут, как дешифратор заверещал снова. Комов отпихнул
Вандерхузе и кинулся к рации. Перегнувшись через мое плечо,
он жадно читал строчки, появляющиеся на карточке.
Экстренная, нуль-связь. Центр, комиссия по
Контактам, бадер - капитану <эр-2> Вандерхузе.
Срочно подтвердите обнаружение останков двух,
Повторяю: двух тел на борту корабля и состояние
Бортового журнала, описанного в вашем экспертном
Заключении.
Бадер.
Комов перебросил карточку Вандерхузе и покусал ноготь
большого пальца.
- Вот, значит, в чем дело, - проговорил он. -
так-так... - он повернулся ко мне. - Стась, что вы сейчас
делаете?
- Кодирую, - ответил я угрюмо. Я ничего не понимал.
- Дайте-ка мне диктофон, - сказал он. - пока
воздержимся. - он спрятал диктофон в нагрудный карман и
аккуратно застегнул клапан. - значит, так. Яков.
подтвердите то, о чем они вас просят. Стась. Передайте
подтверждение. А потом, яков, я вас попрошу... Вы
разбираетесь в этом лучше меня. Окажите мне любезность,
поройтесь в нашей фильмотеке и просмотрите всю официальную
документацию относительно бортовых журналов.
- Я и так знаю все относительно бортовых журналов, -
возразил Вандерхузе недовольно. - вы мне лучше скажите, что
вас интересует.
- Я и сам толком не знаю, что меня интересует. Меня
интересует, случайно или намеренно был стерт бортжурнал.
если намеренно, то почему. Вы же видите, бадера это тоже
интересует... Не ленитесь, яков. Существуют же все-таки
какие-то правила, предусматривающие уничтожение
бортжурнала.
- Не существует таких правил, - проворчал себе под нос
Вандерхузе и тем не менее отправился оказывать любезность.
Комов сел писать подтверждение, а я мучительно
соображал, что же такое происходит, почему такая паника и
как в центре могли усомниться в совершенно четких
формулировках заключения. Не могли же они там подумать, что
мы спутали останки землянина с останками какого-нибудь
аборигена и добавили лишний труп... И как все-таки,
елки-палки, Горбовский умудрился догадаться о том, что у
нас здесь происходит? Никакого толку от моих рассуждений не
было, и я с тоской смотрел на рабочие экраны, где все было
так ясно и понятно, и я с горечью подумал, что туповатый
человек самым печальным образом напоминает кибера. Вот я
сейчас сижу, тупо выполняю приказания: сказали кодировать -
кодировал, сказали прекратить - прекратил, а что
происходит, зачем все это, чем все это кончится - ничего не
понимаю. Совершенно как мой том: работает сейчас, бедняга,
в поте лица, старается получше выполнить мои распоряжения и
ведь знать не знает, что через десять минут я приду, загоню
его со всей компанией в трюм, и работа его окажется вся ни
к чему, и сам он станет никому не нужным...
Комов передал мне подтверждение, я закодировал текст,
отослал его и хотел было уже пересесть за свой пульт, как
вдруг раздался вызов с базы.
- Эр-два? - осведомился спокойный голос. - сидоров
говорит.
- Эр-два слушает! - откликнулся я немедленно. -
говорит кибертехник попов. Кого вам, михаил альбертович?
- Комова, пожалуйста.
Комов уже сидел в соседнем кресле.
- Я тебя слушаю, атос, - сказал он.
- Что у вас там произошло? - спросил сидоров.
- Аборигены, - ответил Комов, помедлив.
- Поподробнее, если можно, - сказал сидоров.
- Прежде всего, имей в виду, атос, - сказал Комов, - я
не знаю и не понимаю, откуда Горбовский узнал об
аборигенах. Мы сами начали понимать что к чему всего два
часа назад. Я подготовил для тебя информацию, начал уже ее
кодировать, но тут все так запуталось, что я просто
вынужден просить тебя потерпеть еще некоторое время. Меня
тут старик бадер на такую идею навел... Одним словом,
потерпи, пожалуйста.
- Понятно, - сказал сидоров. - но сам факт
существования аборигенов достоверен?
- Абсолютно, - сказал Комов.
Было слышно, как сидоров вздохнул.
- Ну что ж, - сказал он. - ничего не поделаешь. Начнем
все сначала.
- Мне очень жаль, что все так получилось, - произнес
Комов. - честное слово, жаль.
- Ничего, - сказал сидоров. - переживем и это. - он
помолчал. - как ты намерен действовать дальше? Будешь ждать
комиссию?
- Нет. Я начну сегодня же. И я очень прошу тебя:
оставь эр-два с экипажем в моем распоряжении.
- Разумеется, - сказал сидоров. - ну, не буду тебе
мешать. Если что-нибудь понадобится...
- Спасибо, атос. И не огорчайся, все еще наладится.
- Будем надеяться.
Они распрощались. Комов покусал ноготь большого
пальца, с каким-то непонятным раздражением посмотрел на
меня и снова принялся ходить по рубке. Я догадывался, в чем
тут дело. Комов и сидоров были старые друзья, вместе
учились, вместе где-то работали, но Комову всегда и во всем
везло, а сидорова за глаза называли атос-неудачник. Не
знаю, почему это так сложилось. Во всяком случае, Комов
должен был сейчас испытывать большую неловкость. А тут еще
радиограмма Горбовского. Получалось так, будто Комов
информировал центр, минуя сидорова...
Я тихонько перебрался к своему пульту и остановил
киберов. Комов уже сидел за столом, грыз ноготь и таращился
на разбросанные листки. Я попросил разрешения выйти наружу.
- Зачем? - вскинулся было он, но тут же спохватился. -
а, киберсистема... Пожалуйста, пожалуйста. Но как только
закончите, немедленно возвращайтесь.
Я загнал ребятишек в трюм, демобилизовал их, закрепил
на случай внезапного старта и постоял немного около люка,
глядя на опустевшую стройплощадку, на белые стены
несостоявшейся метеостанции, на айсберг, все такой же
идеальный и равнодушный... Планета казалась мне теперь
какой-то другой. Что-то в ней изменилось. Появился какой-то
смысл в этом тумане, в карликовых зарослях, в скалистых
отрогах, покрытых лиловатыми пятнами снега. Тишина
осталась, конечно, но пустоты уже не было, и это было
хорошо.
Я вернулся в корабль, заглянул в кают-компанию, где
сердитый Вандерхузе копался в фильмотеке, чувства меня
распирали, и я отправился утешаться к Майке. Майка
расстелила по всей каюте огромную склейку и лежала на ней с
лупой в глазу. Она даже не обернулась.
- Ничего не понимаю, - сказала она сердито. - негде им
здесь жить. Все мало-мальски годные для обитания точки мы
обследовали. Не в болоте же они барахтаются, в самом
деле!..
- А почему бы не в болоте? - спросил я, усаживаясь.
Майка села по-турецки и воззрилась на меня через лупу.
- Гуманоид не может жить в болоте, - обьявила она
веско.
- Почему же, - возразил я. - у нас на земле были
племена, которые жили даже на озерах, в свайных
постройках...
- Если бы на этих болотах была хоть одна постройка...
- сказала Майка.
- А может быть, они живут как раз под водой, наподобие
водяных пауков, в таких воздушных колоколах?
Майка подумала.
- Нет, - сказала она с сожалением. - он бы грязный
был, грязи бы в корабль натащил...
- А если у них водоотталкивающий слой на коже?
водогрязеотталкивающий... Видела, как он лоснится? И удрал
он от нас - куда? И такой способ передвижения - для чего?
Дискуссия завязалась. Под давлением многочисленных
гипотез, которые я выдвигал, Майка принуждена была
согласиться, что теоретически аборигенам ничто не
препятствует жить в воздушных колоколах, хотя лично она,
Майка, все-таки склонна полагать, что прав Комов, который
считает аборигенов пещерными людьми. "видел бы ты, какие
там ущелья, - сказала она. - вот бы куда сейчас слазить... "
она стала показывать по карте. Места даже на карте
выглядели неприветливо: сначала полоса сопок, поросших
карликовыми деревцами, за ней изборожденные бездонными
разломами скалистые предгорья, наконец, сам хребет, дикий и
жестокий, покрытый вечными снегами, а за хребтом -
бескрайняя каменистая равнина, унылая, совершенно
безжизненная, изрезанная вдоль и поперек глубокими
каньонами. Это был насквозь промерзший, стылый мир, мир
ощетинившихся минералов, и при одной мысли о том, чтобы
здесь жить, ступать босыми ногами по этом каменному
крошеву, кожа на спине у меня начинала ежиться.
"ничего страшного, - утешала меня Майка, - я могу
показать тебе инфрасьемки этой местности, под этим плато
есть обширные участки подземного тепла, так что если они
живут в пещерах, то от холода они во всяком случае не
страдают". Я сейчас же вцепился в нее: а что же они едят?
"если есть пищерные люди, - сказала Майка, - могут быть и
пещерные животные. А потом - мхи, грибы, и еще можно
представить себе растения, которые осуществляют фотосинтез
в инфракрасном свете". Я представил себе эту жизнь, жалкую
пародию на то, что считаем жизнью мы, упорную, но вялую
борьбу за существование, чудовищное однообразие
впечатлений, и мне стало ужасно жалко аборигенов. И я
обьявил, что забота об этой расе - задача тоже достаточно
благородная и благодарная. Майка возразила, что это совсем
другое дело, что пантиане обречены, и если бы нас не было,
они бы просто исчезли, прекратили бы свою историю; а что
касается здешнего народа, то это еще бабушка надвое
сказала, нужны ли мы им. Может быть, они и без нас
процветают.
Это у нас старый спор. По моему мнению, человечество
знает достаточно, чтобы судить, какое развитие исторически
перспективно, а какое - нет. Майка же в этом сомневается.
она утверждает, что мы знаем ничтожно мало. Мы вошли в
соприкосновение с двенадцатью разумными расами, причем три
из них - негуманоидные. В каких отношениях мы находимся с
этими негуманоидами, сам Горбовский, наверное, не может
сказать: вступили мы с ними в контакт или не вступили, а
если вступили, то по обоюдному ли согласию или навязали им
себя, а может быть, они вообще воспринимают нас не как
братьев по разуму, а как редкостное явление природы, вроде
необычных метеоритов. Вот с гуманоидами все ясно: из девяти
гуманоидных рас только три согласились иметь с нами
что-либо общее, да и то леонидяне, например, охотно делятся
с нами своей информацией, а нашу, земную, очень вежливо, но
решительно отвергают. Казалось бы, совершенно очевидная
вещь: квази-органические механизмы гораздо рациональнее и
экономичнее прирученных животных, но леонидяне от
механизмов отказываются. Почему? Некоторое время мы спорили
- почему, запутались, незаметно поменялись точками зрения
(это у нас с Майкой бывает сплошь и рядом), и Майка,
наконец, заявила, что все это вздор.
- Не в этом дело. Понимаешь ли ты, в чем состоит
главная задача всякого контакта? - спросила она. -
понимаешь ли ты, почему человечество вот уже двести лет
стремится к контактам, радуется, когда контакты удаются,
горюет, когда ничего не получается?
Я, конечно, понимал.
- Изучение разума, - сказал я. - исследование высшего
продукта развития природы.
- Это, в общем, верно, - сказала Майка, - но это
только слова, потому что на самом-то деле нас интересует не
проблема разума вообще, а проблема нашего, человеческого
разума, иначе говоря, нас прежде всего интересуем мы сами.
мы уже пятьдесят тысяч лет пытаемся понять, что мы такое,
но, глядя изнутри, эту задачу не решить, как невозможно
поднять себя самого за волосы. Надо посмотреть на себя
извне, чужими глазами, совсем чужими...
- А зачем это, собственно, нужно, - агрессивно
осведомился я.
- А затем, - веско сказала Майка, - что человечество
становится галактическим. Вот как ты представляешь себе
человечество через сто лет?
- Как представляю? - я пожал плечами. - да так же, как
ты... Конец биологической революции, преодоление
галактического барьера, выход в нуль-мир... Ну, широкое
распространение контактного видения, реализация
п-абстракций...
- Я тебя не спрашиваю, как ты себе преставляешь
достижения человечества через сто лет. Я тебя спрашиваю,
как ты представляешь себе само человечество через сто лет?
Я озадаченно поморгал. Я не улавливал разницы. Майка
смотрела на меня победительно.
- Про идеи Комова слыхал? - спросила она. -
вертикальный прогресс и все такое прочее...
- Вертикальный прогресс? - что-то такое я вспоминал. -
подожди... Это, кажется, боровик, микава... Да?
Она полезла в стол и принялась там копаться.
- Вот ты тогда плясал в баре со своей танечкой, а
Комов собирал в библиотеке ребят... На! - она протянула мне
кристаллофон. - послушай.
Я неохотно нацепил кристаллофон и стал слушать. Это
было что-то вроде лекции, читал Комов, и запись начиналась
с полуслова. Комов говорил неторопливо, просто, очень
доступно, применяясь, по-видимому, к уровню аудитории. Он
приводил много примеров, острил. Получалось у него примерно
следующее.
Земной человек выполнил все поставленные им перед
собой задачи и становится человеком галактическим. Сто
тысяч лет человечество пробиралось по узкой пещере, через
завалы, через заросли, гибло под обвалами, попадало в
тупики, но впереди всегда была синева, свет, цель, и вот мы
вышли из ущелья под синее небо и разлились по равнине. Да,
равнина велика, есть куда разливаться. Но теперь мы видим,
что это - равнина, а над нею - небо. Новое измерение. Да,
на равнине хорошо, и можно вволю заниматься реализацией
п-абстракций. И казалось бы, никакая сила не гонит нас
вверх, в новое измерение... Но галактический человек не
есть просто земной человек, живущий в галактических
просторах по законам земли. Это нечто большее. С иными
законами существования, с иными целями существования. А
ведь мы не знаем ни этих законов, ни этих целей. Так что,
по сути, речь идет о формулировке идеала галактического
человека. Идеал земного человека строился в течение
тысячелетий на опыте предков, на опыте самых различных форм
живого нашей планеты. Идеал человека галактического,
по-видимому, следует строить на опыте галактических форм
жизни, на опыте историй разных разумов галактики. Пока мы
даже не знаем, как подойти к этой задаче, а ведь нам
предстоит еще решать ее, причем решать так, чтобы свести к
минимуму число возможных жертв и ошибок. Человечество
никогда не ставит перед собой задач, которые не готово
решить. Это глубоко верно, но ведь это и мучительно...
Заканчивалась запись тоже на полуслове.
Честно говоря, все это до меня как-то не дошло. При
чем здесь галактический идеал? По-моему, люди в космосе
совсем не становятся какими-то галактическими. Я бы сказал,
наоборот, люди несут в космос землю - земной комфорт,
земные нормы, земную мораль. Если уж на то пошло, то для
меня, да и для всех моих знакомых идеалом будущего является
наша маленькая планетка, распространившаяся до крайних
пределов галактики, а потом, может быть, и за эти пределы.
в таком примерно плане я принялся было излагать Майке свои
соображения, но тут мы заметили, что в каюте, должно быть
уже некоторое время, присутствует Вандерхузе. Он стоял,
прислонившись к стене, теребил свои рысьи бакенбарды и
разглядывал нас с задумчиво-рассеянным верблюжьим
выражением на физиономии. Я встал и пододвинул ему стул.
- Спасибо, - произнес Вандерхузе, - но я лучше постою.
- А что вы думаете по этому поводу? - спросила его
Майка воинственно.
- По какому поводу?
- По поводу вертикального прогресса.
Вандерхузе некоторое время молчал, затем вздохнул и
произнес:
- Неизвестно, кто первый открыл воду, но уж наверняка
это сделали не рыбы.
Мы напряженно задумались. Потом Майка просияла,
подняла палец и сказала:
- О!
- Это не я, - меланхолично возразил Вандерхузе. - это
очень старый афоризм. Мне он давно нравился, только все не
было случая его привести. - он помолчал минуту, потом
сказал: - насчет бортжурнала. Представляете себе,
действительно, было такое правило.
- Какой бортжурнал? - спросила Майка. - при чем здесь
бортжурнал?
- Комов просил меня отыскать правила, предписывающие
уничтожать ботжурналы, - грустно обьяснил Вандерхузе.
- Ну? - сказали мы одновременно.
Вандерхузе снова помолчал, потом махнул рукой.
- Срам, - сказал он. - есть, оказывается, одно такое
правило. Вернее, было. В старом "своде инструкций". В новом
- нет. Откуда мне было знать? Я же не историк...
Он надолго задумался. Майка нетерпеливо поерзала.
- Да, - сказал Вандерхузе. - так вот, если ты потерпел
крушение на неизвестной планете, населенной разумными
существами - негуманоидами либо гуманоидами, но
пребывающими в стадии ярко выраженной машинной цивилизации,
- ты обязан уничтожить все космографические карты и
бортовые журналы.
Мы с Майкой переглянулись.
- Этот бедняга, командир "пеликана", - продолжал
Вандерхузе, - наверное, здорово знал старинные законы. Ведь
этому правилу, наверное, лет двести, его выдумали еще на
заре звездоплавания, выдумали из головы, стараясь все
предусмотреть. Но разве все предусмотришь? - он вздохнул. -
конечно, можно было догадаться, почему с бортжурналом
произошла такая штука. Вот Комов и догадался... И вы
знаете, как он реагировал на мое сообщение?
- Нет, - сказал я. - как?
- Он кивнул и перешел к другим делам, - сказала Майка.
Вандерхузе посмотрел на нее с восхищением.
- Правильно! - сказал он. - именно кивнул и именно
перешел. Я бы на его месте целый день радовался, что я
такой догадливый...
- Что же это, значит, получается? - сказала Майка. -
значит, либо негуманоиды, либо гуманоиды, но на стадии
машинной цивилизации. Ничего не понимаю. Ты что-нибудь
понимаешь? - спросила она меня.
Меня очень забавляет эта манера Майки с гордостью
обьявлять, что она ничего не понимает. Я и сам так поступаю
частенько.
- Они подьехали к "пеликану" на велосипедах, - сказал
я.
Майка нетерпеливо отмахнулась.
- Машинной цивилизации здесь нет, - пробормотала она.
- негуманоидов здесь тоже нет...
Голос Комова по интеркому провозгласил:
- Вандерхузе, глумова, попов! Прошу явиться в рубку.
- Началось! - сказала Майка, вскакивая.
Мы гурьбой ввалились в рубку. Комов стоял у стола и
вкладывал в пластиковый чехол портативный транслятор. Судя
по положению переключателей, транслятор был подключен к
бортовому вычислителю. Лицо у Комова было непривычно
озабоченное, какое-то очень человечное, без этой
своеобычной, оскомину набившей ледяной сосредоточенности.
- Сейчас я выхожу, - обьявил он. - первый сикурс.
яков, вы остаетесь за старшего. Главное: обеспечить
непрерывное наблюдение и бесперебойную работу бортового
вычислителя. При появлении аборигенов немедленно известить
меня. Рекомендую установить у обзорных экранов трехсменную
вахту. Майя, ступайте к экранам прямо сейчас же. Стась, там
мои радиограммы. Передайте их как можно быстрее. Я думаю,
нет надобности обьяснять, почему никто не должен выходить
из корабля. Вот и все. Давайте за дело.
Я подсел к рации и принялся за дело. Комов и
Вандерхузе о чем-то негромко говорили у меня за спиной.
Майка на другом конце рубки настраивала экраны кругового
обзора. Я перебрал радиограммы. Да, пока мы решали
философские проблемы, Комов здесь здорово поработал. Почти
все его радиограммы были ответами. Иерархию срочности, за
неимением специальных указаний, я устанавливал сам.
<эр-2>, Комов - центр, Горбовскому.
Благодарю за любезное предложение, не считаю себя
Вправе отрывать вас от более важных занятий, буду
Держать вас в курсе всех новостей.
<эр-2>, Комов - центр, Бадеру. От поста
Главного ксенолога проекта "Ковчег-2" вынужден
Отказаться. Рекомендую амирэджиби.
<эр-2>, Комов - база, Сидорову. Умоляю,
Избавь меня от добровольцев.
<эр-2>, Комов - европейский пресс-центр.
Домбини. Присутствие здесь вашего научного
Комментатора считаю преждевременным. За
Информацией прошу обращаться в центр, комиссия по
Контактам.
И так далее, в том же духе. Штук пять радиограмм было
в центральный информаторий. Этих я не понял.
Работа моя была в самом разгаре, когда дешифратор
снова заверещал.
- Откуда? - спросил меня Комов с другого конца рубки.
он стоял рядом с Майкой и осматривал окрестности.
- "центр, исторический отдел... " - прочитал я.
- А, наконец-то! - сказал Комов и направился ко мне.
- "... Проект "Ковчег", - читал я. - <эр-2>,
Вандерхузе, Комову. Информация. Обнаруженный вами
Корабль регистрационный номер такой-то есть
Экспедиционный звездолет "пилигрим". Приписан к
Порту деймос, отбыл второго января двести
Тридцать первого года в свободный поиск в зону
"ц". Последний отзыв получен шестого мая двести
Тридцать четвертого года из области "тень".
Экипаж: семенова мария-луиза и семенов александр
Павлович. С двадцать первого апреля двести
Тридцать третьего года пассажир: семенов пьер
Александрович. Архив "пилигрима"...
Там было еще что-то, но тут вдруг Комов засмеялся у
меня за спиной, и я с изумлением обернулся к нему. Комов
смеялся, Комов сиял.
- Так я и думал! - торжествующе сказал он, а мы все
смотрели на него разинув рты. - так я и думал! Это человек!
вы понимаете, ребята? Это человек!
Глава 5. Люди не люди
- Стоять по местам! - весело скомандовал Комов,
подхватил футляры с аппаратурой и удалился.
Я посмотрел на Майку. Майка стояла столбом посередине
рубки с затуманенным взором и беззвучно шевелила губами -
соображала.
Я посмотрел на Вандерхузе. Брови у Вандерхузе были
высоко задраны, баки растопырились, впервые на моей памяти
он был похож не на млекопитающее, а на черт-рыбу,
вытащенную из воды. На обзорном экране Комов, обвешанный
аппаратурой, бодро шагал к болоту вдоль строительной
площадки.
- Так-так-так! - произнесла Майка. - вот, значит,
почему игрушки...
- Почему? - живо поинтересовался Вандерхузе.
- Он с ними играл, - обьяснила Майка.
- Кто? - спросил Вандерхузе. - Комов?
- Нет. Семенов.
- Семенов? - удивленно переспросил Вандерхузе. - гм...
ну и что?
- Семенов-младший, - нетерпеливо сказал я. - пассажир.
ребенок.
- Какой ребенок?
- Ребенок семеновых! - сказала Майка. - понимаете,
зачем у них было это шьющее устройство? Чепчики всякие там,
распашоночки, подгузнички...
- Подгузнички! - повторил пораженный Вандерхузе. - так
это у них родился ребенок! Да-да-да-да! Я еще удивился, где
они подцепили пассажира и вдобавок однофамильца! Мне и в
голову... Ну конечно!
Запел радиовызов. Я машинально откликнулся. Это
оказался вадик. Говорил он торопливо и вполголоса - видно,
боялся, что засекут...
- Что у вас там, Стась? Только быстро, мы сейчас
снимаемся...
- Такое быстро не расскажешь, - сказал я недовольно.
- А ты в двух словах. Корабль странников нашли?
- Каких странников? - поразился я. - где?
- Ну, этих... Которых Горбовский ищет...
- Кто нашел?
- Вы нашли! Нашли ведь? - голос его вдруг изменился. -
проверяю настройку, - строго произнес он. - выключаюсь.
- Что там нашли? - спросил Вандерхузе. - какой еще
корабль?
Я отмахнулся.
- Это так, любопытные... Значит, родился он в апреле
тридцать третьего, а отозвались они в последний раз в мае
тридцать четвертого... Яков, как часто они должны были
выходить на отзыв?
- Раз в месяц, - сказал Вандерхузе. - если корабль
находится в свободном поиске...
- Минуточку, - сказал я. - май, июнь...
- Тринадцать месяцев, - сказала Майка.
Я не поверил и пересчитал сам.
- Да, - сказал я.
- Невероятно, правда?
- Что, собственно, невероятно? - осторожно спросил
Вандерхузе.
- В день крушения, - сказала Майка, - младенцу было
год и один месяц. Как же он выжил?
- Аборигены, - сказал я. - семенов стер бортжурнал.
значит, кого-то увидел... И нечего было Комову на меня
лаять! Это был настоящий детский плач! Что я, годовалых
детей не слышал?.. Они все это записали, а когда он вырос,
дали ему прослушать...
- Чтобы записать, нужно иметь технику, - сказала
Майка.
- Ну, не записали, так запомнили, - сказал я. - это
неважно.
- Ага, - произнес Вандерхузе. - он увидел либо
негуманоидов, либо гуманоидов, но в стадии машинной
цивилизации. И поэтому стер бортжурнал. По инструкции.
- На машинную цивилизацию не похоже, - сказала Майка.
- Значит, негуманоиды... - до меня вдруг дошло. -
ребята, - сказал я, - если здесь негуманоиды, то это такой
случай, что я просто не знаю... Человек-посредник,
понимаете? Он - и человек и нечеловек, гуманоид и
негуманоид! Такого еще никогда не бывало. О таком даже
мечтать никто не рискнул бы!
Я был в восторге. Майка тоже была в восторге.
перспективы ослепляли нас. Туманные, неясные, но
ослепительно радужные. Дело было не только в том, что
впервые в истории становился возможным контакт с
негуманоидами. Человечество получало уникальнейшее зеркало,
перед человечеством открывалась дверь в совершенно
недоступный ранее, непостижимый мир принципиально иной
психологии, и смутные Комовские идеи вертикального
прогресса обретали, наконец экспериментальный фундамент...
- Чего ради негуманоиды станут возиться с человеческим
ребенком? - задумчиво произнес Вандерхузе. - зачем это им,
и что они в этом понимают?
Перспективы несколько потускнели, но Майка сейчас же
сказала с вызовом:
- На земле известны случаи, когда негуманоиды
воспитывали человеческих детей.
- Так то на земле! - сказал Вандерхузе грустно.
И он был прав. Все известные разумные негуманоиды
отстояли от человека гораздо дальше, чем волки или даже
осьминоги. Утверждал же такой серьезный специалист, как
крюгер, что разумные слизни гарроты рассматривают человека
со всей его техникой не как явление реального мира, а как
плод своего невообразимого воображения...
- И тем не менее, он уцелел и вырос! - сказала Майка.
И она тоже была права.
Я - человек по натуре скептический. Я не люблю
зарываться и чрезмерно фантазировать. Не то что Майка. Но
тут больше просто ничего нельзя было предположить.
годовалый ребенок. Ледяная пустыня. Один. Ведь ясно же, что
сам по себе он выжить не смог бы. Причем с другой стороны -
стертый бортжурнал. Что тут еще можно придумать?
какие-нибудь пришельцы-гуманоиды случайно оказались
поблизости, выкормили, а потом улетели... Чепуха ведь...
- А может быть, он не выжил? - сказала Майка. - может
быть, все, что от него осталось, это его плач и голоса его
родителей?
На секунду мне показалось, что все рухнуло. Вечно эта
Майка что-нибудь выдумает. Но я тут же сообразил.
- А как он проходит в корабль? Как он командует моими
киберами? Нет, ребята, либо мы встретили в космосе точную -
понимаете? - точную, идеальную реплику человечества, либо
это космический маугли. Не знаю, что более вероятно.
- И я не знаю, - сказала Майка.
- И я, - сказал Вандерхузе.
Из репродуктора раздался голос Комова:
- Внимание, на борту! Я вышел на позицию. Смотреть
вокруг хорошенько. Мне отсюда видно немного. Радиограммы
были?
Я заглянул в приемный карман.
- Целая пачка, - сказал я.
- Целая пачка, - сказал Вандерхузе в микрофон.
- Стась, мои радиограммы вы отправили?
- А... Еще не все, - сказал я, поспешно усаживаясь за
рацию.
- Еще не все, - сообщил Вандерхузе в микрофон.
- Хлев на палубе! - обьявил Комов. - хватит
философствовать, принимайтесь за дело. Майя, следите за
экраном. Забудьте обо всем и следите за экраном. Попов,
чтобы последняя моя радиограмма через десять минут была в
эфире. Яков, зачитайте, что там пришло на мое имя...
Когда я закончил передачу и осмотрелся, все были
заняты своими делами. Майка сидела за пультом обзора - на
панорамном экране виднелся Комов, крошечная фигурка у
самого берега; над болотом шевелился туман, и больше
никакого движения на всех трехстах шестидесяти градусах в
радиусе семи километров от корабля не было заметно. Комов
сидел к нам спиной: очевидно, он ждал, что наш маугли
появится из болота. Майка медленно поворачивала голову из
стороны в сторону, озирая окрестности, и время от времени
давала на какой-нибудь подозрительный участок Максимальное
увеличение - тогда на экранах малых мониторов появлялся то
поникший куст, то лиловая тень дюны на искрящемся песке, то
неопределенное пятно в редкой щетине карликовых деревьев.
Вандерхузе монотонно бубнил в микрофон: "... Варианты
психотипа двоеточие шестнадцать эн дробь тридцать два дзета
или шестнадцать эм... Мама... Дробь тридцать один
эпсилон... " - "достаточно, - говорил Комов. - следующую". -
"земля лондон картрайт, уважаемый геннадий, еще раз
напоминаю о вашем обещании дать отзыв... " - "достаточно.
следующую". - "пресс-центр... " - "достаточно. Дальше. Яков,
читайте только то, что из центра или с базы". Пауза.
Вандерхузе перебирает карточки. "центр бадер затребованная
вами аппаратура нуль-транспортируется на базу вышлите ваши
предварительные соображения по следующим пунктам первое
другие вероятные зоны обитания аборигенов... " -
"достаточно. Дальше... "
Тут меня вызвала база. Сидоров спрашивал Комова.
- Комов на контакте, михаил альбертович, - сказал я
виновато.
- Контакт начался?
- Нет еще. Ждем.
Сидоров кашлянул.
- Ну ладно, я соединюсь с ним попозже. Это не срочно.
- он помолчал. - волнуетесь?
Я прислушался к своим ощущениям.
- Н-не то что волнуемся... Странно как-то. Как во сне.
как в сказке.
Сидоров вздохнул.
- Не буду мешать, - сказал он. - желаю удачи.
Я поблагодарил. Затем я оперся локтем на пульт,
положил подбородок на ладонь и снова прислушался к своим
ощущениям. Да, странно как-то. Человек - нечеловек.
наверное, на самом деле его нельзя называть человеком.
человеческий детеныш, воспитанный волками, вырастает
волком. Медведями - медведем. А если бы человеческого
детеныша взялся воспитывать спрут? Не сьел бы, а стал
воспитывать... Дело даже не в этом. И волк, и медведь, и
спрут - все они лишены разума. Во всяком случае, того, что
ксенологи называют разумом. А вот если нашего маугли
воспитали существа разумные, но в то же время в некотором
смысле спруты?.. И даже еще более чужие, чем спруты... А
ведь это они научили его выбрасывать защитные фантомы,
научили мимикрии, - в человеческом организме нет ничего для
таких штучек, значит, это искусственное приспособление...
постой, а для чего ему мимикрия? От кого это он приучен
защищаться? Планета-то ведь пуста! Значит, не пуста.
Я представил себе огромные пещеры, залитые призрачным
лиловым светом, мрачные закоулки, в которых таится
смертельная опасность, и маленького мальчика, который
крадется вдоль липкой стены, готовый в любую секунду
исчезнуть, раствориться в неверном сиянии, оставив врагу
свою зыбкую, расплывающуюся тень. Бедный мальчуган. Его
надо немедленно вывезти отсюда... Стоп-стоп-стоп! Это все
чепуха. Это все не бывает. Не бывает так, чтобы
существовала сложная, мудрая, многоопытная жизнь и не
кишела бы вокруг нее жизнь попроще, поглупее. Сколько здесь
обнаружили видов живых существ? Не то одиннадцать, не то
двенадцать - и это во всем диапазоне от вируса до
человеческого детеныша. Нет, так не бывает. Тут что-то не
то. Ладно, скоро узнаем. Мальчуган нам все расскажет. А
если не расскажет? Много ли человеческие волчата рассказали
людям о волках? На что же рассчитывает Комов? Мне
захотелось сейчас же, немедленно спросить у Комова, на что
он рассчитывает.
Вандерхузе дочитал последнюю радиограмму, вытянулся в
кресле, заложил руки за голову и произнес задумчиво:
- А ведь я знавал семеновых. Должен вам сказать, очень
были славные и в то же время очень странные люди. Романтики
старины. Конечно, шура знал все старинные законы, он их
вечно цитировал. Нам они казались смешными и нелепыми, а он
находил в них какую-то прелесть... Катастрофа, агония,
страшные чудовища лезут в корабль... Уничтожить бортжурнал,
стереть свой след в пространстве - ведь на том конце следа
земля! Да, это очень на него похоже. - Вандерхузе помолчал.
- между прочим, таких, кто ищет уединения, гораздо больше,
чем мы с вами думаем. Ведь уединение - не такая уж плохая
вещь, как вы полагаете?
- Не для меня, - коротко сказала Майка, не отрываясь
от экрана.
- Это потому, что ты молода, - возразил Вандерхузе. -
в твоем возрасте шура семенов тоже любил дружить со многими
и чтобы многие дружили с ним. И чтобы работать вместе -
большой шумной компанией. И чтобы устраивать мозговые
атаки, и все время быть в веселом напряжении, и чтобы все
время соревноваться, все равно в чем - в прыжках ли с
крыльями, в количестве острот на единицу времени, в знании
наизусть каких-нибудь таблиц... Во всем. А в промежутках во
все горло распевать под нэкофон куплеты собственного
сочинения... - Вандерхузе вздохнул. - обычно это проходит с
началом настоящей любви... Впрочем, об этом я ничего не
знаю. Я знаю только, что с двадцатого года шурик и мари
ушли в группу свободного поиска. С тех пор я их,
собственно, ни разу не видел. Один раз говорил по видео...
я был тогда диспетчером, и шура запрашивал у меня
разрешение на выход с пандоры. - Вандерхузе снова вздохнул.
- между прочим, у шуры отец жив и сегодня, павел
александрович. Надо будет обязательно к нему зайти, когда
вернемся... - он помолчал. - если хотите знать, - обьявил
он, - я всегда был против свободного поиска. Архаизм.
бродят по космосу в одиночку, опасно, научный выход
ничтожный, а иногда мешают... Помните историю с каммерером?
они все притворяются, будто мы уже овладели космосом, будто
мы в космосе как дома. Неверно это. И никогда это не будет
верно. Космос всегда будет космосом, а человек всегда
остается всего лишь человеком. Он будет только становиться
все более и более опытным, но никакого опыта не хватит,
чтобы чувствовать себя в космосе как дома... По-моему,
шурик и мари так ничего и не нашли в космосе, во всяком
случае, ничего такого, о чем стоило бы рассказать хотя бы
за столом в кают-компании.
- Но зато они были счастливы, - сказала Майка, не
оборачиваясь.
- Почему ты так думаешь?
- Иначе бы они вернулись! Зачем им было что-то искать,
если они и без того были счастливы? - Майка сердито
посмотрела на Вандерхузе. - что вообще стоит искать, кроме
счастья?
- Я мог бы тебе ответить, что тот, кто счастлив,
ничего и не ищет, - сказал Вандерхузе, - но я не
подготовлен к такому глубокому спору, да и ты тоже, как ты
полагаешь? Рано или поздно мы начнем обобщать понятие
счастья на негуманоидов...
- На борту! - раздался голос Комова. - смотреть
внимательно!
- Именно это я и хотел сказать, - проговорил
Вандерхузе, и Майка снова отвернулась к экрану.
Теперь мы смотрели на экран все втроем. Солнце было
совсем низко, оно висело над самыми вершинами, и на сопках
уже лежали тени. Ярко отсвечивала посадочная полоса, шапка
пара над болотом казалась теперь тяжелой и неподвижной, а
верхушка ее, через которую пробивался солнечный свет,
сделалась пронзительно-фиолетовой. Все вокруг было очень
неподвижно, даже Комов.
- Пять часов, - негромко сказал Вандерхузе. - не пора
ли нам обедать? Геннадий, как вы будете есть?
- Мне ничего не надо, - сказал Комов. - я захватил с
собой. А вы поешьте, потом может стать не до того.
Я поднялся.
- Пойду готовить. Какие заказы?
И тут Вандерхузе сказал:
- Вижу!
- Где? - сейчас же спросил Комов.
- Идет к нам по берегу, со стороны айсберга. Градусах
в шестидесяти влево от вашего направления на корабль.
- Ага, - сказала Майка. - я тоже вижу! Действительно,
идет.
- Не вижу! - нетерпеливо сказал Комов. - дайте
координаты по дальномеру.
Вандерхузе сунул лицо в нарамник дальномера и
продиктовал координаты. Теперь и я увидел: вдоль самой
кромки черной воды, не спеша, словно бы нехотя, брела к
кораблю зеленоватая, скособоченная фигурка.
- Нет, не вижу, - сказал Комов с досадой. -
рассказывайте мне.
- Н-ну, значит, так... - начал Вандерхузе и
откашлялся. - идет медленно, смотрит на нас... В руках
охапка каких-то прутьев... Остановился, поковырял ногой в
песке... Бр-р-р, по такой холодине - нагишом... Пошел
дальше... Смотрит в вашу сторону, геннадий... Любопытно,
анатомия у него не человеческая, точнее, не совсем
человеческая... Вот опять остановился и все время смотрит в
вашу сторону. Неужели вы его не видите, геннадий? Он же
прямо у вас на траверзе, к вам он сейчас ближе, чем к
нам...
Пьер александрович семенов, космический маугли,
приближался. Сейчас до него было метров двести, и когда
Майка давала на мониторе увеличенное изображение, можно
было рассмотреть даже его ресницы. Заходящее солнце как раз
проглянуло в промежуток между двумя горными пиками, снова
стало совсем светло, длинные тени протянулись вдоль пляжа.
Это был ребенок, мальчишка лет двенадцати, угловатый
подросток, костлявый, длинноногий, с острыми плечами и
локтями, но этим сходство с обычным мальчиком и
ограничивалось. Уже лицо у него не было мальчишеское - с
человеческими чертами, но совершенно неподвижное,
окаменевшее, застывшее, как маска. Только глаза у него были
живые, большие, темные, и он стрелял ими налево и направо,
словно сквозь прорези в маске. Уши у него были большие,
оттопыренные, правое заметно больше левого, а из-под левого
уха тянулся по шее до ключицы темный неровный шрам -
грубый, неправильно заживший рубец. Рыжеватые свалявшиеся
волосы беспорядочными космами спадали на лоб и на плечи,
торчали в разные стороны, лихим хохлом вздымались на
макушке. Жуткое, неприятное лицо, и вдобавок - мертвенного,
синевато-зеленого оттенка, лоснящееся, словно смазанное
каким-то жиром. Впрочем, так же лоснилось и все его тело.
он был совершенно голый, и когда он подошел к кораблю
совсем близко и бросил на песок охапку сучьев, стало видно,
какой он весь жилистый, без всяких следов этой трогательной
детской незащищенности. Он был костлявый, да, но не тощий -
удивительно, по-взрослому жилистый, не мускулистый, не
атлет, а именно жилистый, и еще стали видны страшные рваные
шрамы - глубокий шрам на левом боку через ребра до самого
бедра, отчего он и был таким скособоченным, и еще шрам на
правой ноге, и глубокая вдавлина посередине груди. Да,
видно, нелегко ему здесь пришлось. Планета старательно
жевала и грызла человеческого детеныша, но, видимо,
привела-таки его в соответствие с собой.
Он был теперь шагах в двадцати, у самого края мертвого
пространства. Охапка прутьев лежала у его ног, а он стоял,
опустив руки, и смотрел на корабль; он не мог, конечно,
видеть обьективов, но смотрел он, казалось, прямо нам в
глаза. И поза у него была нечеловеческая. Не знаю, как это
обьяснить. Просто люди не стоят в такой позе. Никогда не
стоят. Ни отдыхая, ни в ожидании, ни в напряжении. Левая
нога у него была отставлена чуть назад и слегка согнута в
колене, но всем весом он опирался именно на нее. И вперед
он выставил левое плечо. У человека, готовящегося метнуть
диск, можно на мгновенье уловить подобную позу - долго так
не простоишь, это неудобно, да и некрасиво, а он стоял,
стоял несколько минут, а потом вдруг присел и стал
перебирать свои прутья. Я сказал - присел, но это
неправильно: он опустился на левую ногу, правую же, не
сгибая, вытянул вперед - даже смотреть на него было
неудобно, особенно когда он принялся возиться с прутьями,
помогая рукам правой ногой. Потом он поднял к нам лицо,
протянул руки - в каждом кулаке по прутику - и тут началось
такое, что я вообще не берусь описывать.
Могу только сказать: лицо его ожило, и не просто ожило
- оно взорвалось движениями. Не знаю, сколько там на лице у
человека мускулов, но у него они все разом пришли в
движение, и каждый самостоятельно, и каждый беспрестанно, и
каждый необычайно сложно. Я не знаю, с чем это сравнить.
может быть, с бегом ряби на воде в солнечном свете, только
рябь однообразна и хаотична, однообразна в своей
хаотичности, а здесь сквозь фейерверк движений проглядывал
какой-то определенный ритм, какой-то осмысленный порядок,
это не была болезненная конвульсивная дрожь, агония,
паника. Это был танец мускулов, если можно так выразиться.
и начался этот танец с лица, а затем заплясали плечи,
грудь, запели руки, и сухие прутья затрепетали в сжатых
кулаках, принялись скрещиваться, сплетаться, бороться - с
шорохом, с барабанной дробью, со стрекотом, словно целое
поле кузнечиков развернулось под кораблем. Это длилось не
больше минуты, но у меня зарябило в глазах и заложило уши.
а затем все пошло на убыль. Пляска и пение ушли из палочек
в руки, из рук в плечи, затем в лицо, и все кончилось. На
нас снова глядела неподвижная маска. Мальчик легко
поднялся, шагнул через кучку прутьев и вдруг ушел в мертвое
пространство.
- Почему вы молчите? - надрывался Комов. - яков! Яков!
вы слышите меня? Почему молчите?
Я очнулся и поискал глазами Комова. Ксенопсихолог
стоял в напряженной позе, лицом к кораблю, длинная тень
тянулась по песку от его ног. Вандерхузе откашлялся и
проговорил:
- Слышу.
- Что произошло?
Вандерхузе помедлил.
- Не берусь рассказать, - сказал он. - может быть, вы,
ребята?
- Он разговаривал! - произнесла Майка сдавленным
голосом. - это он разговаривал!..
- Слушайте, - сказал я. - а он не к люку пошел?
- Возможно, - сказал Вандерхузе. - геннадий, он ушел в
мертвое пространство. Возможно, он пошел к люку...
- Следите за люком, - быстро скомандовал Комов. - если
он войдет, сейчас же сообщите мне, а сами запритесь в
рубке... - он помолчал. - жду вас через час, - проговорил
он с какой-то новой интонацией, обычным спокойно-деловым
тоном и словно бы отвернувшись от микрофона. - за час вы
управитесь?
- Не понял, - сказал Вандерхузе.
- Запритесь! - раздраженно закричал Комов прямо в
микрофон. - понимаете? Запритесь, если он войдет в корабль!
- Это я понял, - сказал Вандерхузе. - где вы нас ждете
через час?
Наступило молчание.
- Жду вас через час, - снова отвернувшись от
микрофона, деловито повторил Комов. - за час вы управитесь?
- Где? - сказал Вандерхузе. - где ждете?
- Яков, вы меня слышите? - громко спросил Комов с
беспокойством.
- Слышу вас отлично, - произнес Вандерхузе и
растерянно оглянулся на нас. - вы сказали, что ждете нас
через час. Где?
- Я не говорил... - начал Комов, но тут его прервал
голос Вандерхузе, такой же глуховатый, словно в отдалении
от микрофона:
- А не пора ли нам обедать? Стась, там, наверное,
соскучился, как ты полагаешь, Майка?
Майка нервно захихикала.
- Это же он... - проговорила она, тыча пальцем в
экран. - это же он... Там...
- Что происходит, яков? - гаркнул Комов.
Странный голос - я даже не сразу понял чей - произнес:
- Я тебя, старикашечку моего, вылечу, на ноги
поставлю, в люди выведу...
Майка, уткнувшись лицом в ладони, икала от нервного
хохота, поджимая колени к подбородку.
- Ничего особенного, геннадий, - произнес Вандерхузе,
вытирая платком вспотевший лоб. - недоразумение. Клиент
разговаривает нашими голосами. Мы его слышим через внешнюю
акустику. Маленькое недоразумение, геннадий.
- Вы его видите?
- Нет... Впрочем, вот он появился.
Мальчик снова стоял возле своих прутьев, уже в другой,
но такой же неудобной позе. Он опять глядел нам прямо в
глаза. Потом рот его приоткрылся, губы странно искривились,
обнажив десна и зубы в левом угу рта, и мы услышали голос
Майки:
- В конце концов, если бы у меня были ваши бакенбарды,
я бы, может быть, относилась к жизни совсем по-другому...
- Сейчас он говорит голосом Майки, - невозмутимо
сообщил Вандерхузе. - а сейчас посмотрел в вашу сторону. Вы
его все еще не видите?
Комов молчал. Мальчик все стоял, повернув голову в его
сторону, совершенно неподвижный, словно окаменелый -
странная фигура в сгущающихся сумерках. И вдруг я понял,
что это не он. Фигура расплывалась. Сквозь нее проступила
темная кромка воды.
- Ага, вижу! - с удовлетворением сказал Комов. - он
стоит шагах в двадцати от корабля, так?
- Так, - сказал Вандерхузе.
- Не так, - сказал я.
Вандерхузе присмотрелся.
- Д-да, пожалуй, не так, - согласился он. - это,
пожалуй... Как вы это называете, геннадий? Фантом?
- Стойте, - сказал Комов. - вот теперь я его вижу
по-настоящему. Он идет ко мне.
- Ты видишь его? - спросила меня Майка.
- Нет, - ответил я. - темно уже.
- Не в темноте дело, - возразила Майка.
Наверное, она была права. Солнце, правда, зашло, и
сумерки сгустились, но Комова я на экране различал и видел
тающий фантом, и взлетную полосу, и айсберг вдали, а вот
мальчика я больше не видел.
Потом я увидел, что Комов сел.
- Подходит, - проговорил он вполголоса. - сейчас я
буду занят. Не отвлекайте меня. Продолжайте внимательно
следить за окрестностями, но никаких локаторов, никаких
активных средств вообще. Попробуйте обойтись инфраоптикой.
все.
- Доброй охоты, - сказал Вандерхузе в микрофон и
поднялся. Вид у него был торжественный. Он строго посмотрел
на нас поверх носа, привычным плавным движением взбил
бакенбарды и произнес:
- Стада в хлевах, свободны мы до утренней зари.
Майка судорожно зевнула и проговорила:
- Спать мне хочется, что ли? Или это от невров?
- Между прочим, спать нам теперь придется мало, -
заявил Вандерхузе. - давайте сделаем так. Пусть Майка идет
отдыхать. Я останусь у экрана, а Стась пусть спит у рации.
через четыре часа я его разбужу, как ты полагаешь, Стась?
Я не возражал, хотя и сомневался, что Комов столько
высидит на морозе. Майка, продолжая з...
