Дмитрий Вересов. Белое танго
страница №19
...аспециальную учебную базу.
- Не пойдет.
- Что, неужели не понравилось в "Элвендейле"? Для тебя же, между
прочим, старались, упрятать по-надежнее, пока тут шум не поутихнет маленько.
Согласись, кому бы пришло в голову искать тебя в подобном месте?
- И заодно посмотреть, как я буду реагировать на такую шизуху.
- Ну, не без этого. В нашем деле надо быть готовым ко всяким поворотам.
И кстати, справлялась ты безупречно... А теперь, когда ты все знаешь, тебе
там хорошо будет. Отдохнешь, нервишки подлечишь. На базе, честно говоря,
отдыхать не дадут.
- Дело не в этом. Против "Элвендейла" я ничего особенно не имею, такая
дурь, что даже забавно. Просто я не хочу работать на вашу контору.
- Так. - Морвен постучал пальцами по столу. - Ты не вполне
представляешь себе, от чего пытаешься отказаться. Ты же буквально создана
для такой работы, а она - для тебя. Со временем откроются головокружительные
перспективы.
- Если дадите дожить.
- О чем ты говоришь? Как ты уже успела убедиться, мы дорожим
талантливыми людьми.
- Если бы задачей органов была забота о талантах, то это было бы уже
министерство культуры. Вы, голубчики, призваны не дорожить людьми, а
использовать людей, манипулировать ими и безжалостно от них избавляться,
когда они окажутся ненужными или хотя бы потенциально вредными. А ненужными
и вредными они становятся не только в силу ошибки или собственного злого
умысла, а чисто ситуативно. Причем ситуация чаще всего возникает по вашей же
милости.
- Помилуй, мы же порядочные люди...
- Эти аргументы прибереги для других. Когда спецслужба руководствуется
соображениями порядочности, а не целесообразности, грош цена такой
спецслужбе.
Но от твоего предложения я отказываюсь совсем не из моральных
принципов.
- Почему же?
- Потому что хочу быть свободна в своих решениях. Хочу не только решать
задачи, но и сама их ставить, взвешивать риск, определять альтернативы,
иметь право отказаться от того, что считаю неумным, несвоевременным,
нецелесообразным.
Иными словами, не желаю быть винтиком, даже золотым, вроде мифического
Джеймса Бонда или вполне реального Эндрю Морвена.
- Это я-то винтик? - Морвен откинулся на спинку стула и расхохотался.
- А кто? Ведь ты самостоятельно не можешь решить даже, что теперь
делать со мной - обрабатывать дальше, ликвидировать или отпустить на все
четыре стороны.
- Это как сказать...
Морвен замолчал, с интересом поглядывая на Таню. Молчала и она. Он
заговорил первым:
- Пока что ты убедила меня лишь в том, что работать на нас не хочешь и
не будешь, но никак не в том, что отпустить тебя будет целесообразно. Пока
что я в этом отнюдь не уверен. Ты чересчур много знаешь, слишком
непредсказуема и независима, уговоры на тебя не действуют, более решительные
меры дадут результат, обратный желаемому... Обидно, конечно, терять такой
превосходный материал, а что делать? Раз не получается использовать,
остается только ликвидировать. Моя внутренняя женщина будет, конечно,
безутешна до конца дней своих, да и мужчине будет очень, очень грустно,
но... Грош мне цена, как золотому винтику в конторе, если не смогу
переступить через собственные чувства... Ну что, жду твоих аргументов.
- У меня их нет. Зато есть кое-что другое.
- Что же? - Интерес его был неподдельным.
- Для этого мне нужно съездить в Саррей.
- Это исключено.
- Боишься, что сбегу? Напрасно. Впрочем, можем поехать вместе. Сейчас
глубокая ночь, там все спят, никто нас не увидит. Или дай мне охрану из
самых надежных твоих соколиков. Ручаюсь, не пожалеешь.
Морвен задумался.
- Говори, что именно нужно взять.
- Скажу. Только, ты же понимаешь, если это сюда не доедет, будет очень
некрасиво.
- Доедет.
...Через час лорд Морвен высыпал на стол содержимое старенького черного
чемодана.
- Ну, и что ты мне хотела показать? Старые перчатки или, может быть,
запасную занавеску для ванной?
Голос его звучал раздраженно, видимо, давала себя знать вынужденная
бессонница.
- Позволь.
Таня взяла у него раскрытый пустой чемодан, слегка нажала на заклепки
на задней стенке... В потайном отделении между первым и вторым дном лежал
большой лоскут серой ткани. Таня приподняла его...
Морвен, довольно резко отстранив ее, осторожно достал то, что лежало
под лоскутом, разложил на столе, вгляделся, затаив дыхание...
- Чтоб мне провалиться! - заорал он, вдоволь наглядевшись. - Ты ведьма!
Натуральная ведьма! Откуда? Оно же сгорело сто лет назад!
- Оттуда же, откуда и творение Гризома, - спокойно ответила Таня. -
Понимаешь, я там нашла двух Мадонн, обеих и прихватила. В живописи я
разбираюсь плохо, глазами никогда не различила бы, где оригинал, где копия.
Но энергетика у картин была совершенно разная, точнее, ты уж извини, у
твоего любимого Гризома она никакая, а у Эль-Греко - ого-го-го! Даже с
фотографии шибает. В общем, я немного поразмыслила - и решила сдать Шерову
копию. Не то чтобы обмануть кого хотела, просто чуяла что-то. В конце
концов, я свое дело сделала, картину добыла, какую заказывали, а уж что это
такое - копия, оригинал, дедовы подштанники - меня не касается...
Признаться, я удивилась тогда, что специалист заграничный - ты сам, как я
теперь узнаю - спокойно принял подделку, на которой даже я не обманулась...
А саму картину упаковала понадежней, в этот самый чемодан, да сюда и
привезла. На черный день. Вот он и настал... Ну что, удалось мне тебя
подкупить?
Морвен вздохнул.
- Отпуск ты себе купила...
- Только отпуск? Надолго?
- Это ты определишь сама.
(1990)
VI
Начало сводить бедро, и Таня, перенеся вес тела, медленно вытянула ногу
в сторону и принялась одной рукой массировать затекшую мышцу. Вторая рука
придерживала пристроенную на камне снайперскую винтовку, а глаза через
редеющий туман пристально вглядывались в пока еще смутные очертания
двухэтажного дома-башни, притулившегося на крутом горном склоне по ту
сторону тихого фьорда.
Теперь уже скоро. Главное - чтобы напарник не подкачал, не начал свой
фейерверк до того, как можно будет уже разглядеть лица... Таня навела фокус
оптики. В прицеле плавали декоративная железная ограда, "мерседес",
пристроившийся у самых воротец, ряд голубых сосенок на газоне, тянущемся
вдоль фасада. Черная входная дверь под козырьком, подковообразные окна
первого этажа, на втором - сплошное стекло, забранное в чуть заметные отсюда
переплеты, темно-зеленые шторы, закрывающие вид внутрь. Широкий балкон, на
нем - садовый столик со стульями.
Детали пока немного расплываются, слева от двери видно овальное
углубление, а дверного молоточка пока не разглядеть, о наличии букв на
бронзовой табличке можно только догадываться. Ну, еще чуть-чуть...
Интересно, а что бы подумали доктор Барроха, художник Роман Астрай, его
пухлая супруга Винсента или другие завсегдатаи "Эскауди-клуба", увидев свою
соседку по фешенебельному горному предместью Сан-Себастьяна, эксцентричную,
суховатую в общении англичаночку в шелковых красных шароварах и с неизменной
сигарой в зубах, нигде не показывающуюся без пожилого усатого
слуги-соотечественника, здесь, на другом краю Европы, да еще в таком
умопомрачительном виде? Черно-серый пятнистый камуфляж, в котором почти
сливается со здоровенной каменюкой, сплошь поросшей лишайником, физиономия
размалевана сажей, как у трубочиста, в руках - вполне серьезное и
современное орудие убийства... Теннис, поло, уроки испанского, по вечерам
канаста с дамами или покер с мужчинами, изредка - стаканчик легкого вина к
традиционной баскской "пиль-пиль", которую непревзойденно готовит дон
Хоакин, клубный шеф, а в начале одиннадцатого - безмолвного слугу под ручку
и в уединенный домик, окруженный лимонными деревьями. Буэнос ночес,
милостивые государыни и милостивые государи, завтра встретимся вновь! Такое
вот размеренное, тихое, благопристойное существование, от которого ночами
хотелось выть...
Фразу, которой Морвен закончил тот принципиальный разговор, Таня
поначалу всерьез не приняла, более того, посчитала бессмысленной. Чтоб самой
обратно запроситься - в шестерки к легавым, даже самым хитромудрым?! А хо-хо
не хо-хо, как кто-то в какой-то книжке говорил? Тогда ей казалось, что
главное - выйти из смертельного клинча, отторговать время, минимум свободы,
а дальше как карта ляжет, мир большой... И внешне вроде все неплохо
вытанцевалось: уютный домик с видом на Бискайский залив из мансардного окна,
очень приличное денежное содержание (компенсация, надо полагать, за
загубленный бизнес, с которого, кстати, и сами псы позорные поживились
неплохо - как-никак, главные инвесторы, хоть и закулисные). Мадам рантье -
не жизнь, а мечта идиота. И пригляд самый нехитрый - старый приятель Эрвин,
по совместительству шофер и домашний мастер, и Флора, женушка его, по
совместительству экономка. Modus operandi - вести себя смирно, номеров не
откалывать и держать рот на замке. И все. Получив такие условия, Таня
нисколько не сомневалась, что через месяц-другой, когда разберется в
обстановке и притупит примерным поведением бдительность стражей, сбежит
непременно - и организует себе самую блистательную "перемену участи".
Но что-то сломалось в ней, будто заклятие навели. Пробили
энергетической стрелой. Сорок восемь Таниных мужских процентов, неукротимые
и отважные, тщетно бились в невидимых цепях, которыми обвила их внутренняя
женщина Морвена, а явленная миру женщина Таня - мисс Дарлин Теннисон - не
находила себе места от внутренней пустоты, все настойчивей требующей
заполнения. Она прилагала все силы, чтобы не поддаваться этой пустоте, до
изнеможения забивая день всякими внешними делами. Жесткий, расписанный по
минутам режим: утренние вылазки на базар в компании Флоры и Эухении,
прислуги из местных, спорт и светское общение в клубе, походы в горы, в
пещеры, на дальние пляжи. К урокам испанского прибавились занятия другими
языками - итальянским, немецким... Вскоре в доме появился кабинетный рояль.
Через клуб втянулась в благотворительность, в сопровождении неизменного
Эрвина разъезжала с пакетами дешевой еды, одежки, лекарств по бедным
предместьям, по деревням, посещала больницы. На чаи и душеспасительные
беседы в дамский клуб ее сопровождала Флора. И еще были книги - как отдых,
как работа, даже как авер-сионная терапия: по часу в день заставляла себя
читать Жан-Жака Руссо в оригинале, со словарем, естественно. Более мерзкое
занятие было трудно вообразить, зато потом как хорошо!.. Не спилась, не
удавилась, не сошла с ума, не кинулась в ножки Эрвину, чтобы поскорее
отрапортовал шефам о ее капитуляции. И это было настоящее чудо.
А весной, через полтора года этой ракушечной жизни, начались
многозначительные перемены. Как-то подозрительно резко отбыл на родину Эрвин
лечить за казенный счет простатит, хотя никогда прежде на здоровье не
жаловался.
Таня вся ждала, когда же пришлют сменщика. Так и не прислали, а через
неделю засобиралась и Флора.
- Когда ждать обратно? - поинтересовалась Таня.
- Может, скоро, а может, и никогда, - ответила Флора. - Это как
прикажут. Вы ведь и без нас не пропадете.
Это, конечно, верно, но все-таки очень хотелось знать, что означает
этот ход Морвена. То ли хочет, внушив ложное чувство свободы, спровоцировать
на необдуманные действия, то ли еще какую-нибудь пакость задумал. Например,
"зачистку", предварительно выведя из-под удара своих людей... А может,
деликатно, не теряя лица, намекает, что "карантин" закончен и катись, милая,
куда хошь...
Еще до отъезда Флоры доктор Барроха полюбопытствовал за коктейлем, куда
же сеньорита Теннисон подевала своего верного Брикстона, и, узнав, что она
оказалась вынуждена с ним расстаться, порекомендовал своего Пако, который
все равно занят у доктора неполную неделю и будет только рад подзаработать
сотню-другую песет. Таня съездила в банк, где узнала, что причитающаяся ей
на этот год сумма переведена полностью, потом смоталась с ночевкой в
соседнюю Кантабрию. Ничего подозрительного она не заметила, никакого
"хвоста" не засекла.
И тогда она решила прокатиться по хемингуэйевским местам - в Памплону,
на знаменитую корриду. Утречком, стоя на балконе гостиницы с чашечкой кофию,
сподобилась лицезреть, как кучка местных идиотов, одетых как совковые
пионервожатые на торжественную линейку, состязалась в беге с плотным
табунчи-ком диких боевых быков, перегоняемых из загона на арену.
Выдерживали, естественно, не более десятка метров гонки, а потом сигали
через заградительные щиты, выставленные вдоль всей улочки. Но повезло не
всем. Одного красногалстучного красавца на глазах у Тани размесили в фарш
бычьи копыта. Machismo требует жертв... После этого сама тавромахия
показалась пресноватой, несмотря на по-южному густую сексуальную ауру,
источаемую зрелищем. Подкачали бычки, не насадили на рога ни одного из тех
разряженных пижонов, что на все лады - конными и пешими, с пиками,
тряпочками и шпагами - выделывались перед ревущей публикой.
Дома Эухения передала ей сложенную пополам записку.
- Это от одного сеньора, - пояснила она. - Иностранец. Он просил
передать вам, как только вы приедете.
Удивленно пожав плечами, Таня развернула записку. И увидела две строчки
из русских букв:
"Рыжая! Нужна встреча. Завтра. 8 р. т. Где варят, как я, кофе
соотечественники". Число и вместо подписи - "Веселый Роджер". Такие послания
оставлял когда-то Фахри, изображая из них в шутку "черную метку". Да и какой
еще пират мог обращаться к ней не иначе как к "Рыжей"? Место встречи она
вычислила почти мгновенно. Жгуче пережаренный, с кардамоном, тягучий кофе
могут варить только его соотечественники-арабы, с детства привыкшие к
особому горькому вкусу.
Она знала всего два заведения - в одном хозяйничали марокканцы, в
другом - выходцы из Сирии. Последние и были его земляками. Да и местечко - в
самый раз, в меру людное, относительно спокойное. Незатейливое, если не
считать увитых дикой лозой беседок и огороженных друг от друга жасмином
столиков.
Таня едва дождалась следующего дня. Ее била нервная дрожь. Отчасти
виной тому было впечатление после корриды. Запал той энергии, которой она
была насквозь пропитана с ревом толпы, так и не нашел своего выхода. Таня
поймала себя на мысли, что в таких случаях жажда крови требует утоления.
Ожидание предстоящей встречи только усилило ее напряжение. Просто так,
неведомо по каким каналам, Фахри не вышел бы на нее.
Но у женщины всегда есть безотказный способ взять себя в руки: сесть
перед зеркалом и заняться тщательным вылизыванием шерстки.
Оделась она неброско, но с шармом. Облегающий с глубоким декольте
костюм тонкого светлого джерси, того же зеленого цвета глухо повязанная
косынка. Вся ее рыжесть была укрыта, а европейская элегантность светилась
открытой грудью и круглыми коленями. Поправив резинку чулка, Таня одернула
юбку, потопала мягкой лодочкой на скошенном низком каблучке, оставшись
довольной, брызнула на себя из пульвы "Mystere de Rochas", надела темные
очки в удлиненной оправе и неторопливо двинулась к машине.
Фахри уже ждал, разговаривая по-арабски с хозяином заведения, судя по
переднику и шапочке. Здоровяк попеременно вытирал то одну, то другую руку о
фартук, размахивал ими, что-то доказывая Фахри. Наблус, как в былые времена,
взрывался хохотом, кидал реплики. Тогда сириец, сидя на явно маленьком для
него стульчике широко расставив ноги - из-за такого живота иначе и
невозможно, - громко хлопал ладонями себя по коленям и закатывался
громоподобным смехом, запрокидывая вверх мясистое рябое лицо. При этом
верхняя губа обнажала щербатый белозубый рот и розовые, на смуглом фоне,
десны и прилипала к непомерному шнобелю. Боковым зрением, не поворачивая
головы, Фахри заметил приближающуюся Таню, кинул несколько слов собеседнику.
Тот встал, галантно отодвинул перед ней стул и удалился.
- Как ты? Как дела? Как жизнь? Какие проблемы?
- Давай обойдемся без увертюры к рыцарскому турниру.
Таня сняла очки и улыбнулась. Фахри закатился.
- Вижу, Рыжая, все харашо с тобой.
- Я тебя тоже люблю.
Он снова рассмеялся.
- Поведай, светило-пиротехник, что привело и как?
- Как - это дело техники, правильно сказал? "Опять начал урок русского
языка", - подумала Таня. Это всегда было удобной для него линией беседы.
Если что не так, извини, мол, чай не русский.
- Наверное, правильно, если не хочешь государственные тайны раскрывать.
Хотя государства еще пока нет?
Таня намеренно пнула его в больное место, возможно единственное у него,
чтобы ввести общение в рамки взаимовыгодного сотрудничества. Глаза Фахри
сделались жесткими, улыбка слетела, как московский тополиный пух.
- Чем занимаешься? - сдержанно спросил Наблус.
- Пишу последний параграф диссертации. Это должно было согнать его
настроение со злой волны. И он, просветлев, вдруг ляпнул:
- Ты на мой сапог - пара.
- Сам ты сапог!
Таню вдруг охватила нежность к старому другу, она знала, несмотря на
все границы государств и судеб - другу. И положила руку на его крепкую
смуглую ладонь. Наблус смутился и, чтобы не выказать случайной слабости,
вдруг ткнул пальцем в сторону тротуара:
- Ой смотри, бауабики!
- Кто?
Оглянулась и ничего не поняла. Кроме двух кобелей, увязавшихся за
течкующей сукой, там никого не было. До нее дошло: собаки. Он попросту
по-арабски образовал множественное число от слова "бобик".
Вконец развеселил хозяин, самолично накрыв стол дымящимися
"баданчанами" с мидиями, украшенными бамией и оливками.
Уже когда принесли сладкое, Фахри достал из нагрудного кармана конверт
"Par Avion", и у Тани дрогнуло сердце.
- От матери? - догадалась она.
Наблус кивнул, извинился, вышел из-за стола, оставив ее наедине с
письмом Адочки.
"Танюшка, сладкая моя донюшка! Уж и не знаю, как Господа благодарить,
кровинушка ты моя! Я уж думала, все слезы выплакала, а вот пишу тебе и от
радости реву как белуга. Мы ведь тебя давно похоронили. Все гадала, как буду
могилку твою искать, тем и жила, родная ты моя! Оказывается, ничего
искать-то не надо. Мне твой друг так и сказал, не ищи, мол. Я сначала все не
понимала, как можно. А когда он сказал, что нет могилы, что-то зашевелилось
внутри, екнуло.
Сердце не обманывает, догадалась, что жива ты, счастие мое рыжее.
Дотронуться б до тебя хоть пальчиком. Ну да я все понимаю, видать, пока
нельзя. А как Фахри мне посоветовал, вроде как наказал, письмо тебе
написать, а он вроде бы найдет, как к тебе его отправить, так думала -
дышать разучилась. Вдруг у тебя будет какая оказия, так ты пришли весточку.
А то, ну впрямь как бабка твоя - уехала и ни словечка, ничего. Я ж все-таки
мать. Сердце мое за вас рвется. Какие-то непутевые. Столько бед на ваши
головы сыплется, не дай Бог! Павлушу мы похоронили в 84-м. Уж и не знаю,
правильно ли делаю, что пишу тебе об этом, но коли не знаешь, так наверное
обязательно тебе знать следует. Мало ли что.
Скрывался он, оказывается. Жил в Кемском районе в лесхозе под чужой
фамилией, кажется, Черноволом Савелием звался. Охотничал или, наоборот,
егерем был. Как-то все-таки непонятно, почему так. Избушку, точнее, что от
нее осталось, нашли. На пожарище обугленное тело Павлуши-то и отыскалось.
Прокуратура долго копалась.
Вроде зацепок никаких не нашли. Могло быть и самовозгорание. На том
дело и закрыли. Никитушка сразу махнул рукой, что от этих работничков толку
не жди. Ну да кому до истины-то докапываться? Времена такие наступили, что
человеческая жизнь уж и полтинника не стоит. При Сталине все-таки порядка
больше было. А сейчас старики пенсию по полгода получить не могут. Может вот
Жириновский Владимир Вольфович выйдет в президенты, как-то этих
коррупционеров пришерстит.
Благо ты подальше от этого бардака. Не вздумай возвращаться. Разве в
гости? Буду ждать.
Твоя старенькая мама.
Целую тебя, хоть ты этого не любишь. Скучаю по тебе. И целую".
Информация, которую передал ей Наблус с этим письмом, больно хлестанула
Таню. В какой-то момент ей показалось, что сама задыхается. Несомненно,
Павел был убит. В ее голове мгновенно вспыхнула память разговора с Шеровым.
Ошибки быть не может, и дело не в том, что подсказывает чутье. Тут и особого
анализа не надо, чтобы все концы свелись к тому, кому нужна была его смерть.
Появился Фахри. Таня мутно молчала. Словно отвечая ее размышлениям по
теме, Наблус проронил:
- А как я с машиной твоей ковирался, помнишь? Он не улыбался. Взгляд
был твердым, без намека на ностальгические воспоминания о приключениях
прошлых лет.
Нет. Вопрос - как указательная стрелка "Alarm".
- Что ты знаешь о его смерти? - спросила Таня.
- Что он не лесник и вряд ли такой ишак, чтобы самовозгореться.
- Кто за этим стоит, что думаешь? Или знаешь?
- Думаю, что и ты.
Таню насторожил его вкрадчивый тон. Ему-то Шеров зачем?
- Ладно, сквитаемся, - тяжело выдохнула она.
- Он сейчас в Норвегии, контракты какие-то заключает.
Таня вскинула бровь на подобную осведомленность.
- Послушай, зануда! Шеров - не Анна Каренина, а я - не тупее паровоза.
- Этот литературный пример ему был понятен еще с подфака МГУ. - Надо будет -
всему свое время.
- Когда шеровское придет, мне как брату скажешь? - хитрил Наблус.
- Тебя-то что теребит? Мое долевое участие?
- В нем ты и я - между-между.
- Так и говори между где. И с какого боку твой интерес?
- Мне тоже приятно трупчик нашего друга иметь.
- Некрофилия или терроризм? Наблус расхохотался:
- Один мертвец много жизни спасает.
- Он что, продает Израилю разворованное советское вооружение?
Фахри дернул головой. Похоже, попала близко.
- Через его каналы большие еврейские деньги уходят.
- А значит, остальное можно купить на месте? Он помолчал и,
обезоруживающе улыбнувшись, будто предлагая вылазку в зону отдыха на
Борисовские пруды, заявил:
- Мы его уберем. Ты и я. Я перекрою чуть-чуть кислород, который
поступает на другой берег Иордана, а ты успокоишь сердце. Нельзя в себе боль
и злобу копить, правда, Рыжая?
- Ну что ж, я давно твоя должница за акцию по ликвидации Ларика. -
Сказала так, будто только это ею и двигало, на том и согласилась, наконец:
- Тогда лады.
Когда наш рейс в Осло?
Наблус протянул ей билеты.
Полыхнуло неожиданно. Из-за крыши вырвался язык пламени, Таня увидела,
как в одной из комнат второго этажа занялась огнем занавеска, из открытой
форточки повалил дым. Она прильнула к окуляру, навела на входную дверь. Из
нее выбегали люди - двое, трое, пятеро. Она отчетливо видела выражение
незнакомых лиц - растерянное, испуганное. У одного, высокого, полностью
одетого, лицо было злое и решительное. Губы и руки шевелились, он явно
отдавал какие-то распоряжения. В руках у второго появился автомат. Еще двое
бросились, пригибаясь, вдоль фасада, один побежал к "мерседесу". Наблюдая за
ними, Таня едва не упустила Шерова. По наитию повела линию прицела чуть выше
и засекла его на балконе. Он перегнулся через перила и кричал что-то вниз.
Она поймала в перекрестье его лысую макушку.
Надо же, какой плюгавый...
- И тогда я сказала...
Почти бесшумно передернулся автоматический затвор.
- Послушайте, маленький... Палец замер на спусковом крючке.
- Можно мне вас немножко... Плавный, неспешный выдох.
- Убить.
Как плевочек просвистел. Красным цветком распустилась на темечке
седьмая чакра. Вадим Ахметович перевалился через перила и нелепой куклой
шлепнулся на козырек, выступающий над черной дверью.
С другой стороны фьорда в тихие воды полетела ненужная более винтовка.
Таня поднялась. Происходящее на том берегу ее больше не трогало. Она
нырнула в густой сосняк и, выйдя по нему за гребень, скинула маскировочную
куртку, кепи, перчатки, стянула заляпанные грязью штаны, под которыми
оказались вполне пристойные и ничуть не промокшие серые слаксы, переобулась,
сменив мягкие пластиковые сапожки на кроссовки, сложила все хозяйство в
заранее заготовленную ямку, обтерла лицо гигиенической салфеткой, которую
отправила туда же, вылила сверху содержимое металлической фляжки, привалила
камнем. Когда доберутся до тайничка, найдут в нем лишь расползающиеся
ошметки, никакой идентификации не подлежащие.
На дорогу она вышла через час. В это раннее утро на дороге было пусто,
но Таня решила не рисковать и до Нужного места добиралась лесочком. Вскоре
показался заброшенный каменный амбар без крыши. Озираясь по сторонам, она
приблизилась, обошла строение кругом. За амбаром, не видный с дороги, стоял
видавший виды черный "джип". Мотор работал на холостом ходу, на водительском
месте - фигура в знакомой клетчатой кепочке и черной кожаной куртке. Уже не
таясь, она пересекла несколько метров, отделяющих автомобиль от стены
амбара, открыла дверцу, плюхнулась на переднее сиденье.
- Трогай, Фахри.
В затылок уперлось что-то холодное, металлическое. В окошке мелькнула
ухмыляющаяся рожа в синей фуражке, красноречиво выставилось короткое
автоматное дуло. Фахри повернул голову - только это был не Фахри.
- Спокойно, мадам. Королевская криминальная полиция. Вы арестованы.
На ее застывшем лице проступила жуткая, леденящая улыбка.
- За не правильную парковку? Незнакомец в одежде Фахри испустил усталый
вздох.
- Фрекен Теннисон, вы обвиняетесь в убийстве иностранного гражданина
Вадима Шерова... Руки, пожалуйста.
На запястьях защелкнулись никелированные браслеты.
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ
Скажи, которая Татьяна
(1995)
I
- А?! Что?!
Таня встрепенулась, резко оторвала голову от подушки, села.
- Ты кричала, - хрипловатым со сна голосом сказал Павел.
- Сон...
- Опять во дворце летала?
- Если бы... - Она успокоилась, только дышала часто. - Такое
привиделось...
Жуткое, непонятное. Двойное какое-то.
- Двойное?
- Ну, будто я там - и не я в то же время. Словно на себя со стороны
смотрю, как в кино. Только это не кино, и я в нем - совсем не я. Стройная,
подтянутая, кудри рыжие по плечам...
- Рыжие? - Павел непроизвольно вздрогнул.
- И очень красивая, только красота такая... снежная, нечеловеческая
даже.
Недобрая красота... И будто ведет меня - и не меня - кто-то по
коридору, длинному-предлинному, и пол в коридоре том каменный, холодный, а я
босая. На глазах повязка, но я все вижу, только не сама, а та я, которая со
стороны... Ну вот, совсем запуталась...
- Нет-нет, я все понимаю.
- И вот отворяют передо мной комнату, большую вроде, но пустую, только
посередине кресло высокое, а к нему провода тянутся. И тут я понимаю, что
меня - то есть ту, которая во сне - сейчас в этом кресле казнить будут.
Сердце так в пятки и ухнуло... Будто падаю. И проснулась.
- Да уж... Это знаешь как называется?
- Как?
- Перевозбуждение, вот как. Которую ночь уже не спала толком, землю
родную через столько лет увидела, новые впечатления, новые знакомства... и
старые тоже.
Сегодня вон до половины пятого по городу гуляли. Вот дурь всякая и
мерещится.
Постарайся заснуть, а? Таблетку дать? - Он бережно дотронулся до ее
черных волос, откинул со лба упавшую прядь.
- Да ну ее! И так глаза в кучку... - Таня сладко зевнула. - Привидится
же такое, честное слово...
Павел полежал немного, закинув руки за голову, потом осторожно, чтобы
не потревожить жену, выбрался из постели, подошел к окну, закурил. Замер в
той же позе, что и сутки назад, задумчиво глядя в окно.
Он знал, какая женщина явилась Тане. Сегодня днем слышал голос, а
теперь этот странный, леденящий сердце сон... А ведь говорят, в последние
мгновения жизни сознание, а может быть душа, испускает такой мощный
энергетический импульс, что его способны уловить другие - одаренные особой
чувствительностью или состоящие в особых отношениях с умирающим. Так что же,
получается, что...
Павел прикрыл глаза, стараясь вызвать образ первой своей Татьяны, но
увидел только черную пустоту... Но если так, то это произошло тогда,
вечером, когда он услышал ее голос. А что сейчас? Не весть ли, которую она
посылает уже оттуда, из-за черты?.. Посылает через ту, с которой при жизни
не была даже знакома, адресуя послание ему? Послание о чем? О том, как
перешла туда?.. Дикость, невозможная, чудовищная дикость... В наше время, в
цивилизованной стране - в нецивилизованных ведь нет электрического стула...
Это что же такое должна совершить женщина, чтобы... Нет, невозможно. Не
верю, Таня, Танечка, не верю!
- Это твое право, Большой Брат...
Павел вздрогнул, тряхнул головой, отгоняя наваждение. Бред,
фантасмагория, чушь! Конечно же, все не так, так ведь не бывает...
Он обернулся, посмотрел на жену. Та безмятежно спала, совсем по-детски
причмокивая губами. От накатившей волны нежности перехватило дух.
За окном, под бледно-голубым северным небом, расстилались серые воды
Финского залива.
II
Короткопалая мужская рука потянулась к рубильнику, опустила рычаг.
Тело, мгновение назад содрогавшееся в сильнейших пароксизмах, замерло, руки,
только что судорожно сжимавшие подлокотники, лежали расслабленно и, если бы
не ремни, вовсе упали бы с кресла. Голова с черной повязкой на глазах
запрокинулась назад, рот открыт...
Лорд Эндрю Морвен снял фуражку, седой парик, отклеил накладные усы, на
цыпочках пересек зал и, полюбовавшись еще несколько секунд на раскинувшуюся
в кресле жену, бережно снял повязку с ее глаз и провел бархатной салфеточкой
по лоснящемуся от пота алебастровому лбу. Она глубоко вздохнула, пошевелила
плечами и открыла глаза.
- Девочка моя... - с неподдельной нежностью прошептал Морвен и принялся
расстегивать ремни и отсоединять электроды.
- Однако ж фантазии у вас, ваша светлость, - томно промурлыкала Таня. -
Я уж думала, и в самом деле концы отдам от кайфов. В точечки в самые те
попал, в какие надо, а уж когда вибратор выскочил...
- Старались, - скромно отозвался Морвен.
- А помещение-то с прошлого раза сильно изменилось. Я когда там
проснулась, не сразу поняла, куда попала. На минуточку даже подумалось, что
все опять всерьез.
- Опять?
- А тогда что, по-твоему, шутка была? Ни фига себе шуточка! Прямо в
наручниках в самолет запихали, потом в фургон закрытый. И поди знай, что не
в Осло доставили, а вовсе в Эдинбург. Цирики глухонемые, газеты только на
норвежском, допросы под прожектором, липовый английский консул,
адвокат-идиот...
А уж те несколько суток, что в мешке провисела в полной темноте,
никогда тебе не забуду!
- Инициация, что поделаешь. Мне в свое время тоже не сладко пришлось.
- Инициация! С такой инициации и спятить недолго. Я ж весь месяц была
уверена, что меня и в самом деле за Шерова прихватили, вены себе резать
хотела...
- И еще полгода никак не могла поверить, что мы не имеем никакого
отношения ни к МИ-5, ни к другим подобным учреждениям.
- Да уж, сами себе контора! Ладно, господин судебный исполнитель,
снимай-ка ты эту дурацкую тужурку и харчи на стол мечи, а то я за всеми
этими забавами проголодалась... Слушай, а здорово это у тебя получилось.
"Премерзкий дьявол!"
Какой артист в тебе погибает!
- Ты тоже неплохо включилась. Белое танго... Будь на моем месте
настоящий судебный исполнитель, глядишь, ради такой узницы всю тюрьму по
кирпичику разнес бы. Так что давай, навык не утрачивай, пригодится, коли
что.
- Типун тебе на язык!
Уж сколько раз ей казалось, что не осталось таких кулинарных изысков,
которыми мог бы удивить муж. А он не переставал удивлять. Вот и сегодня
дымились на тарелочках усеченные конусы то ли пирожков, то ли хлебцев,
источающие крепко забытый гречневый запах, а в бокалах плескалось черное
вино с необычным синеватым отливом. Морвен деловито разрезал свой хлебец
пополам, полил маслом из графинчика, присыпал солью. Таня последовала его
примеру.
- Что это? - спросила она, не разобрав с первой вилки.
Морвен, похоже, огорчился ее незнанию.
- Это же greshniki, ваше традиционное блюдо. По-моему, с ними неплохо
сочетается русское черничное вино. Мне его доставляют прямо из Пскова. -
Прозвучало это, как "суп прямо из Парижа" в устах бессмертного Хлестакова.
- Погоди, повтори, пожалуйста, как называются эти штуки.
Он повторил - и не понял, чему она смеется. Тогда она объяснила ему,
что это слово означает по-русски.
- Грешников, значит, кушаем? Ну-ну... Отчасти справедливо.
- Эта реплика случайна?
- Если не возражаешь, сначала закончим трапезу. Еда - слишком важное
занятие, чтобы отвлекаться на серьезные дела...
Кофе подали в библиотеку. Морвен, с некоторым неудовольствием
покосившись на Танину сигару, положил перед ней тонкую папку.
- Ознакомься.
На изучение содержимого ушло минут пять. Морвен неподвижно ждал, только
пальцы выбивали дробь на дубовой столешнице. Таня подняла голову.
- Значит, все-таки Фэрфакс.
- Выходит так. Мы поторопились принять самоубийство Хендерсона за
подтверждение его вины. Теперь понятно, что это не было самоубийством.
- Ну что ж, пора лететь в Вашингтон.
- В Вашингтон не надо. У Фэрфакса бунгало на Чезапикском заливе,
недалеко от Балтимора, в городке Джоппа-Магнолия...
Таня фыркнула. Морвен приподнял густую бровь, но ничего не сказал.
- И ты уверен, что он окажется именно там?
- Склонен так думать. Всплыл наш старый знакомый Мустафа Денкташ. Есть
информация, что послезавтра он прибывает в Балтимор. Улавливаешь?
- Но если документы попадут к "Серым волкам"... ~ Вот именно. Этого
допустить нельзя.
- А ты почти на сутки вывел меня из игры, - с упреком сказала Таня.
- Нужно было перепроверить сведения, подготовиться.
- И кто я буду в этот раз?
- Лив Улафсен, гражданка Фарерских островов, профессия - аквастилист.
- Это что такое?
- Дизайн подводных интерьеров. В Балтимор прилетела изучать
"Национальный аквариум". Тед уже на месте. Он тебя встретит, доложит
обстановку.
- Когда рейс?
- Через два часа надо быть в аэропорту.
Припекло, как в духовке. Дурацкие Фаренгейты зашкаливали за сотню,
раскаленный асфальт курился миражами луж. Но где-то над океаном бушевали
грозы, и уже который раз на табло вспыхивали извещения о задержке
трансатлантических рейсов. Хотя кондиционеры работали на полную мощь, многие
из заполнивших зал пассажиров истекали потом, а у автоматов с
прохладительными напитками выросла внушительная очередь. Фру Лив Улафсен
перебросила сумку через плечо и зашагала в сторону застекленного загончика
для курящих - словно для зачумленных, эти американы просто свихнулись на
почве здоровья. Кстати, в курительном отсеке было намного приятнее, чем в
общем зале - прохладно, чисто... Не отреагировав на удивленный взгляд
сидящего через три кресла чернокожего старичка, она закурила толстую сигару
и развернула дневной выпуск "Балтимор Сан", только что купленный в киоске.
На страничке местных новостей скупо сообщалось, что рано утром в стоящем на
обочине Трассы 95 черном "линкольне" дорожным патрулем обнаружен мертвым
турецкий бизнесмен Кемаль Башироглу, прибывший в Балтимор три дня назад и
проживавший в отеле "Харбор-Корт". Причиной смерти предположительно явился
сердечный приступ. Особый интерес полиции вызвали найденный в "перчаточном
отделении" автоматический пистолет с глушителем и крупная сумма наличных
денег в портфеле на заднем сиденье. Расследование продолжается...
Первый отклик. Фру Лив усмехнулась, представив себе, какой вой поднимут
газеты, радио, телевидение через денек-другой, когда в домике на берегу
залива будет найден труп Аверелла Фэрфакса, помощника сенатора Смита, и
установят, что застрелен Фэрфакс из обнаруженного в том "линкольне"
пистолета, а под именем Башироглу в Америку въехал сам Мустафа Денкташ,
числящийся в розыске по обвинению в терроризме примерно в десятке стран.
Интересно, а проскочит ли хоть строчка о том, что находилось в том
портфельчике помимо денег? Вряд ли. ФБР наложит лапу, слишком уж
взрывоопасный материал на тех дискетах, а главное - чистая правда, разве что
несколько специфично отфильтрованная. Разборка будет тихой, но мощной, а
журналистской братии останется разве что муссировать всякие веселые
подробности типа того, почему Фэрфакса нашли голым и что хотел сказать
преступник, вставив жертве в задний проход цветок, магнолии...
x x x
...Танюша, милая, притомилась?
Есть маленько, Большой Брат. Знаешь, постоянно жить в жанре
психиатрического детектива, к тому же с оккультным душком - временами это
утомляет. Бывает, захочется чего-то пообыкновеннее. Но... Пробовала - не
получается. Богу богово, а мутанту - хитрое логово. Вот так-то, Большой
Брат...
Ну, ты посиди пока, а я водички принесу...
x x x
Какая на фиг водичка?! Фру Лив медленно подняла глаза от газетной
страницы и увидела спину удаляющегося высокого мужчины и кудрявый затылок
женщины, глядящей ему вслед. Женщина тут же обернулась, остаточно теплый
взгляд ее больших зеленых глаз на мгновение встретился со взглядом фру Лив
и, слегка похолодев, плавно ушел в сторону. Не узнала, да и не могла узнать,
а вот скандинавская гостья моментально определила, кто сидит с ней рядом в
курилке шестого терминала "Ди-Даблъю-Ай"... Татьяна Ларина, первая жена
Ваньки и последняя жена Павла, актриса, чей облик знаком по экрану. Бывает
же.
Фру Лив чуть отвернулась и опустила голову, но продолжала разглядывать
женщину из-под ресниц. Да, время покамест обошлось с той милостиво;
располнела, правда, но таким ярким, пухлогубым брюнеткам небольшая полнота
только к лицу. И не только к лицу. Да, к сороковнику превратиться в
воплощенную грезу эротомана - не самое худшее для женщины... Взор фру Лив
остановился на эффектном кулоне, блеснувшем зеленой плоскостью в глубоком
вырезе летней блузки Татьяны Лариной.
Огранка изумруда, плетение серебристо-зеленоватой платины... Нет,
конечно, никакой тут мистики, просто шустрый сучонок, братец ее физический,
располовинил наследный гарнитур меж двух Татьян, серьги пошли сестрице, а
кулон - возлюбленной, у него ведь серьезно было с гражданкой Лариной.
Гордо неся перед собой две банки "Утренней росы", возвратился спутник
Татьяны Лариной. При взгляде на него у фру Лив защемило в груди - как же
похож на ее покойного мужа, с которым только что вела мысленный разговор!
Только волосы совсем светлые, борода, прямой нос, а глаз за дымчатыми очками
не разглядеть. Спокойно, здесь тоже никакой мистики нет, актрисуля наша тоже
ведь замуж за Павла ходила, любила, должно быть, вот и подобрала себе
эмигрантика по принципу максимального сходства... Мужчина плюхнулся в
кресло, щелкнул язычком банки, с улыбкой протянул Лариной.
- Ну что, денверский без нас улетел? - спросила Ларина, отхлебнув из
банки.
Мужчина кивнул.
- Может, в Балтимор смотаемся? - предложила Ларина. - Ни разу ведь не
были.
В "Аквариум" сходим, в Друидский парк. Могилке Эдгара По поклонимся. А,
Павлик?
Мужчина пожал плечами и задумчиво произнес:
- Каркнул ворон "Nevermore"...
Фру Лив вздрогнула и испустила тихий стон. Оба посмотрели на нее.
- Are you all right? - озабоченно спросила Ларина.
- Oh, I'm fine, thank you... - не своим голосом ответила фру Лив,
подтвердила свои слова смущенной улыбкой и, отвернувшись, раскурила потухшую
сигару.
Невозможно. Это невозможно. Она же сама каких-то три месяца назад,
будучи проездом в Питере, не удержалась, зашла на Серафимовское, постояла у
его могилы.
А еще раньше, по своим каналам, восстановила все обстоятельства,
сопряженные с гибелью бывшего мужа, и пришла к однозначному выводу, что
приговор, который она вынесла Шерову и собственноручно привела в исполнение,
был справедлив... А теперь этот голос, эта фраза, которую Павел иногда
цитировал в бытность ее мужем... И те его слова, которые, как ей казалось,
звучали лишь в ее сознании, вслух произнес живой Павел, только обращены они
были отнюдь не к ней. Другая у него теперь Танюша... Материализация глюков?
Допрыгалась, Захаржевская...
- Слушай, тебе эта чудачка с сигарой никого не напоминает? - спросила
своего спутника Ларина. - Да не глазей ты так, неудобно все-таки...
Взгляд его фру Лив выдержала спокойно - узнать ее, обесцвеченную и
подстаренную профессиональнее, чем картина Гризома, в нелепых круглых
очоч-ках и мешковатом брючном костюме, скрадывающем все достоинства фигуры,
было невозможно даже теоретически, - а вот голос опять скребнул по сердцу:
- Вроде нет. А тебе?
- Не пойму. Вроде никогда прежде не видела, но что-то такое...
- Знаешь, я сообразил. Это же вылитая мисс Паврэ, ну, помнишь,
француженка в Нюточкиной школе. Только та годков на тридцать постарше и с
палочкой.
- А-а... Pas-Vrai? Старушка Не правда? Они дружно рассмеялись. Фру Лив
Улафсен продолжала невозмутимо дымить сигарой, глядя мимо них в
пространство...
ПОСТСКРИПТУМ ОТ АВТОРА
Знакомство с Таней Розен, возобновленное в июне девяносто пятого, я
поддерживаю по сей день (пять писем за три года - это по нынешним временам
более чем регулярно). Квартиру в Петербурге они с Павлом так и не купили, но
приезжали еще дважды, один раз - с Митькой, старшеньким из мальчишек, моим
тезкой. В их приезды мы виделись едва ли не каждый день, было очень весело и
славно.
Насколько мне известно, ни с Лариным, ни с Захаржевским они больше не
встречались. По какой-то причине сотрудничество с фирмой Рафало-вича не
состоялось, так что в контактах с ним тоже особой нужды не было. У них в
Денвере я так и не побывал - мой визит в Штаты был крайне ограничен по
времени, финансам и географии, - только всласть наговорились по телефону.
Зато виделся в Нью-Йорке со взрослой Нюточкой...
Что же касается второй Тани, то она долгое время казалась мне
исключительно продуктом моего безудержного воображения, сцепленным с
реальностью всего двумя хилыми корешками: студенческими еще впечатлениями от
виденной пару раз рослой рыжей красавицы, эффектно подкатывающей к
университету на новеньких желтых "жигулях", и несколькими скупыми,
неохотными фразами Тани и Павла о его первой жене, биологической матери
Нюточки, которая бросила его с ребенком, выскочила замуж за какого-то
иностранца - и канула в Лету.
Но в начале мая раздался телефонный звонок, надолго, признаться,
выбивший меня из колеи.
- Ну, здравствуй, Вересов. - произнес в трубке незнакомый женский
голос, низкий и бархатный, словно у сытой тигрицы. - Прочла я твой опус.
Лихо закрутил, мне понравилось. Только про меня все наврал.
- Это... это ты? - пролепетал я, не веря собственным ушам.
- Она самая.
- Но я думал... тебя нет.
- Есть, как слышишь. Надо бы нам как-нибудь встретиться, кое-что
перетереть.
- Надо... Ты откуда?
- Из Рима, - хохотнула она, - который под Крышей мира, где торчат еще
пики Ленина и Коммунизма. Немного тут с делами разберусь, непременно заеду.
Жди.
Жду.
