Хольм ван Зайчик. Дело незалежных дервишей
страница №3
... шлях какой, чи шо... Калямы асланiвськие зело репутатные!Заслышав его речь, Баг исполнился к старику искреннего уважения. Те
немногие прочие, которых Баг успел услышать за время поездки, говорили
иначе. Да тот же Хикмет!
"Коренной асланiвец, - с симпатией подумал Баг. - Плоть от плоти своей
малой родины. И как в наши дни он умудряется сохранять живое обаяние
отеческого наречия?"
- Притамкарю калямчик, - из почтения к доброму старику согласился он и
выбрал ручку в форме минарета. - А что, давно такая жара стоит, уважаемый? -
поинтересовался он, распутывая узел связки чохов и одним глазом наблюдая за
Хикметом, буквально на глазах утрачивающим предвкушение радости близкой
встречи с единочаятелями. Баг щедро сыпанул монеты. - Сдачи не надо.
- Ласкаво рахматуемо, преждерожденный-ага, - принимая горсть
потемневших от времени чохов, поклонился старик. - Та в это время року
усегда такая жара, от... До конца лета так и будэ... А преждерожденный-ага з
самой Александрии?
Хикмет, окончательно отчаявшись дождаться того, кого ему хотелось бы
дождаться, медленно двинулся ко входу в вокзал, продолжая то и дело
оглядываться по сторонам.
- Из нее, уважаемый, из нее.
- Ну и як там, в Александрии, преждерожденный-ага? Яки новости?
- О, Александрия - по-прежнему величественна и прекрасна! Умиротворение
и упорядочение царят в нашей Северной столице. Недавно прошла выставка
счастливо обретенных драгоценнодревностей, которые усердные древнекопатели
стараниями своими извлекли из недр земли около города Чанша.
- Так, преждерожденный-ага, так, хвала Аллаху! Знамо! Газеты писали
много про нукеров древнего владыки з роду Цинь, шо перший видстоял ордуську
незалежность! И богато древностей видкопали?
Баг замешкался, мысленно переводя сказанное стариком. Слегка напрягся и
уважительно ответил:
- Так! Дуже богато, уважаемый! - Тут он запнулся, поняв, что продолжать
в том же духе, к великому своему сожалению, не в силах, и закончил
по-русски: - После находок в Чанша многое в нашей общей истории станет более
понятным.
Хикмет вошел в вокзал и некоторое время вглядывался в мельтешащих
туда-сюда людей. Скользнул взглядом и по Багу.
Потом он направился к большому, сверкающему телефонному автомату, что
висел близ лотка, с хозяином которого так мило беседовал Баг. Снял трубку.
Бросил пару чохов в прорезь. Набрал номер. В ожидании соединения снова
огляделся.
Вотще.
- А хиба ж преждерожденный-ага ищет готель найкращий, так у нас
самый-самый - готель "Асланiв", видит ага, - сообщил Багу неравнодушный к
древностям старик-лоточник. - Ось с вокзалу ага выйдет и все направо,
направо, шагов, мабуть, сто - и район готелей.
- Вэй! - Дервиш Хикмет соединился с номером. - Саид? Здоровеньки салям!
Да я, Мыкола... На вокзале. Что? А чего ж не встретили? Что? Так... Так.
Хорошо, в восемь вечера в шинке "Кумган". - Хикмет с грохотом бросил трубку
на рычаг и, заваливаясь набок под тяжестью сумы, торопливо устремился к
выходу в город.
- ...А з майдану перед готелем, видит ага, идут повозки к местам, где
можно подывиться на древнекопалища наши знатные, о так... - толковал
старик-лоточник.
- Ласкаво рахматуемо, - широко улыбнулся ему Баг. - Непременно посещу
все достопримечательности вашего славного города. За тем и приехал.
Баг проводил Хикмета взглядом. Как следовало из услышанного телефонного
разговора, Мыколе назначили встречу в восемь вечера в некоем шинке с
поэтическим названием "Кумган". Хорошее название. Почему нет? Не "Чайник" же
или, там, не "Кастрюля". Не "Сковорода". "Кумган" - коротко и со вкусом.
Никуда дервиш не денется. Есть время найти не самую удаленную, не
слишком заметную и недорогую гостиницу - и детально ознакомиться с планом
города.
Баг остановил свой выбор на двухэтажном готеле "Старовынне мiсто":
небольшой домик уютно стоял, окруженный зеленью каштанов. Здесь
путешественник был встречен радушно и даже ласково: лукавый служитель с
заметным брюшком и красной физиономией, томно обмахиваясь вчерашней газетой
"Асланiвськi вiдомостi" и поминутно называя Бага многоуважаемым
преждерожденным-агой, мгновенно определил его и лично провел в одноместный
номер на втором этаже - со всеми удобствами, включая вид на каштаны. Готель
оказался недорогим, даже дешевым по александрийским меркам. Ощущение
подозрительной дешевизны терзало Бага в течение всего - к счастью, недолгого
- пути до номера, и не потому, что Баг испытывал острую потребность в
роскоши, а оттого, что преждерожденный вроде него просто не мог остановиться
в какой-то дыре. Ведь он, Баг, путешествует с целью обозреть местные
древности, ради собственного удовольствия, не службы для, и в этом смысле
все должно выглядеть сообразно: путешествующие ради удовольствия денег не
считают. Сорить на отдыхе заработанными зимою в поте лица лянами есть одно
из основных удовольствий отпускника - такова природа человеческая.
Однако, вступив в номер, Баг увидел, что ему отвели опрятную и даже
изящную просторную комнату с балконом: широкое ложе радовало глаз
накрахмаленным бельем, а ванная комната, куда тут же распахнул дверь
добросовестный и радушный служитель, могла удовлетворить и более
взыскательный вкус.
Взгляд Бага задержался на низкой тумбочке у ложа, - там лежала книга,
на обложке которой был красочно изображен закованный в доспехи богатырь с
поднятым над головой внушительным мечом. Лицо богатыря не внушало доверия;
художник мастерски изобразил его жестоким, тупым и коварным. Ниже значилось:
"Слово о полку Игореве". Баг взял книжку, полистал - на титульном листе
мелко было напечатано: "Правильный текст. Адаптированное издание". И еще
ниже: "Народное издательство "Великий Прозрец"".
Баг хмыкнул и вопросительно посмотрел на служителя.
- Это у вас всем постояльцам полагается?
Служитель пожал плечами в недоумении:
- Наверное, позабыл кто-то...
Оставшись один, Баг достал из холодильника бутылочку сока, включил
телевизор и, раскрыв "Слово", опустился в кресло напротив.
Но насладиться чтением телевизор ему не дал.
- Мы ведем наш репортаж с Площади Справедливого Вразумления, -
заговорщицким тоном сообщил возникший на экране тип с узким лицом, какими-то
пустыми, рыбьими глазами и бородавкой над правой бровью. - Сейчас вы станете
свидетелями справедливого вразумления малопочтенной подданной Параски
Улюлюковой, которая доставлена сюда по подтвержденному свидетелями обвинению
в совершении чреслогортанного блуда.
Баг забыл про сок, про князя Игоря и подался вперед.
На просторный цветной экран выехала большая белая задница - по всей
вероятности, той самой Параски.
- Оная Улюлюкова неоднократно совершала чреслогортанный блуд, -
продолжал комментатор за кадром, - а согласно уложений Великой Ордуси такое
противуморальное действие карается десятью малыми прутняками.
На экране появились малые прутняки. В надлежащем месте их уверенно
сжимала опытная мускулистая рука.
Камера удалилась от ягодиц блудницы Параски, явив зрителям ее спину и
скамью, к каковой была привязана вразумляемая. Малые прутняки начали свое
неумолимое движение и стремительно вошли в соприкосновение с задницей.
Вразумляемая издала сообразный вопль.
Баг выключил телевизор.
"М-да, - ошеломленно подумал он. - Подумать только: и свидетели были
этого... гм... чреслогортанного... Каким же таким образом?"
Правовой беспредел, дополненный чудовищной правовой безграмотностью
населения, здесь, видимо, процветал. Конечно, еч Богдан с ходу дал бы куда
более подробную, просто-таки исчерпывающую справку на сей предмет, но Баг и
без друга, и даже без справочников, мог бы поручиться, что ни в одном из
ныне действующих уложений Ордуси не предусматривалось никаких наказаний за
совершаемые по обоюдному согласию любовные действия какого угодно свойства.
Оные действия - дело настолько частное, что с прутняками к нему перестали
подступаться уж лет двести тому назад. Наказанию подлежал лишь блуд,
совершаемый либо насильственно, либо за деньги, но ни о насилии, ни о
деньгах в зачитанном обвинении не было сказано ни слова.
Да если бы даже и так - показывать такое по телевизору... Ведь
телевизор смотрят главным образом подростки! Дети!
"Как же это терпит Возвышенное Управление этического надзора?!" - в
первый раз после приезда в Асланiв пришло в голову Багу. Богданова контора,
между прочим! Вот Богдана бы сейчас сюда - Баг спросил бы его прямо!
"Какой интересный город..." - покачал головой Баг, приводя себя в
чувство глотком ледяного сока, и развернул приобретенную им за двадцать пять
чохов на вокзале карту.
Асланiв оказался не таким уж и большим. Исторический центр можно было
обойти пешком за какой-нибудь час. Практически в центре располагался Храм
Конфуция, там и сям разбросаны были мечети; значительно меньше было пагод, и
совсем уж неубедительно выглядели три христианских храма - два православных
и один католический, - да одинокая синагога. Зато представляющие
историческую ценность древнекопалища, к коим вели постоянные автобусные
маршруты, окружили город плотным кольцом. Да и в центре нет-нет да и
мелькнет - "исторический раскоп".
"Они еще и весь город перерыли..." - изумился Баг.
Шинок "Кумган" был расположен совсем недалеко от готеля "Старовынне
мiсто". Шинок также являлся исторической ценностью, ибо, согласно
приведенной на обороте карты легенде, некогда его посещал сам "народный
герой Опанас Кумган" и чуть ли не здесь, за ковшом местного крепкого напитка
"медовуха" (позднее загадочным образом трансформировавшаяся в горилку) писал
письмо своему ученому другу из Европы Копернику.
Баг обратил также внимание на обилие заведений под названием
"спортивно-раскопное медресе", расположенных в разных частях города. "Это
они правильно, - подумал он, - отдают должное сообразному воспитанию
подрастающего поколения! Оно и понятно - уездные власти должны что-то
делать, когда стало случаться так много мелких правонарушений. Пусть лучше
юношество тратит силы на совершенствование тела и изучение родной истории,
чем на бездумное и бездуховное времяпровождение под варварскую музыку. Уж
те, кто занимается спортом и древнекопанием, телевизионных вразумлений
наверняка не смотрят..."
Тут изыскания Бага были прерваны свистком "Керулена", получившего новую
электронную почту.
"Милый Багатур! - писала Стася. - Вот уж целый день прошел с тех пор,
как мы так неожиданно расстались во Дворце Баоцзы, и я все время спрашиваю
себя: не была ли я все же не в меру легкомысленной? Не заслужила ли твое
осуждение? Но вот твое письмо - такое теплое, такое душевное... Теперь я
почти перестала волноваться. Теперь я знаю, я не виновата в том, что ты
ушел. Просто таков твой долг! И я, конечно, ни в чем тебя не виню: работа
для мужчины - что ребенок для женщины..."
Дочитав, Баг достал из-за пазухи пачку "Чжунхуа", вышел на балкон и в
волнении закурил. Листья каштана, колыхнувшись от легкого ветерка, невесомо
коснулись его щеки.
"Ах, Стася..."
Багу пришлось даже вернуться в комнату и проделать весь свой обычный
комплекс тайцзицюань, одновременно освежая в памяти комментарии Чжу Си на
пятнадцатую главу "Лунь юя" - только после этого утраченное было душевное
равновесие вернулось к нему. И он ответил Стасе коротко: "Драгоценная Стася!
Твое поведение не вызывает у меня никакого осуждения - я уже писал об этом,
тебе нечего волноваться. И если ты дашь мне свой номер телефона, то я
позвоню тебе при первой возможности".
Да, именно так.
При первой же возможности.
Как только Баг вернется в Александрию.
Быть может, прямо из поезда.
Шинок "Кумган", 8 день восьмого месяца, вторница, восемь часов вечера и
позднее
Баг, и то и дело прикладываясь к видоискателю цифрового фотоаппарата и
нажимая на кнопку затвора, неспешно двигался по живописным кривым улочкам
Асланiвського центра. Из-за пазухи у него демонстративно торчала слегка
измятая карта города. По расчетам Бага до шинка "Кумган" оставалось совсем
немного.
Асланiв нравился Багу. Исторический центр города состоял сплошь из
двух-трехэтажных уютных даже на вид домиков с непременными садами,
отгороженными от проезжей части чугунными, иногда замысловатыми - просто
произведения искусства! - решетками. Залитые теплым светом вечернего солнца
улочки, ветви деревьев, распростертые над оградами, аромат цветов - милая,
почти идиллическая картина.
Если бы не два обстоятельства.
В Асланiве росло слишком много каштанов.
И еще: город буквально весь был перекопан.
Дважды Багу приходилось поворачивать и идти в обход, потому что улица
оказывалась перегорожена: брусчатка была снята и аккуратно сложена у стены,
а в глубокой яме возились испачканные в земле девочки, трудолюбиво
вгрызающиеся лопатами в грунт. Рядом с раскопами, угрюмо и бдительно
озираясь, переминались с ноги на ногу группы подростков мужского пола с
пластмассовыми карабинами или автоматами, почти не отличимыми от настоящих;
один, поглядывая в раскоп, непременно записывал что-то в большом блокноте.
Сквозь ограды многих домов виднелись кучи земли и прочие приметы
древнекопательства; на домах висели единообразно выполненные таблички с
надписью "Раскоп такой-то". В раскопах сосредоточенно трудились хозяева.
Баг минул три торговых заведения с названием "Раскопный духан". В
витринах были выставлены разнообразные приспособления для землекопных работ
- Баг и понятия не имел раньше, сколь разнообразны они бывают. Духаны не
пустовали - в них толпились посетители всех возрастов и обоего пола: Баг
видел, как из одного духана вышел счастливый мальчик лет пяти, волоча за
собой металлический совок в половину своего роста. "Все на раскоп! Все на
раскоп!" - тонким голоском восторженно выводил ребенок.
В одном месте Баг задержался минут на пять: улицу пересекал строй
мальчиков и девочек в единообразных коротких шароварах, белых майках и
задорно развевающихся зеленых галстуках. У всех на плечах были сверкающие
лопаты. Впереди шел барабанщик, задавая бойкий ритм; рядом с ним - более
взрослый юноша с флагом ("Все на раскоп номер 324!" - прочитал Баг и
сфотографировал юношу и его флаг на всякий случай). Подростки, согласуясь с
барабанщиком, равномерно выкрикивали: "Бей барабан, бей, барабан, бей,
барабан, бей! Эй, не спи, эй, проснись! Ступай на раскоп скорей!"
У дома, на стене которого крупно было выведено зеленой краской: "Геть
многовiкову татарську неволю!" Баг остановился. Рабочий в измазанном халате,
покачивая головой - то ли с осуждением, то ли с каким иным чувством - как
раз мешал большой кистью в ведре с краской, собираясь, очевидно, замазать
смелый призыв.
"Занятно!" - подумал Баг, сфотографировал надпись и занесшего над нею
кисть рабочего, а затем свернул за угол.
И почти налетел на загорелого подростка - голова подростка доставала
Багу в лучшем случае до плеча - в неизменных, как у всех тутошних мальчишек,
коротких шароварах и грязноватой косоворотке, по размеру явно большей, чем
нужно.
- Дяинька! - весело воскликнул подросток, сверкая редко растущими
зубами. - Дяинька, дай фотик поиграться!
- Что-что, мальчик? - удивленно спросил Баг.
- Ну, дяинька, ну дай фотик поиграться! - Мальчишка выбросил вперед
руку, собираясь схватить камеру Бага, но Баг быстро убрал аппарат за спину.
- Че ты жадный-то такой!
- Как ты себя ведешь, мальчик? - доброжелательно улыбнулся Баг. -
Старшим, тем более незнакомым, нельзя говорить "ты".
- Че ты робенка мучаешь, желтозадый? - Из-за ближайшего куста самшита
внезапно появился некто в темно-сером засаленном халате и с невыразительным
лицом. Устремил немигающий взгляд глаз с расширенными зрачками куда-то в лоб
Багу. - Не мучь дитятю. Поиграет и отдаст. - Он сделал пару шагов к Багу, и
тот ощутил преотвратный аромат дыхания. - Ну че замер?
Мальчишка, отскочив в сторону, скалился на Бага.
Баг молча ждал развития событий. И события не заставили себя долго
ждать: в кулаке мужчины появился изогнутый нож.
- Сам отдашь или как? - спросил он, направляя острие в живот Багу.
- Или как. - Баг неуловимым движением выхватил из рукава веер и ударил
им по руке с ножом - пальцы разжались и нож зазвенел на камнях. Легкий удар
под колено - и любитель чужих фотоаппаратов как сноп рухнул на брусчатку и
тихонько завыл, ухватившись за пораженное место.
Мальчишки и след простыл.
- Не делай больше так, - проникновенно сказал Баг корчащемуся. - Не
надо.
"Действительно, неспокойно тут, - заключил Баг. - Однако, где же этот
шинок?"
Шинок обнаружился за углом - "Кумган" прятался в тени зеленого дворика,
над коим распростерли ветви старые каштаны.
"Амитофо... Опять каштаны..."
Под каштанами стояли белые столики. За двумя из них сидели компании
местных преждерожденных, одетых пестро и даже вызывающе: преждерожденные
выпивали и закусывали, ведя неспешные беседы. К некоторым столикам были
прислонены лопаты. Струился дым из замысловатых трубок с кистями, которые,
как уже начинал понимать Баг, здесь именовали не то люльками, не то
кальянами. Мыкола Хикмет - присутствовал.
На перекресток мягко и почти беззвучно выехала большая черная легковая
повозка неизвестной Багу марки и остановилась неподалеку от шинка. На
передней крышке повозки красовалась эмблема со вписанной в круг трехлучевой
звездой. За рулем сидел спортивного вида мужчина средних лет с умным и
жестким лицом. Остановив повозку, он откинулся на спинку сиденья, закурил
заморскую сигарету и стал поглядывать то в какой-то журнал у себя на
коленях, то в сторону шинка. Баг мог бы поклясться, что водитель иноземной
повозки следит за Хикметом.
Опустив увенчанную чалмой голову и ни на что не обращая внимания,
Хикмет в одиночестве сидел за угловым столиком и поедал что-то из блюда с
высокими бортиками. Похоже, вареники - с этим блюдом Баг не так давно
познакомился в трапезном вагоне куайчэ и нашел его вполне съедобным.
Особенно с вишней.
- Здоровеньки салям, преждерожденный-ага, - возник рядом остроносый
прислужник в белом переднике поверх зеленого легкого халата. - Ласкаво
просимо!
- Э... Ассалям здоровеньки, уважаемый, - нашелся ответить Баг и без
колебаний направился к соседнему с Хикметом столику - в темных очках и
наклеенных усах арабского пошиба он вряд ли мог быть узнан. Прислужник
семенил следом.
- Какое пиво у вас есть, уважаемый? - спросил его Баг, усаживаясь боком
к Хикмету.
- У нас есть десять сортов пыва, - затараторил прислужник, - но я
ласкаво прошу испробовать нашего, асланiвського.
- Несите.
Прислужник кивнул и исчез.
Баг закурил сигарету.
"Восемь часов", - подумал он.
И как бы в ответ к шинку скорым шагом приблизились три посетителя - все
в расшитых петухами косоворотках и чалмах - и, отстранив набежавшего
прислужника, уверенно направились к столику Хикмета.
Заскрипели стулья.
Баг профессионально навострил уши.
- О, Саид!.. - радостно воскликнул Хикмет. - Хаким, Тарас! Здоровеньки
салям!
- Ассалям здоровеньки, Мыкола, - низким голосом прогудел тот, кто
откликался на имя "Саид". - Ну что... Натворил ты дел... - Другие двое
осуждающе молчали.
Баг мельком глянул через плечо: Хикмет застыл в полном изумлении с
недонесенным до рта вареником. Густая сметана медленно собиралась капнуть
вниз.
- Да, - протянул тем временем Саид. - Так-то вот!
- Ты что, Саид? Ты о чем?! - Голос Хикмета задрожал обиды.
Появился прислужник и поставил перед Багом запотевшую кружку с пивом.
Баг приложился к напитку: пиво было вполне достойным. Конечно, знаток вряд
ли стал бы сравнивать его с "Великой Ордусью" - как и вареники, пусть даже с
вишней, с цзяоцзы, что подает Ябан-ага; но все же....
- Как это - о чем! - продолжал тем временем Саид. - Зачем ты паром-то
рванул, а? Тебя просил кто? А? Горний Старец сильно гневается...
"Да-да, - вспомнил Баг крики на пароме, - еще и Старец у них тут... Да
к тому же Горний. Горные крепости исмаилитов благородный внук Чингиза
Хулагу-хан, захватив Персию и Ближний Восток, сравнял с землей. Теперь у
них, видать, второй подход к снаряду... - Баг склонился над кружкой. -
Гуаньинь милосердная, сколько же тут всяких и разных..."
- Так а крест как же, иблисов крест поганый! - прошептал, наклонившись
над столом, Хикмет.
- Крест крестом, а шороху ты навел изрядно... Теперь вэйтухаи тебя
разыскивают. А ты и не знал? Ну так вот знай. И зачем нам весь этот
геморрой, а?
- Да подожди ты, Саид...
- Нет, это ты подожди, Мыкола! - Саид легко, но вполне весомо шлепнул
ладонью по столу. - Ты все наше дело под удар поставил! Враг ты, Мыкола.
Враг Асланiву.
- Я - враг? Да я... - от обиды Хикмет не мог найти слов. - Да я в
Александрии людей нашел, нашу ячейку там почти организовал, все договорено
уже, а люди надежные... А ты: враг! Ты что, Саид!
Тут за соседним столом воцарилась напряженная тишина. Троица
переглянулась.
- Какую еще ячейку, Мыкола? - тихо спросил Саид.
- Ну нашу, дервишскую... - голос Мыколы задрожал. - Ты что, Саид, с ума
сошел?!
- Вот оно как... Без слова Старца? Ну, значит, дело твое еще хуже,
Мыкола, - Саид и его сопровождающие, скрипнув стульями, поднялись. - Ладно.
Завтра поутру набольшему все и расскажешь. Он-то тебе доходчиво разъяснит,
как ты неправ.
- Да Саид же!.. - призыв вскочившего Мыколы Хикмета остался
безответным: его сотоварищи по Братству уже были на пути к выходу.
Мыкола обессилено опустился на стул. Повозил палочками в тарелке.
"Кажется, дружок, ты в чем-то перестарался... Ячейку создал - надо же! Это,
значит, тогда у готеля твоя ячейка была. Слово-то какое - ячейка... Тьфу!" -
Баг допил пиво, поставил кружку, бросил на стол горстку мелочи и направился
на улицу.
Ощутимо вечерело.
Саида и его мрачных сопровождающих уже не было видно. Черная повозка
иноземной постройки мягко тронулась с места, направляясь в сторону делового
центра Асланiва.
Из шинка выбрался Мыкола Хикмет. Вид у него был несколько озадаченный,
даже - ошарашенный.
Утерев сметану с губ, Мыкола свернул налево и, опустив голову в тяжких
раздумьях и шаркая ногами, двинулся в одному ему известном направлении. Баг,
не особенно маскируясь, но стараясь и в глаза не бросаться, двинулся шагах в
двадцати следом.
Шли они минут тридцать. За это время пала тьма, и зажглись причудливые
уличные фонари. Мыкола отрешенно шагал, не обращая внимания на окружающее.
Один раз навстречу ему попался некий преждерожденный, в ответ на приветствие
коего Хикмет машинально поднял руку; знакомец, кажется, хотел было
заговорить с ним, но поглощенный мыслями дервиш отрешенно прошел мимо.
"Эк тебя припекло... - ехидно заметил Баг. - А ты паромы не взрывай!"
Наконец Мыкола свернул на довольно широкий бульвар, усаженный
неизбежными каштанами - Бага аж перекосило - и, настороженно покрутив
головой, пошел к одному из домов. Баг слегка помедлил, оглядываясь, и
заметил поодаль, у перекрестка, черную иноземную повозку. Наверняка ту
самую, что дежурила у шинка, покамест бывшие единочаятели распекали Мыколу.
А Хикмет, между тем, скрылся за кустом барбариса.
И исчез.
"Что? Упустил?!"
Баг осторожно стал подбираться ближе - никакого движения впереди, лишь
темные кусты и светящийся подъезд за ними.
Стараясь ступать как можно тише, храбрый человекоохранитель приблизился
к кустам - за кустами вообще ничего не было видно. На ощупь он двинулся
вперед, ориентируясь на слабый свет, струящийся из подъезда. И чуть не
полетел лицом вперед - правая нога внезапно обо что-то запнулась.
Присев, Баг вытянул руку и нащупал нечто мягкое.
"Три Янь-ло..."
Баг выхватил зажигалку, чиркнул колесиком о кремень: колеблющийся
огонек высветил знакомую бледно-зеленую чалму, косоворотку с петухами,
вытаращенные глаза и разинутый рот - перед Багом лежал Мыкола Хикмет. С
кинжалом в груди.
Баг оцепенел.
Кто?
Когда успел? Куда делся?
И тут же чуть не сел на землю из-за внезапно ударившего в глаза света:
кто-то направил фонарь размером с хорошую фару от повозки прямо в лицо Багу,
и знакомый голос Саида гневно прогудел:
- Опаньки!.. Да ты ж Мыколу убил! А ну вяжи убийцу!
Баг выхватил из рукава нож, метнул его в фонарь, а сам прыгнул назад.
Посыпались стекла, раздалась забористая ругань, и Баг исчез в темноте.
Богдан Рухович Оуянцев-Сю Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю, 8
день восьмого месяца, вторница, вечер
За окнами смеркалось, моросил мелкий серый дождик - каждой капелькой
своей неизбывно александрийский. Отчетливый рыжий отсвет, знак жизни
огромного города, лежал на низких, косматых тучах. Мокро блестела в сумерках
унылая, пустынная терраса снаружи; листочки зябнущего плюща обвисли. "Но
ваше северное лето - карикатура наших зим..." - вдруг вспомнились Богдану
горделивые и, на его вкус, несколько высокомерные строки знаменитого
асланiвського поэта Тарсуна Шефчи-заде. В свое время, уж чуть не двести лет
тому, стареющий Пу Си-цзин и его друзья, восхищенные молодым дарованием,
вывезли Тарсуна из заштатного на ту пору Асланiва сюда, в столицу, и начали
публиковать. И, чем более пренебрежительно тот высказывался об Александрии и
ее жителях, тем более талантливым его здесь считали - так что он, под
рукоплескания завсегдатаев литературных салонов, в конце концов дописался до
знаменитой поэмы "Завещание", которая заканчивалась так: "Темницы рухнут! И
Асланiв попрет промежду океанiв!"
"Почему мне все это вдруг вспомнилось? - недоуменно подумал Богдан. -
От одиночества, наверное. Ах да, Асланiв... Жанна там. Милая моя,
взбалмошная и добрая Жанна, такая иная - и все же такая родная..."
Он решительно пошел к "Керулену".
Любой ордусский канал всегда можно было загрузить с легкостью, но
Ордусь велика и обильна, новостями - особенно, а времени на праздный интерес
к провинциальным сенсациям у Богдана никогда не оставалось. Хватало
общеордусской ленты да тех своеобразных новостей, каковые сыпались на
Богдана по долгу его службы - вот, например, про неизвестно кем не закрытую
дверь... Но теперь работа уже не шла в голову, на душе отчего-то скребли
кошки; а так хоть иллюзия будет, что Жанна поближе. Ничего нет сложного в
том, чтобы нажать нужные клавиши в нужной последовательности:
www.aslaniv.ord; не прошло и минуты, как Богдан читал асланiвськие новости.
"Чудесное спасение старушки. Пожилая женщина, имя каковой сейчас
устанавливается, решила покормить птичек хлебушком в городском саду, но
слетевшиеся со всей округи голодные воробьи едва не заклевали ее насмерть.
Люди вокруг были совершенно растеряны происходящим и не знали, что делать -
но совершавший в парке свой обычный дневной моцион достопочтенный начальник
уезда Кур-али Бейбаба Кучум, никогда не отделявший себе от народа и всегда
радевший о нем, решительно отогнал распоясавшихся птиц и спас несчастную от
неминуемой гибели".
"Вот это да!" - подумал Богдан.
"После многолетних усилий трудами асланiвських мастеров создана самая
большая в мире зурна; первый пробный концерт состоится на двадцать второй
день текущего месяца в восемь вечера. Приглашено много музыковедов из
Европы".
"Однако!" - подумал Богдан.
"В силу неодолимых внешних причин, не имеющих к деятельности уездной
управы ни малейшего отношения, по явной вине вновь пренебрегающего нуждами
Асланiва улусного руководства, в ближайшие дни в третий раз ощутимо скажется
недостаток энергоносителей. Временное отключение электроэнергии ни в коем
случае не затронет учреждений, ответственных за изучение и распространение
уникальной асланiвськой культуры. Что же касается больниц и родильных
домов..."
"Вот так новости!" - подумал Богдан.
"Членами детского древнеискательского кружка "Батько Шлиман" совершено
сенсационное открытие. Многомесячные раскопки, осуществлявшиеся близ
городской свалки влюбленными в свой прекрасный край подростками, увенчались
поразительной находкой, каковая позволяет сделать вывод о том, что человек
на территории Евразии зародился именно в окрестностях Асланiва. Этому
сверхраннему зарождению способствовали исключительно благоприятные природные
условия и особая аура здешних мест. Найденные останки черепов специфической
формы положительно могут быть датированы эпохой, на двести-триста тысяч лет
более ранней, нежели эпоха появления синантропа..."
"Ни фига себе!" - подумал Богдан.
"Загадочное исчезновение профессора из Франции и его секретарши. В
середине дня профессор Кова-Леви, прибывший непосредственно из Парижа,
ожидался, в силу достигнутой накануне договоренности, в городском меджлисе,
где собирался произнести приветственное слово асланiвським интеллектуалам от
лица французских интеллектуалов. Однако на встречу он не прибыл, и ведущиеся
вот уже пять часов поиски ни к чему пока не привели. Начато следствие..."
- Господи, спаси и помилуй! - вслух сказал Богдан и, не помня себя,
поднялся из кресла.
Возвышенное Управление этического надзора, 8 день восьмого месяца,
вторница, поздний вечер
Главный цензор Александрийского улуса, Великий муж, блюдущий
добродетельность управления, попечитель морального облика всех славянских и
всех сопредельных оным земель Ордуси Мокий Нилович Рабинович, которого
подчиненные частенько называли с любовью "Раби Нилыч", ожесточенно курил, с
сочувствием глядя в лицо Богдану. Богдан был бел, как мел.
- Да, дела... - пробормотал Великий муж. Богдан молчал. Все потребное
он уже сказал; а на пустые слова у него не оставалось сил. - Конечно,
поезжай, - негромко сказал наконец Мокий Нилович. - Разумеется, я даю тебе
отпуск. Сколько понадобится, столько там и будь, потом задним числом даты
оформим. Билет на ночной рейс закажем прямо отсюда, от меня... Только вот
что, драг еч. Ты вообще асланiвськими делами интересовался когда-нибудь?
- Ни разу в жизни, - честно проговорил Богдан. - Сегодня вот первый раз
новости глянул...
- Ну и как? - пристально вглядываясь ему в лицо, спросил Мокий Нилович.
- Бред какой-то. То ли у меня в голове помутилось, то ли у них...
- И не у тебя, и не у них.
- Ну, тогда не знаю. По работе у меня за всю жизнь ни одного дела
оттуда не проходило... а так... Да мало ли краев в улусе! В одном - одна
специфика, в другом - другая. В одном на оленях ездят, в другом предпочитают
закупать повозки из Нихона... Кому что нравится.
- Тут случай особый... Дай-ка я тебя в курс дела введу слегка, а там -
видно будет. Можешь в воздухолете потом к нашей сети запароленной
подключиться, или... сам смотри. Допуск к базам Возвышенного Управления
государственной безопасности я тебе, честно говоря, уже подготовил, пока ты
ехал сюда. А вкратце - так. Началось это года буквально три назад, может -
чуть больше. Все вроде хорошо, отлично - культура, самобытность, традиции.
Мы же это всегда поощряем. Поначалу нарадоваться не могли, как там
исторические кружки развиваются, всякие детские походы по славным местам,
люби и знай свой край... Язык свой они вдруг хвалить очень начали - мол, то,
что у них сохранилось "и" с точкой, показывает, будто они среди всех
ордусских наций к Европе ближе всего, и, стало быть, могут претендовать
поголовно на статус гокэ - ноль налогов первые три года, поощрительные
фонды... Вот тут у князя просто глаза на лоб полезли. А маховик-то
раскрутился уже, ты ж сам знаешь, такие процессы росчерком кисти ни начать,
ни прекратить нельзя.
- Понимаю.
- И ладно бы еще эти этнографические завороты - но когда этакая
этнография из академических высей на бытовой уровень спускается, все
становится вдесятеро мрачнее. Статистику посмотреть - Армагеддон, чистый
Армагеддон. Еще лет пять назад в среднем все было, как везде - а теперь
первое место в стране по числу мелких человеконарушений на национальной
почве.
- Пресвятая Богородица! Да это ж пещерный век!
- Вот тебе и пещерный. - Мокий Нилович прикурил сигарету от окурка
предыдущей и резко смял окурок в необъятной, и без того переполненной
пепельнице. - Обычном делом стали анонимные надписи на стенах да заборах,
скажем... "Бей Русь - спасай Ордусь!" Или такое: "Долой многовековую
татарскую оккупацию!" А еще почище: "Пророк говорил с правоверными
по-асланiвськи!" Полная каша.
Он помолчал. Богдан тоже хранил молчание, потрясенный.
- Нельзя сказать, что уездное руководство смотрело на это все сквозь
пальцы. Что-то делалось. Но как-то, знаешь... неуклюже. Впрочем, задним умом
все крепки. Например. Год назад Бейбаба Кучум лично пригласил из Ханбалыка
знаменитую труппу Императорского театра сыграть пьесу замечательного нашего
драматурга Муэр Дэ-ли "Великая дружба".
- Знаю, - кивнул Богдан. - Прекрасная и очень добрая вещь.
- Вот. Все вроде правильно. Прутняки развешивать направо и налево -
ведь не выход, правда же? Души надо чистить - словом умным и добрым,
искусством настоящим... Директор по делам национальностей в Ханбалыке,
преждерожденный единочаятель Жо Пу-дун, сам рассматривал вопрос и дал
разрешение на гастроль. Знаменитая пьеса о дружбе народов - самое то! Кто ж
мог предвидеть...
- А что такое?
- А то, что играли-то, разумеется, на языке подлинника. И как дошло до
этого, помнишь, душераздирающего диалога в первом акте... - Мокий Нилович с
легкостью перешел на ханьское наречие и, безукоризненно тонируя слоги,
демонстрируя при том незаурядное артистическое дарование, процитировал
наизусть: - "Ни хуй бу хуй дайлай хуйхуйжэнь дао дахуй?" - "Во чжэгэ е бу
хуй". - "Дуй..." - тут в зале дикий гвалт поднялся, актеров забросали
гнильем, а потом, буквально на следующий день, асланiвський меджлис принял
постановление о запрещении публичного пользования ханьским наречием на всей
территории уезда - он, дескать, является грубым, пошлым и оскорбляет слух
любого воспитанного человека.
- Но это же противуречит народоправственным эдиктам и уложениям!
- Правильно, противуречит. Так сказать, дуй. Ну и что в связи с этим
прикажешь делать?
- Они что, ханьское наречие впервые услыхали?
- Кто теперь разберет...
Мужчины снова помолчали. Потом Богдан резко выпрямился.
- Раби Нилыч... Но ведь если артистов закидали гнильем, которое,
заметь, у зрителей уже было с собой, стало быть, кто-то все заранее
просчитал? Кто-то буквально спровоцировал это, пригласив ханбалыкскую
Императорскую труппу?
Мокий Нилович прищурился.
- Вот именно, - жестко сказал он после паузы. - В корень смотришь,
Богдан Рухович, сидеть тебе лет через десять в моем кресле... В корень.
- И это осталось без...
- Без чего?
Богдан не ответил. Нечего было ответить.
Мокий Нилович продолжал:
- Понимаешь, какая жмеринка... Оказалось, что князь и его администрация
в такой ситуации совершенно беспомощны. Совершенно. Если преступление
совершает один человек, два, десять даже - все ясно. Если какой-то
конкретный фигурант или конкретный печатный орган вдруг, не приведи Господи,
бабахнул бы: режь, например, эвенков - все тоже ясно. Разжигание
межнациональной розни. Каторга, или там бритье подмышек с последующим
пожизненным ... Но когда вдруг, в течение считанных лет, целый народ вдруг
перестает хотеть жить вместе со всеми остальными народами, то непонятно, что
делать. Последние казусы такого рода бывали у нас века полтора назад, и там
еще все было по танскому уложению: Третье из Десяти Зол, Умысел измены, а,
стало быть, вразумляющая армия вперед! И - всех уцелевших отделенцев ждет
гостеприимный солнечный Таймыр. Но ведь двадцать первый век на носу.
Танками, что ли, ты станешь давить детские древнеискательские кружки да
публицистов, сообщающих, что асланiвцы древней синантропа? И какой же ты
после этого православный?
Богдан молчал.
- Ладно бы там был компактный анклав. Идите с миром. Но ведь у них
перемешанность такая же, как и везде. И вот уже стенка на стенку дерутся. По
кварталам разделились, и не дай Бог в одиночку или, скажем, в темноте в
чужой квартал забрести - костей не найдут... И все друг друга обвиняют в
преумножении насилия, а князя - хором - в попустительстве.
Богдан молчал, и только сутулился все сильнее, будто на плечи ему
медленно, но неотвратимо, опускался многотонный заводской пресс.
- А теперь езжай, - сказал Мокий Нилович. - Прости, что я тебе все это
так вывалил - у тебя своя беда... Но будет у меня к тебе просьба, Богдан.
Глаз у тебя острый, сердце доброе, а голова на плечах - дай Бог каждому.
Присмотрись там. Чует мое сердце - не случайно профессор этот пропал. Жена
твоя тут по нелепости влипла, скорее всего, но он... не случайно. Западные
варвары за всей этой катавасией так следят - аж слюнки у них текут от
удовольствия. Вдруг тебе какие-то потайные, подноготные шестеренки
откроются.
Богдан помолчал. С постом опять повременить придется, вдруг пришло ему
в голову.
- Присмотрюсь, Мокий Нилович, - сказал он и встал.
- Бог тебе в помощь, Богдан, - проговорил, тоже вставая, Великий муж.
Багатур Лобо Улицы Асланiва, 8 день восьмого месяца, вторница, поздний
вечер
По затихающему Асланiву, по улице Громадянина Косюка ибн Дауда, в
сторону центра двигался бродячий даос. Даос и даос - с посохом, с чашкой на
поясе потертого коричневого халата и полупустым заплечным мешком, седой,
бородатый, длиннобровый и длинноволосый, в островерхой шапке со знаком
Великого Предела... словом, таких полно на необъятных просторах Ордуси. Они
путешествуют пешком или на попутных повозках по городам и весям, от одной
священной горы до другой, нигде не задерживаясь надолго, и добывают себе
пропитание гаданиями, предсказаниями да подачей добрых советов; недруги
подчас так и называют Ордусь - Страной Даосских Советов. В глубине души люди
частенько думают, что даосы не совсем от мира сего, но относятся к бродячим
мудрецам во всех уголках Ордуси с уважением, ведь очень часто их советы
оказываются к месту, особенно в том, что касается места и времени возведения
построек или сроков начала нового дела; а в предсказании пола будущего
ребенка даосам до недавнего времени вообще не было равных. Сами мудрецы, всю
жизнь проводя в дороге, не желают себе иной доли: они свободны от мирских
условностей, им открыт целый мир и ведомы такие вещи, какие простому
человеку не вдруг откроются.
Седой даос, равномерно стуча посохом по мостовой в такт своим
неторопливым стариковским шагам, подошел к ярко освещенному входу на
открытую террасу шинка "У чинары" и остановился. Чинара тут и правда была -
огромное, матерое дерево, образующее над террасой естественную крышу из
причудливого хоровода возносящихся высоко ветвей и листьев. Хоровод сей,
виток за витком удаляясь от ночных источников освещения, терялся в
поднебесье, непроницаемым облаком тьмы заслоняя от сидящих за столиками
яркие асланiвськие звезды.
Даос легко вздохнул, поправил пальцем на носу круглые очки, одна дужка
которых - видимо, сломанная - была заботливо перевязана шелковой веревочкой,
оперся о посох и устремил взгляд на сидящих за столиками.
Шинок был полупустым - время настало позднее, и большинство асланiвцев,
почитая в последние годы за благо не выходить из дому в темноте, проводили
вечер в кругу семьи, с близкими, отдыхая после рабочего дня. Лишь немногие
решались как встарь посидеть с друзьями в таких вот шинках, коротая время
над ормудиками с чаем, неторопливо переговариваясь, покуривая трубки с
кистями, играя в нарды или просто уставясь в телевизор с кружкой пива в
руках.
Был телевизор и здесь - у задней стенки на специальных креплениях
светился его огромный экран. Из Каракорума шла трансляция межулусных
соревнований по спортивной игре в кости. Лидировал прославленный Мэй Абай
Акбар по прозвищу "Ракетандаз".
Группа подростков в кожаных куртках, с разновеликими кинжалами в
изукрашенных ножнах у поясов, развалясь за стоящим близ телевизора столиком,
механически тянула дешевое пиво, поглядывая время от времени на экран и
лениво переговариваясь.
- А лучше б сызнова вразумление Параски показали... - процедил сквозь
зубы один.
- Как он ее по заднице: хрясь! Хрясь! - вторил другой. Третий, не
поднимая испачканного в пене носа от огромной кружки, прямо в нее прогудел с
одобрением:
- Обсадно...
- А задница-то трясется...
- Обсадно...
- А ты б с ней хотел?
- Не... Старая.
Даос покачал головой. Впрочем, лицо его, устремленное в вечность,
осталось совершенно бесстрастным.
Ближайший к выходу - и бродячему даосу - столик занимал преждерожденный
совсем иного, нежели юнцы с кинжалами, склада: лет тридцати с небольшим,
невысокий, но крепкий и жилистый, в простой жилетке, наброшенной поверх
черной футболки. Склонясь над переносным компьютером, он быстро, сам себе
кивая, стрекотал пальцами по клавишам. Иногда замирал, морщил высокий лоб,
ерошил короткие темные волосы, рылся в разбросанных по столику листках
бумаги и делал на них какие-то пометки, для чего доставал торчащий из-за уха
карандаш с резинкой на конце. Справа от компьютера стояла полупустая кружка
пива - пена давно осела, да и само уже пиво нагрелось: ночь случилась весьма
знойная.
Видимо, почувствовав чужой взгляд, преждерожденный оторвался от клавиш
и увидел бродячего даоса. Вскочил. Пошел к нему.
Даос стоял отрешенно, опираясь на посох.
- Наставник! - преждерожденный в футболке поклонился, сложив руки перед
грудью в почтительном жесте. - Уважаемый наставник! Не соизволите ли
присоединиться к моей скудной трапезе?
- К трапезе? - улыбнулся даос. - У тебя, добрый человек, на столе одни
бумаги. Я бумагу не ем. Хотя во время странствий повидал всякого...
- А... Я как бы работал, наставник, а сейчас настало время перекусить!
- нашелся молодой человек и увлек даоса за свой столик.
Даос прислонил посох к чинаре, степенно сел, откинув полы халата, и с
улыбкой стал наблюдать за тем, как его новый знакомый суетливо сгребает
листки бумаги и упихивает их в сумку.
- Не суетись, добрый человек, не в трапезе счастье. Как твое имя?
- Олежень. Олежень Фочикян, наставник. Эксперт отдела новостей
"Асланiвського вестника". А как мне называть вас?
- Зови меня Фэй-юнь.
Фочикян с некоторым испугом во взоре поспешно оглянулся по сторонам: не
слыхал ли кто. Облегченно вздохнул.
- Нижайше прошу прощения, драгоценный наставник, но у меня к вам
просьба: не говорите прилюдно по-ханьски. У нас это... типа не принято.
Даос чуть помолчал. Его узкие глаза ничего не выражали.
- Отчего так? - спросил он наконец.
- Долгая история, наставник...
Даос чуть пожал плечами. Принимать людей и их земли такими, каковы они
есть - первая заповедь ордусского даоса. Недеяние прекрасно тем, что разом
объемлет все разнообразие мира...
- Будь по твоему, добрый человек, - сказал даос. - Зови меня Летящим
Облаком. - Он коснулся рукой седой бороды и достал из-за пазухи простой
бумажный веер со скорописным изображением иероглифа "Дао": веер был ветхий и
кое-где аккуратно подклеенный на сгибах.
- Ты, должно быть, очень занят, не трать на меня время.
Олежень в это время уже энергично махал рукою прислужнику. Прислужник в
прозрачной косоворотке и коротком, не очень чистом переднике неспешно
двинулся к столику.
- Аллах с вами, наставник! Есть типа время для дел и есть время для
трапезы.
Даос согласно кивнул
- Что изволит откушать преждерожденный-ага? - осведомился прислужник,
сверху вниз глядя на Олеженя.
Олежень вопросительно посмотрел на даоса.
Тот улыбнулся:
- Ты же звал разделить с тобой твою трапезу...
- А... Принесите нам пилав.
Прислужник небрежно кивнул и отошел.
Даос Фэй-юнь проводил его взглядом.
- Мы продолжим нашу трансляцию после очередного выпуска асланiвських
новостей, - радостно поведал между тем на весь шинок с экрана телевизора
диктор. Олежень вместе со стулом немедленно развернулся в его сторону.
Подростки с кинжалами, торопливо допив пиво, слаженно стукнули кружками
об стол и, со смаком плюясь по сторонам, удалились из шинка. Новости их явно
не интересовали.
Диктор порадовал собравшихся сообщением о злодейском покушении воробьев
на жизнь некоей старушки, имевшем место в городском саду имени Тарсуна
Шефчи-заде; затем на экране появился начальник Асланiвського уезда
многоуважаемый Кур-али Бейбаба Кучум, бесстрашный спаситель бабушки от
пернатых разбойников. Кучум приветственно, обнадеживающе улыбался; у него
было честное, несколько невзрачное и слегка утомленное лицо пожилого
добросовестного работяги. "Не хотите ли вы, драгоценный начальник, сказать
несколько слов нашим зрителям?" - приторно улыбаясь, спросила Кучума
асланiвськая красотка и подсунула ему под нос микрофон. Кучум отряхнул руки,
видимо, запылившиеся во время битвы с воробьями, и мужественно глянул в
объектив. "Я моя и моя администрация завжды стояли и стоять будем на страже
интересов народа и его безопасности. Мы убережем народ и от неразумного
скота, и от стихийных бедствий, и от алчных внешних стай, жадно разевающих
свои ненасытные рты на богатства нашего исключительно плодородного и
промышленно развитого уезда. Эти стаи, конечно, хитрее и страшнее воробьев.
Но с ними у нас, иншалла, и разговор будет иной".
Далее диктор пригласил посозерцать черепа, представляющие несомненную
историческую ценность, - о захватывающих обстоятельствах их находки близ
городской помойки поведал, возбужденно размахивая руками, юный участник
древнеискательского кружка по имени Гасан, веснушчатый румяный подросток лет
пятнадцати.
Потом промелькнуло изображение громадной, похожей на судорожно
вытянувшуюся анаконду зурны, рядом с которой на лестнице-стремянке стоял ее
лысый создатель, ковыряя инструмент отверткой и что-то невнятно бубня себе
под нос, - во всяком случае, расслышать его был не в силах, похоже, и
бравший интервью корреспондент. Затем кадр снова сменился.
- Сегодняшний день, - несколько нахмурившись, продолжил диктор, -
ознаменовался и двумя печальными для нашего города происшествиями. Прибывший
к нам из Парижа знаменитый в Европе философ и историк, член Европарламента
Глюксман Кова-Леви необъяснимым образом исчез по дороге в городской меджлис,
где собирался встретиться с представителями кругов асланiвсьской
интеллектуальной общественности. - На экране, на фоне охраняемого двумя
вэйбинами входа в меджлис, возникло весьма упитанное лицо некоего
преждерожденного. "Профессор не прибыл на встречу... - озабоченно кивая,
сообщило лицо. - Уже более семи часов ведутся поиски... Профессора
сопровождала ассистентка, ордославистка из Франции... Тоже исчезла... Начато
следствие... Предпринимаются все меры..."
- Мы настоятельно просим всех, кому что-либо известно... - начал
заклинать диктор, а на экран выплыла фотография заезжего ученого. Даос
безмятежно глядел в телевизор. Фото Кова-Леви на несколько коротких
мгновений сменилось фотографией его ассистентки.
"Да это, никак, Жанна!" - удивленно подумал даос.
- И наконец, немногим более двух часов назад Асланiв был потрясен
известием о жестоком убийстве нашего соотечественника, члена Братства
Незалежных Дервишей Мыколы Хикмета, - совсем уж траурным голосом объявил
диктор. - Тело было обнаружено на бульваре Тарсуна Шефчи-заде, недалеко от
дома потерпевшего. Обнадеживает, однако, что рядом случились единочаятели
убитого, каковых вернувшийся сегодня из Александрии Невской Хикмет пригласил
к себе домой. Они видели убийцу. С их слов в Асланiвськом Управлении Внешней
Стражи составлен членосборный портрет. - На экране появилось крупное
изображение лица, до странности похожего на Багатура "Тайфэна" Лобо. - Долг
каждого подданного, каковой где-либо видел этого человека, сообщить о нем на
ближайший пост вэйбинов. Человекоохранительные органы надеются...
- Ну шо, пысака! - раздался вдруг грубый, глумливый голос.
Даос и Олежень в недоумении обернулись.
Рядом с их столиком стоял могучий преждерожденный в черном халате,
распираемом объемным животом. Темная курчавая борода лежала на груди, голову
увенчивала бледно-зеленая чалма. Красное мясистое лицо указывало на
предосудительную склонность к горилке. За мощной спиной топтались еще двое
сходного вида подданных. Чернохалатник смотрел на Олеженя злобно и с
издевкой.
- Попалси, червь... - Бородатый ткнул в сторону Олеженя толстым пальцем
с обкусанным ногтем. - Иблисова дытына... - И он занес свою волосатую лапищу
над ноутбуком, очевидным образом собираясь завладеть умной машинкой.
Но на пути лапищи внезапно возник старенький, склеенный на сгибах веер.
- Что ты шумишь, добрый человек? - с улыбкой спросил бородатого
бродячий даос.
- От! - отдуваясь, только и смог вымолвить чалмоносец в черном халате,
обращая взор налитых кровью глаз на даоса Фэй-юня. Но быстро нашелся: - Ты
шо, побирушка, а?! Геть видселя! - И выбросил монументальный, лохматый кулак
в сторону доброго лица бродячего даоса. - Ых....
Но в том месте, куда метил бородатый, лица даоса почему-то не
оказалось, и кулак, встретив на пути пустоту, продолжил свое поступательное
движение, увлекая за собой владельца - бородатый, с превеликим грохотом
круша пузом стул, на коем только что восседал даос, растянулся на полу.
Фэй-юнь подхватил посох и вскочил упавшему на спину.
- Э! Э! Э! - раздались встревоженные вопли; из глубины шинка быстрым
шагом приближался нахмуренный прислужник.
- Тор...
