Дмитрий Вересов. Крик ворона
страница №15
.... И это было настоящее чудо.А весной, через полтора года этой ракушечной жизни, начались
многозначительные перемены. Как-то подозрительно резко отбыл на родину Эрвин
лечить за кавенный счет простатит, хотя никогда прежде на здоровье не
жаловался. Таня вся ждала, когда же пришлют сменщика. Так и не прислали, а
через неделю засобиралась и Флора.
- Когда ждать обратно? - поинтересовалась Таня.
- Может скоро, а может и никогда, - ответила Флора. - Это как прикажут.
Вы ведь и без нас не пропадете.
Это, конечно, верно, но все-таки очень хотелось знать, что означает
этот ход Морвена. То ли хочет, внушив ложное чувство свободы, спровоцировать
на необдуманные действия, то ли еще какую-нибудь пакость задумал. Например,
"зачистку", предварительно выведя из-под удара своих людей... А может,
деликатно, не теряя лица, намекает, что "карантин" закончен и катись, милйя,
куда хошь...
Еще до отъезда Флоры доктор Барроха полюбопытствовал за коктейлем, куда
же сеньорита Теннисон подевала своего верного Брикстона, и, узнав, что она
оказалась вынуждена с югм расстаться, порекомендовал своего Пако, который
все равно занят у доктора неполную неделю и будет только рад подзаработать
сотню-другую песет. Таня съездила в банк, где узнала; что причитающаяся ей
на этот год сумма переведена полностью, потом смоталась с ночевкой в
соседнюю Кантабрию. Ничего подозрительного она не заметила, никакого
"хвоста" не засекла. И тогда она решила прокатиться по хемингуэевским местам
- в Пам-плону, на знаменитую корриду. Утречком, стоя на балконе гостиницы с
чашечкой кофию, сподобилась лицезреть, как кучка местных идиотов, одетых как
совковые пионервожатые на торжественную линейку, состязалась в беге с
плотным табунчиком диких боевых быков, перегоняемых из загона на арену.
Выдерживали, естественно, не более десятка метров гонки, а потом сигали
через заградительные щиты, выставленные вдоль всей улочки. Но повезло не
всем. Одного красногалстучного красавца на глазах у Тани размесили в фарш
бычьи копыта. Machismo<Мужественность (исп.)> требует жертв... После этого
сама тавромахия показалась пресноватой, не-.смотря на по-южному густую
сексуальную ауру, источаемую зрелищем. Подкачали бычки, не насадили на рога
ни одного из тех разряженных пижонов, что на все лады - конными и пешими, с
пиками, тряпочками и шпагами - выделывались перед ревущей публикой.
Дома Эухения передала ей сложенную пополам записку. - Это от одного
сеньора, - пояснила она. - Иностранец. Он просил передать вам, как только вы
приедете.
Удивленно пожав плечами, Таня развернула записку. И увидела две строчки
из русских букв:
"Рыжая! Нужна встреча. Завтра. 8 р.щ. Где варят как я кофе
соотечественники". Число и вместо подписи - "Веселый Роджер". Такие послания
оставлял когда-то Фахри, изображая из них в шутку "черную метку". Да и какой
еще пират мог обращаться к ней не иначе как к "Рыжей"? Место встречи она
вычислила почти мгновенно. Жгуче пережаренный, с кардамоном, тягучий кофе
могут варить только его соотечественники-арабы, с детства привыкшие к
особому горькому вкусу. Она знала всего два заведения - в одном хозяйничали
марокканцы, в другом - выходцы из Сирии. Последние и были его земляками. Да
и местечко - в самый раз, в меру людное, относительно спокойное.
Незатейливое, если не считать увитых дикой лозой беседок и отгороженных друг
от друга жасмином столиков.
Таня едва дождалась следующего дня. Ее била нервная дрожь. Отчасти
виной тому было впечатление после корриды. Запал той энергии, которой она
была насквозь пропитана с ревом толпы, так и не нашел своего выхода. Таня
поймала себя на мысли, что в таких случаях жажда крови требует утоления.
Ожидание предстоящей встречи только усилило ее напряжение. Просто так,
неведомо по каким каналам, Фахри не вышел бы на нее.
Но у женщины всегда есть безотказный способ взять себя в руки: сесть
перед зеркалом и заняться тщательным вылизыванием шерстки.
Оделась она неброско, но с шармом. Облегающий с глубоким декольте
костюм тонкого светлого джерси, того же зеленого цвета глухо повязанная
косШрка. Вся ее ры-жесть была укрыта, а европейская элегантность светилась
открытой грудью и круглыми коленями. Поправив резинку чулка, Таня одернула
юбку, потопала мягкой лодочкой на скошенном низком каблучке, оставшись
довольной, брызнула на себя из пульвы "Mystere de Rochas", надела темные
очки в удлиненной оправе и неторопливо двинулась к машине.
Фахри уже ждал, разговаривая по-арабски с хозяином заведения, судя по
переднику и шапочке. Здоровяк попеременно вытирал то одну, то другую руку о
фартук, размахивал ими, что-то доказывая Фахри. Наблус, как в былые времена,
взрывался хохотом, кидал реплики. Тогда сириец, сидя на явно маленьком для
него стульчике, широко расставив ноги - из-за такого живота иначе и
невозможно, - громко хлопал ладонями себя по коленям и закатывался
громоподобным смехом, запрокидывая вверх мясистое рябое лицо. При этом
верхняя губа обнажала белозубый рот и розовые, на смуглом фоне, десны и
прилипала к непомерному шнобелю. Боковым зрением, не поворачивая головы,
Фахри заметил приближающуюся Таню, кинул несколько слов собеседнику. Тот
встал, галантно отодвинул перед ней стул и удалился.
- Как ты? Как дела? Как жизнь? Какие проблемы?
- Давай обойдемся без увертюры к рыцарскому турниру. Таня сняла очки и
улыбнулась. Фахри закатился.
- Вижу, Рыжая, все хорошо с тобой.
- Я тебя тоже люблю. Он снова рассмеялся.
- Поведай, светило-пиротехник, что привело и как.
- Как - это дело техники, правильно сказал?
"Опять начал урок русского языка", - подумала Таня.
Это всегда было удобной для него линией беседы. Если что не так,
извини, мол, чай не русский.
- Наверное, правильно, если не хочешь государственные тайны раскрывать.
Хотя государства еще пока нет?
Таня намеренно пнула его в больное место, возможно единственное у него,
чтобы ввести общение в рамки взаимовыгодного сотрудничества. Глаза Фахри
сделались жесткими, улыбка слетела, как московский тополиный пух.
- Чем занимаешься? - сдержанно спросил Наблус.
- Пишу последний параграф диссертации. Это должно было согнать его
настроение со злой волны. И он, просветлев, вдруг ляпнул:
- Ты на мой сапог - пара.
- Сам ты сапог!
Таню вдруг охватила нежность к старому другу, она знала, несмотря на
все границы государств и судеб - другу. И положила руку на его крепкую
смуглую ладонь. Наблус смутился и, чтобы не выказать случайной слабости,
вдруг ткнул пальцем в сторону тротуара:
- Ой, смотри, бауабики!
- Кто?
Оглянулась и ничего не поняла. Кроме двух кобелей, увязавшихся за
течкующей сукой, там никого не было. До нее дошло: собаки. Он попросту
по-арабски образовал множественное число от слова "бобик".
Вконец развеселил хозяин, самолично накрыв стол дымящимися
"баданчанами" с мидиями, украшенными бамией и оливками.
Уже когда принесли сладкое, Фахри достал из нагрудного кармана конверт
"Par Avion", и у Тани дрогнуло сердце.
- От матери? - догадалась она.
Наблус кивнул, извинился, вышел из-за стола, оставив ее наедине с
письмом Адочки.
"Танюшка, сладкая моя донюшка!
Уж и не знаю, как Господа благодарить, кровинушка ты моя! Я уж думала,
все слезы выплакала, а вот пишу тебе и от радости реву как белуга. Мы ведь
тебя давно похоронили. Все гадала, как буду могилку твою искать, тем и жила,
родная ты моя! Оказывается, ничего искать-то не надо. Мне твой друг так и
сказал, не ищи, мол. Я сначала все не понимала, как можно. А когда он
сказал, что нет могилы, что-то зашевелилось внутри, екнуло. Сердце не
обманывает, догадалась, что жива ты, счастие мое рыжее. Дотронуться б до
тебя хоть пальчиком. Ну да я все понимаю, видать, пока нельзя. А как Фахри
мне посоветовал, вроде как наказал, письмо тебе написать, а он вроде бы
найдет, как к тебе его отправить, так думала - дышать разучилась. Вдруг у
тебя будет какая оказия, так ты пришли весточку. А то ну впрямь как бабка
твоя - уехала и ни словечка, ничего. Я ж все-таки мать. Сердце мое за вас
рвется. Какие-то непутевые. Столько бед на ваши головы сыпется, не дай Бог!
Павлушу мы похоронили в 84-м. Уж и не знаю, правильно ли делаю, что пишу
тебе об этом, но коли не знаешь, так, наверное, обязательно тебе знать
следует. Мало ли что. Скрывался он, оказывается. Жил в Кемском районе в
лесхозе под чужой фамилией, кажется, Черноволом Савелием звался. Охотничал
или, наоборот, егерем был. Как-то все-таки непонятно, почему так. Избушку,
точнее, что от нее осталось, нашли. На пожарище обугленное тело Павлуши-то и
отыскалось. Прокуратура долго копалась. Вроде зацепок никаких не нашли.
Могло быть и самовозгорание. На том дело и закрыли. Никитушка сразу махнул
рукой, что от этих работничков толку не жди. Ну да кому до истины-то
докапываться? Времена такие наступили, что человеческая жизнь уж и
полтинника не стоит. При Сталине все-таки порядка больше было. А сейчас
старики пенсию по полгода получить не могут. Может, вот Жириновский Владимир
Вольфович выйдет в президенты, как-то этих коррупционеров пришерстит. Благо
ты подальше от этого бардака. Не вздумай возвращаться. Разве в гости? Буду
ждать. Твоя старенькая мама. Целую тебя, хоть ты этого не любишь. Скучаю по
тебе.
И целую".
Информация, которую передал ей Наблус с этим письмом, больно хлестанула
Таню. В какой-то момент ей показалось, что сама задыхается. Несомненно,
Павел был убит. В ее голове мгновенно вспыхнул разговор с Шеровым. Ошибки
быть не может, и дело не в том, что подсказывает чутье. Тут и особого
анализа не надо, чтобы все концы свелись к тому, кому нужна была его смерть.
Появился Фахри. Таня мутно молчала. Словно отвечая ее размышлениям по
теме, Наблус проронил:
- А как я с машиной твоей ковирался, помнишь?
Он не улыбался. Взгляд был твердым, без намека на ностальгические
воспоминания о приключениях прошлых лет. Нет. Вопрос - как указательная
стрелка "Alarm".
- Что ты знаешь о его смерти? - спросила Таня.
- Что он не лесник и вряд ли такой ишак, чтобы самовозгореться.
- Кто за этим стоит, что думаешь? Или знаешь?
- Думаю, что и ты.
Таню насторожил его вкрадчивый тон. Ему-то Шеров зачем?
- Ладно, сквитаемся, - тяжело выдохнула она.
- Он сейчас в Норвегии, контракты какие-то заключает.
Таня вскинула бровь на подобную осведомленность.
- Послушай, зануда! Шеров - не Анна Каренина, а я-не тупее паровоза. -
Этот литературный пример ему был понятен еще с подфака МГУ. - Надо будет -
всему свое время.
- Когда шеровское придет, мне как брату скажешь? - хитрил Наблус.
- Тебя-то что теребит? Мое долевое участие?
- В нем ты и я - между-между.
- Так и говори между где. И с какого боку твой интерес?
- Мне тоже приятно трупчик нашего друга иметь.
- Некрофилия или терроризм?
Наблус расхохотался:
- Один мертвец много жизни спасает.
- Он что, продает Израилю разворованное советское вооружение?
Фахри дернул головой. Похоже, попала близко.
- Через его каналы большие еврейские деньги уходят.
- А значит, остальное можно купить на месте?
Он помолчал и, обезоруживающе улыбнувшись, будто предлагая вылазку в
зону отдыха на Борисовские пруды, заявил:
- Мы его уберем. Ты и я. Я перекрою чуть-чуть кислород, который
поступает на другой берег Иордана, а ты успокоишь сердце. Нельзя в себе боль
и злобу копить, правда. Рыжая?
- Ну что ж, я давно твоя должница за акцию по ликвидации Ларика. -
Сказала так, будто только это ею и двигало, на том и согласилась, наконец: -
Тогда лады. Когда наш рейс в Осло?
Наблус протянул ей билеты.
Полыхнуло неожиданно. Из-за крыши вырвался язык пламени, Таня увидела,
как в одной из комнат второго этажа занялась огнем занавеска, из открытой
форточки повалил дым. Она прильнула к окуляру, навела на входную дверь. Из
нее выбегали люди - двое, трое, пятеро. Она отчетливо видела выражение
незнакомых лиц - растерянное, испуганное. У одного, высокого, полностью
одетого, лицо было злое и решительное. Губы и руки шевелились, он явно
отдавал какие-то распоряжения. В руках у второго появился автомат. Еще двое
бросились, пригибаясь, вдоль фасада, один побежал к "мерседесу". Наблюдая за
ними, Таня едва не упустила Шерова. По наитию повела линию прицела чуть выше
и засекла его на балконе. Он перегнулся через перила и кричал что-то вниз.
Она поймала в перекрестье его лысую макушку. Надо же, какой плюгавый...
- И тогда я сказала...
Почти бесшумно передернулся автоматический затвор.
- Послушайте, маленький...
Палец замер на спусковом крючке.
- Можно мне вас немножко...
Плавный неспешный выдох.
- Убить.
Как плевочек просвистел. Красным цветком распустилась на темечке
седьмая чакра. Вадим Ахметович перева лился через перила и нелепой куклой
шлепнулся на козырек, выступающий над черной дверью.
С другой стороны фьорда в тихие воды полетела ненужная более винтовка.
Таня поднялась. Происходящее на том берегу ее больше не трогало. Она
нырнула в густой сосняк, вышла по нему за гребень, скинула маскировочную
куртку, кепи, перчатки, стянула заляпанные грязью штаны, под которыми
оказались вполне пристойные и ничуть не промокшие серые слаксы, переобулась,
сменив мягкие пластиковые сапожки на кроссовки, сложила все хозяйство в
заранее заготовленную ямку, обтерла лицо гигиенической салфеткой, которую
отправила туда же, вылила сверху содержимое металлической фляжки, привалила
камнем. Когда доберутся до тайничка, найдут в нем лишь расползающиеся
ошметки, никакой идентификации не подлежащие.
На дорогу она вышла через час. В это раннее утро на дороге было пусто,
но Таня решила не рисковать и до нужного места добиралась лесочком. Вскоре
показался заброшенный каменный амбар без крыши. Озираясь по сторонам, она
приблизилась, обошла строение кругом. За амбаром, не видный с дороги, стоял
видавший виды черный "джип". Мотор работал на холостом ходу, на водительском
месте - фигура в знакомой клетчатой кепочке и черной кожаной куртке. Уже не
таясь, она пересекла несколько метров, отделяющих автомобиль от стены
амбара, открыла дверцу, плюхнулась на переднее сиденье.
- Трогай, Фахри.
В затылок уперлось что-то холодное, металлическое. В окошке мелькнула
ухмыляющаяся рожа в синей фуражке, красноречиво выставилось короткое
автоматное дуло. Фахри повернул голову - только это был не Фахри.
- Спокойно, мадам. Королевская криминальная полиция. Вы арестованы.
На ее застывшем лице проступила жуткая, леденящая улыбка.
- За неправильную парковку?
Незнакомец в одежде Фахри испустил усталый вздох.
- Фрекен Теннисон, вы обвиняетесь в убийстве иностранного гражданина
Вадима Шерова... Руки, пожалуйста. На запястьях защелкнулись никелированные
браслеты.
(27 июня 1995)
- Павел встречал нас в аэропорту. Через три дня мы с Лизаветой получили
кенийские паспорта, а еще через две недели Джош преподнес нам потрясающий
подарок - кругосветное путешествие на пятерых, две пары молодоженов и
Нюточка. Кувейт, Индия, Гонконг, Сингапур, потом Япония, Австралия, Новая
Зеландия, Таити... Мы с Павлом венчались в Кито, в православной казачьей
церкви. Наши казачки после революции осели в Эквадоре, и теперь из них
состоит вся президентская охрана. Так здорово было, красиво, торжественно.
Лизавета с Джошем тоже захотели венчаться по-православному. И обвенчались
через три дня. Брак-то у них только замышлялся как фиктивный, а получился
самый что ни на есть настоящий. Дня друг без дружки прожить не могут. И
папаша-вождь выбор сына очень одобрил, сказал, что Лизавета на их Местную
богиню плодородия похожа. Ну, не знаю, я этой богини не видела... Так вот,
по такому исключительному случаю казачки неделю нас не отпускали, пировали,
пили наше здоровье, плясали... Потом мы были на карнавале в Рио-де-Жанейро,
потом Нассау, Бермуды, Канары, Европа. Для меня были закрыты только две
страны. В Союз меня не пустили бы, как жену эмигранта последней волны, а в
Штаты - как жену человека, получившего вид на жительство, но еще не имеющего
гражданства. Идиотские порядки!.. В Швейцарии мы разбежались.
- Как разбежались? Куда? - встрепенувшись, спросил Иван, совсем
заслушавшийся Таниным рассказом.
- Джош с Нюточкой и Лизаветой вернулись в Найроби. Павел через три дня
вылетел в Штаты, а я осталась в клинике.
- В какой клинике?
- Заболела?
Ник и Иван задали вопрос, не сговариваясь.
- На операцию. Там лучшие специалисты, а мне, видишь ли, очень хотелось
иметь детей. - Она метнула взгляд на Ника.
Последняя реплика определенно адресовалась ему. Он убрал голову в плечи
и отвернулся.
- И что, получилось? - спросил Рафалович.
- Да, вполне успешно. Теперь-у Нюточки двое братиков. Митька и Алешка.
- Митька - это понятно. В память деда, - сказал Иван. - А почему
Алешка?
- В память другого деда. Вы его не знали.
- А фотографии привезла? Взглянуть бы.
- Конечно. В спальне лежат, потом покажу.
- А как Нюточка? - спросил Рафалович. - Большая? И все так же похожа на
тебя? Вас, наверное, путают?
- Редко. Фигуры разные. - Таня развела руки в стороны, - Она поступила
в Кэл-Юн, это Калифорнийский университет, учится на этнографа, летом
разъезжает по резервациям, собирает индейский фольклор. Вся в отца, совсем
на своей науке сдвинулась.
- А ты-то сама не работаешь?
- Куда там, с двумя-то малявками! Меня и сюда переводчицей оформили,
чтобы с визами лишних хлопот не было. Так, иногда, чтобы переключиться, поем
в нашем загородном клубе попеременно с Аланной. А Павел подыгрывает. Ничего,
народу вроде нравится, хотя ни слова не понимают.
- Или просто хотят подольститься к жене босса, - вставил Ник.
- Нет, - серьезно ответила Таня. - Таких в нашей фирме не держат.
- Завидую, - сказал Рафалович. - И вообще хорошая фирма, классно
поднялись. Вы только с Готей Васильевым на насадки подписались?
- И все-то ты знаешь, - сказал доселе молчавший Павел. - Нет, не
только... Перейдем к окошечку, другим мешать не будем.
Они встали и отошли к тому столику, за которым три часа назад дремал
Иван.
Сейчас он очень даже бодрствовал. Жадно ел, курил, пил лимонад и
блестящими глазами смотрел на Таню.
- А скажи, только честно, после такой-то благодати домой, наверное, и
не тянет? - осторожно спросил он.
- Поначалу не тянуло. Долго не могла насытиться Павлом, новой жизнью,
новыми впечатлениями. А каквсе понемногу устаканилось, временами стало
забирать. Тоска, ничего вокруг не мило, запрусь и реву в подушку...
- Так вы квартирку здесь купите или даже дом, теперь это просто, были
бы деньги. Будете приезжать раз или два в год на недельку, на месяц. Сейчас
многие так делают.
- А мы теперь и так будем приезжать. Есть много предложений по работе,
вон через месяц в Москву летим с Минздравом соглашение подписывать. А Павел
еще хочет по Сибири полазать, по Северу...
- Ага, - сказал Ник. - Вам теперь никакой Шеровне страшен.
- Шеров? - переспросила Таня. - Кто такой Шеров?.. Ах, да... Слушай, а
ты-то откуда знаешь про Шерова?
- Добрые люди рассказали. - Ник поморщился, как от зубной боли. -
Только нет теперь Шерова. Пять лет как грохнули.
- Грохнули?
- Ну, замочили, прикончили. Поехал за бугор проветриться, а там его
и... Не дожил, а то сейчас высоко бы парил. Ночным президентом, не иначе.
- Это как?
- Днем Ельцин, а он ночью. Когда все кошки серы.
- Ну и черт с ним! - подвела черту Таня. - Иван, кинь мне сигаретку.
Он подождал, пока она закурит, и сказал:
- Слушай, Танька, ты молодчина, что всех нас собрала, Павла привезла.
Представляешь, мы не то чтобы встречаться, а даже здесь друг друга не
узнали, пока ты не вошла. А ведь когда-то такие друзья были... Только скажи,
а почему ты все так странно устроила? Карточки эти, "доктор и миссис Розен
просят пожаловать..." Неужели нельзя было по-простому, позвонить, сказать?
- Драматургия, брат Вано, эффектная концовка, - высказался Ник. - Таня
все же актриса, хоть и бывшая.
- Не только. Иначе я бы вряд ли вас всех собрала.
Да и объясняться по отдельности не хотелось.
- Ты им про Алиссию расскажи, - подал голос Павел.
Остальные недоуменно переглянулись.
- Про какую еще Алиссию? - спросил Иван.
- Это книжка такая есть, и фильм тоже. Когда в девяносто первом Павел
получил гражданство и мы с Митькой смогли к нему в Денвер переехать, меня
Аланна крепко под крылышко взяла. Про страну объясняла, язык учить
заставляла, записала на специальные курсы для иммигрантов. А по вечерам мы
друг к дружке ходили, чай пили, разговаривали, она все требовала, чтобы
по-английски. Потихоньку я ей про всю жизнь мою рассказала. А она говорит:
"А ты знаешь, что есть книжка про тебя?" Я удивилась. Какая, спрашиваю,
расскажи. Она книжку из кабинета вынесла, мне дала, а рассказывать ничего не
стала. Сама, говорит, прочтешь, а слова непонятные, которых в словаре не
найдешь, я, так и быть, подскажу. Я взяла, раскрыла, книжка толстая,
непонятная, но я стараюсь, читаю - любопытно все-таки, что там про меня
написано. Сначала через пень-колоду понимала, потом ничего, вчиталась. И
поняла: как есть про меня. Там главная героиня - киноактриса, Алиссия. Тоже
в деревне росла, только в лютой бедности, тоже сиротой, как и я, и тоже
старшая сестра была вместо матери; и в город сбежала, потому что сестрин муж
проходу не давал. В городе в прислуги нанялась, а потом парня встретила,
точь-в-точь как ты, Иван, тоже писателем мечтал стать и выпить любил, и
поженились они тайком от его родителей, а родители узнали и попросили одного
родственника, большого босса, чтобы разлучил их, тот пришел и деньги ей
предлагал и грозился, как тогда Дмитрий Дормидонтович, а потом в кино ее
устроил, чтобы, значит, семья не стыдилась, что жена племянника -
прислуга... Ну, да это совсем не так, как у меня было. А у этого босса сын
был, прямо как Павел...
- Это ты погорячилась, - прервал ее Павел. - Тот был герой, рыцарь, а я
обыкновенный.
- Не перебивай... Она того парня полюбила, а с писателем у них все
наперекосяк пошло. Тогда дядя их во Францию отправил, от греха подальше, а
ей нашел роль хорошую. И вот живут они себе во Франции, а тут к ним является
еще один родственник с приятелем, совсем как ты, Никита, к нам в деревню с
Огневым приехал. И точно так же писатель на этого родственника с кулаками
полез, когда тот тайком его рукопись читал, а он стал этого писателя
расхваливать и в кино зазывать, сценарии писать. И вообще тот парень, его в
книжке Максимом звали, вылитый ты - такая же язва и с теми же, извини,
половыми наклонностями.
- Читал я эту книжку, - пробурчал Ник. - У нас ее переводили. Слезливый
дамский романчик. Но похожие моменты есть, согласен, я раньше как-то не
задумывался. И этот приятель Максима тоже с собой покончил, как... как Юра,
и положительного героя гангстеры якобы убили в Африке, а потом оказалось,
что не его. И действительно, в финале героиня всех в одном месте собирает и
предъявляет им героя, живого и здорового. Кстати, даже Кения там
фигурирует... Только вот одной персоны, по-моему, очень важной, в книге нет,
а многим из нас она по жизни как танком проехалась...
- Ты про кого? - спросил Иван. Павел пожал плечами. Рафалович поднялся
и подошел поближе.
- А про сестрицу мою лучезарную, а твою, Поль, бывшую благоверную.
- Это про Таню, что ли? - спросил Иван. - Так при чем здесь она?
- Я от нее никакого зла не видел и до сих пор считаю ее достойной и
очень несчастной женщина, - твердо сказал Павел. - И до конца жизни буду ей
благодарен за Нюточку.
Рафалович угрюмо промолчал.
- Кстати, кто знает, что с ней теперь? - спросил Иван. - Я ее не
видел... страшно подумать, пятнадцать лет.
- Я тоже, - помолчав, сказал Павел. - А последний раз, когда она лежала
в коме.
- Я видел чуть после того, - сказал Ник, - хотя и не жаждал. Она жила в
Москве, вышла замуж за какого-то англичанина и уехала с ним. Меня на свадьбу
не пригласили. Думаю, у нее все в порядке.
- Два года назад точно все было в порядке, - с внезапным остервенением
сказал Рафалович. - Цвела и пахла. Я встречал ее на Ривьере.
Он замолчал. Все тоже притихли как-то разом.
- А я так вообще ни разу ее не видела, - сказала Таня. - Так что для
меня она точно не очень важный персонаж... Не знаю, кто как, а я за
разговорами изрядно проголодалась. Так что предлагаю спуститься в ресторан и
пообедать. По дороге прихватим Кристи, Алекса и Джоша с Лизаветой...
- Как, и Лизавета здесь? - изумленно воскликнул Иван.
- Конечно здесь, и все вы ее видели, -с легким злорадством сказала
Таня.
- Что, неужели та японская бизнес-дама, которая нас впускала?! -
воскликнул Ник. - Ну Лизавета Валентиновна, ну всех нас обула...
- То-то она мне знакомой показалась, - сказал Рафалович.
- Ну прям не жизнь, а книга перемен, - философски заметил Иван.
И, не прекращая переговариваться, все двинулись к выходу.
IV
(27 июня 1995)
В проеме распахнувшейся двери стоял весьма внушительный, несмотря на
малый рост, усач, видно, в немалом чине. Сделав два решительных шага вперед,
он остановился и уже отнюдь не решительно произнес срывающимся голосом:
- С-сидите.
- Сижу, - подтвердила она, с любопытством глядя на незнакомца.
Он набрал в легкие воздуха, сдвинул на затылок фуражку, поднял перед
собой руку с зажатым в ней листком, откашлялся и начал читать:
- "С сожалением уведомляю Вас, что Ваше ходатайство о помиловании
рассмотрено Господином Президентом Республики и..."
- Отклонено, - подсказала она. - Мерси, я уже догадалась - шампанское,
омары, цыпленок по-амстердамски... Да и радио не молчит...
- "Принимая во внимание, что апелляционные суды трех инстанций не сочли
возможным..." - хрипло продолжал он.
- Да не утруждайте вы себя, господин надзиратель. Все ясно. Когда?
- В четырнадцать тридцать, - опустив глаза, как мальчишка, прохрипел
он. - Вообще-то я не надзиратель, а старший судебный исполнитель...
- Простите, господин старший судебный исполнитель, - сказала она и
задорно добавила: - В следующий раз не ошибусь.
- Вы... вы... вы... - совсем уже сбился он. - Понимаете... понимаете...
Пять полностью доказанных умышленных убийств с отягчающими. А не полностью?
Заговоры, перевороты, политический и промышленный шпионаж?.. Может быть,
хотите еще вина? Коньяку? Писчей бумаги? Транквилизаторов?
- По-моему, - участливо сказала она, - транквилизаторы нужнее вам.
- Само собой, священника... Он уже ждет.
- Священника не надо, - твердо сказала она.
- Но... но вы подумайте... Может быть, все-таки... Или желаете раввина,
ламу, православного... У нас есть приходы...
- Никакого, - повторила она.
- Тогда, может быть, какой-нибудь лювбимый фильм, книгу, музыку? Или...
- он перешел на еле слышный щепот, - марихуаны... Вообще-то запрещено, но
можно и укольчик... А? Что?
- Мужчину.
- Что-что? - переспросил он, мгновенно покрываясь потом.
- Я, кажется, ясно сказала - мужчину.
- Но... но... То есть, в каком смысле?.. - Он попятился, словно увидел
черта. Сейчас, того и гляди, перекрестится.
- Неужели непонятно - в каком смысле? Или никто из ваших коллег не
захочет близости с самой знаменитой женщиной десятилетия? Да еще в подобных
обстоятельствах?
Он судорожно вытащил платок и принялся утирать пот с багрового лица.
- Например, вы? Будет о чем рассказать внукам... - И впервые пристально
посмотрела ему в глаза.
Судебный исполнитель резко выпрямился и замер. На лице его легко
читалась вся гамма сильнейших чувств. Ужас, восхищение - и, конечно же,
беспредельно алчное вожделение... Что ж, такое предложение разбудит мужчину
и в безнадежном паралитике.
Он, пятясь и не сводя с нее глаз, подобрался к дверям, развернулся,
что-то резко выкрикнул в коридор. Потом развернулся обратно и шагнул внутрь
камеры, захлопнув за собою тяжелую дверь. На лице его было новое,
сосредоточенное выражение. Он сделал еще один шаг. Пальцы теребили пуговицу
форменной тужурки.
- Ну, иди ко мне, моя последняя любовь!
Он сделал еще шаг и вдруг остановился, опустив руки.
- Ну что? Не желаете ли вызвать подчиненного подержать ваш драгоценный?
- Я читал про вас все, - четко и медленно проговорил он. - Книгу,
статьи, все материалы дела. Видел фильм, присутствовал в зале суда. И
понимаю, что вы обязательно попытаетесь задушить меня, переодеться в мою
форму и бежать отсюда. Или что-то в этом роде. Только у вас ничего не
получится.
Она усмехнулась.
- Не доверяете?
- Вам?! Я пока еще не сошел с ума...
- Я тоже... Вам ли не знать, что мой... номер оборудован по последнему
слову техники... "Жучки", телекамеры.. Смелее же, господин исполнитель,
смелее! Я вас не съем, а вы напишете об этих минутах толстый мемуар и,
уверена, станете миллионером, мировой знаменитостью.
Он нервно сопел. Усатое лицо налилось краской.
- Я... я не...
- Не смущайтесь...
Рука его боролась с пуговицей.
- Впрочем, я пошутила.
Стрекот дикторской скороговорки из белого приемничка над изголовьем
сменился сладкой музыкой. Она протянула руку и прибавила звук. Испанский
душка-тенор...
- Что ж ты, Иглесиас? - с усмешкой пробормотала она. По-русски.
- А? - Господин судебный исполнитель решил, должно быть, что она
обращается к нему.
- Бэ... Белое танго. Дамы приглашают кавалеров. Не откажите в
любезности.
Она ловко спрыгнула со стула и притянула усача к себе. В приемнике
соловьем разливался Что-ж-ты:
- Натали-и...
Он водрузил дрожащую руку на ее тонкую талию и, застонав, повалил ее на
кровать...
Потом они молча курили. Потом она угостила его шампанским из своего
стаканчика и выпила сама. Потом они повторили еще раз, и он был как пылкий и
нежный Ромео, как тигр, как молодой полубог, а она - как трепетная лань, как
пылкая пантера, как кроткая голубица...
Чиновник вновь прильнул к ней, но она отстранила его:
- Довольно. Вы исполнили свой долг, служебный и человеческий. Теперь
ступайте. Вас давно уже разыскивает начальство.
Он попятился и опустился на стул. Глаза его светились безумием.
- Я... я... у меня есть верные люди в охране... деньги... оружие... я
подкуплю... подгоню фургон... устрою аварию, взрыв. Я отравлю,
перестреляю... Мы бежим отсюда... Я спрячу вас... в горах;.. Я знаю
местечко.
Она, не поднимаясь, холодно смотрела на него сквозь дым сигариллы.
- Господин исполнитель, не пыхтите под киноглазом. У вас и без того
могут быть неприятности... Спасибо вам, конечно, но это чистое ребячество.
Вы и сами прекрасно понимаете абсурдность ваших слов. Лучше успокойтесь,
приведите себя в порядок, выпейте водички и отправляйтесь исполнять дальше.
Он уронил голову на стол и громко зарыдал.
- Господи, ну почему... почему? - лепетал он. - Раньше я верил тебе,
Господи... Теперь больше не верю... Если в мире, сотворенном тобой, возможно
такое.... такое, тогда ты - дьявол! Лживый, премерзкий дьявол! Враг! Враг!..
Она решительно встала, прошла мимо него в закуток за белой ширмой,
налила в пластиковый стаканчик воды и склонилась над плачущим мужчиной,
свободной рукой поднимая его голову за подбородок.
- Ну все, ну все, мой хороший, не надо, - ласково приговаривала она,
отпаивая его, как малого ребенка. - Не надо ругать Боженьку. Он хороший. И
он здесь совсем, совсем ни при чем... Пей, милый. .
Он пил, все дальше запрокидывая голову. На толстой шее дергался кадык.
- Все? - спросила она, отходя от него.
- Да...
- И прекрасно. Теперь наденьте брюки, застегнитесь, сходите умойте
лицо. Причешитесь, примите бравый вид и идите.
- Но я...
- И позвольте напомнить вам, что ваш визит несколько затянулся. Видите
ли, сегодня у меня важное деловое свидание, к которому надо немного
подготовиться. Так что извините, но...
Ее слова мгновенно отрезвили его. Он вскочил.
- Да-да, простите, конечно, разумеется, - он поспешно натягивал
форменные брюки. - Я готов.
- Не забудьте привести свой лик в порядок. А то вас не узнают.
Сгорбившись, на деревянных ногах, он пошел в закуток и почти тотчас
вышел, вытирая лицо ее бумажным полотенцем.
- Я готов, - повторил он.
Она щелкнула пальцами, как дрессировщик кнутом.
- И распорядитесь, пожалуйста, чтобы мне прислали еще мерзавчик
шампанского и пачку "Локс". Больше ничего не надо.
- Да, да-да, конечно.
Он повернулся к дверям, но тут же развернулся, подбежал к ней, крепко
обнял и поцеловал в губы. Потом так же стремительно побежал прочь. У самых
дверей камеры он еще раз развернулся и крикнул:
- Меня зовут Лео Крюгер! Лео Крюгер, старший... нет, бывший старший
судебный исполнитель! Прощай! Я люблю тебя...
И, с силой распахнув двери, он выбежал в коридор.
- Про вино и сигариллы не забудьте! - крикнула она ему вслед и услышала
в ответ затихающее:
- Не забуду-у-у...
Она взяла со столика бутылку, прямо из горлышка допила остатки. Потом
закурила и, не одеваясь, легла на кровать. Ее блуждающий взгляд упал на
круглые электронные часы, вделанные в стену прямо над дверью, и остановился
на них.
Если часы не врут и если они будут вежливы, как короли, ход очка
закончится через два часа шестнадцать минут. Говорят, эти часы полагается
посвятить воспоминаниям... Ну что ж... Тем более есть что вспомнить....
V
(27 июня 1995)
В казино морили тараканов. Леху, естественно, предупредить забыли, и,
явившись, как положено, на смену, он долго и недоуменно дергал бронзовую
навороченную ручку, стучал в дубовую дверь молоточком. Ему так и не открыли,
только за армированным стеклом сверкнул перебитой рожей Старшой и волосатой
лапой показал: чеши, мол, отсюда, до завтра свободен.
- Суки! - сплюнув, пробормотал Леха. - Хоть бы позвонили, так я бы с
утречка на дачу смотался. А так день, считай, пропал.
Домой, в гегемонский отстойник на проспект Большевиков, не хотелось
совершенно, и как-то само собой вспомнилось, что совсем неподалеку, в
"Прибалтийской", работает армейский еще дружок Стае, тоже после дембеля
пошедший по части секыорити. Стас давно уйсе зазывал Леху в свое заведение
закусить, расслабиться, да не получалось как-то. Все недосуг было. А вот и
досуг нежданно образовался. Только бы Стас на месте оказался.
Стас оказался на месте. Более того, он как раз сдавал смену и другу
обрадовался несказанно. По-быстрому переодевшись в "гражданское", т. е. в
джинсы и розовый пиджачок, он уволок Леху в ресторанный зал. Для разгону
взяли литруху всамделишного "Абсолюта" (своих не дурят!), белужины с
черемшой и хреном, расстегаев. Разговор развивался предсказуемо - вспоминали
былое, товарищей по оружию. После второй разговор плавно перетек в
настоящее: семья, работа. Невольно начали сопоставлять, делиться опытом.
- Главное ведь в нашем деле что? - вопрошал Стас, постукивая пальцем по
столу. - Главное - это фейс-контроль, а по-нашему говоря, мордальный. Чтобы,
значит, нежелательный элемент не допустить, а желательный, наоборот, лишними
придирками не обидеть.
- Это верно, - поддакнул Леха. - У нас, как у саперов, права на ошибку
нет. Хоть в ту, хоть в другую сторону ошибешься - со службы в три шеи, а
тогда хоть в грузчики иди.
- В грузчики оно тоже того, - авторитетно заявил Стас, окинув
красноречивым взглядом тщедушную Лехину фигуру. - Не всякого возьмут. Опять
же, сокращения везде, заводы закрываются, части военные расфасовывают.
- Расфор.. расформировывают, - поправил Леха.
- И это тоже, - не утрачивая солидности, кивнул Стас. - В общем, без
фейс-контроля никуда. За считанные секунды сумей любого кадра прочитать.
- Ага. Вот этих, например, я бы не пустил, пока лимон не предъявят. -
Леха показал на компанию краснорожих мужичков, гомонящих в дальнем конце
зала.
Стае иронически фыркнул.
- Ты чего? - обиженно спросил Леха.
- А того. Учиться тебе, дорогой товарищ, и учиться. Это же
железнодорожники контракт с ирландцами обмывают. У них у каждого лимоны из
ушей торчат, да не деревянные, а настоящие, зеленые.
- Откуда? - недоверчиво спросил Леха. - Дороги ведь убыточные.
- Потому-то и торчат. Дотациями государственными с умом распоряжаются.
- А у этих тоже лимоны из ушей? - язвительно спросил Леха, показывая на
двух пожилых, скромно одетых теток, чинно вкушающих фаршированный авокадо.
- У самих - не знаю, а у конторы их точно, - заверил Стае. -
Евангелисты какие-то. Третий месяц два люкса держат, чуть не по тонне баксов
каждый день выкладывают.
Леха присвистнул и обвел глазами зал, намереваясь хоть на ком-то
отыграться перед Стасом. Но в этот час в ресторане было почти пусто: время
деловых ланчей кончилось, вечерняя публика еще не подвалила.
- Про этих что скажешь? - спросил Леха, показывая Стасу за спину.
- Про кого? - недоуменно спросил Стае. - А, про этих... Дай-ка
пересяду, так плохо видно.
Недалеко от них за сдвоенным столиком у окна сидела на удивление
разношерстная компания, судя по всему, уже заканчивающая трапезу. Во главе
стола восседал весьма холеный и солидный, несмотря на молодость, джентльмен
с квадратной челюстью, по виду - типичный янки. Рядом с ним, спиной к Лехе
со Стасом, разместился не менее солидный дядя в черном смокинге, несколько
старше американца, если судить по лысой макушке и складкам на шее.
Они о чем-то оживленно переговаривались по-английски, причем лысоватый
говорил неуверенно, с сильным русским акцентом, часто останавливался, и
тогда в беседу вступал третий, повернутый к друзьям лицом - бородатый
блондин в темных очках. Он разговаривал негромко, и даже наметанный Стасов
глаз не мог определить, по-русски он говорит или по-английски. Блондин был
одет в простую бежевую безрукавку-"поло", но было совершенно понятно, что
он, как и оба собеседника, относится к категории персон бизнес-класса, а то
и "ви-ай-пи". К этой же категории Стае без колебаний отнес и сидящую рядом с
бородачом роскошную брюнетку в алом платье. На привычный "эскорт" при
иностранном госте она не походила нисколько, ни возрастом, ни статью, ни
манерами. Вид у брюнетки был несколько утомленный и ненаигранно отрешенный.
В разговоре она не участвовала, только молча дымила длинной коричневой
сигаретой. "Член делегации, а скорее всего - жена этого бородатого, - решил
Стае. - Везет же некоторым!" Глядя на нее, он готов был биться об заклад,
что и фигура у этой дамы - из грез сексуального маньяка, иначе ни за что не
решилась бы облачиться в столь дерзкий наряд.
По внешним атрибутам в тот же разряд попадала и сидящая по левую руку
от брюнетки очкастая кореянка средних лет в строгом кремовом костюме. Но
вела она себя совсем иначе - визгливо смеялась чему-то, что шептал ей,
щекоча ухо усищами, громадный бритый негр. Тот отпал от соседкиного уха,
громко расхохотался, наполнил рюмки из высокой бутыли, опрокинул свою в
белозубый рот и вновь припал к ее щеке.
- Пара странная-иностранная, - Промурлыкал Стас себе под нос.
- Чего? - удивленно переспросил Леха.
- Ничего. Интересная команда. Не место им за одним столом, по-моему.
И действительно, если кореянка с негром еще как-то вписывались в ряд с
солидной троицей мужиков и шикарной теткой, то остальная часть компании была
совсем уж из другой оперы. В торце, напротив скуластого американца, уткнулся
мордой в тарелку тощий и волосатый субъект в засаленном пиджачишке, расшитом
голубыми бабочками. Двух остальных Стае видел только со спины, но спины эти
и вовсе доверия не внушали. Одна, облаченная в потертую джинсовую куртку,
венчалась рыжей головой с убранными в пучок волосами. Другая спина была
прикрыта вовсе неприличной застиранной футболочкой, голова над ней была
седовато-пегой, всклокоченной. Рыжий и пегий сидели, обняв друг друга за
плечи, ритмично раскачивались и немузыкально горланили:
- А в городе том сад, все травы да цветы...
- Джош, плесни-ка еще за встречу! - нетвердо произнес рыжий уже соло и
придвинул к негру стакан. - Ванька, может, все-таки остаканишься по такому
случаю?
Пегий что-то неразборчиво пробормотал, зато кореянка, к полному
изумлению Стаса с Лехой, произнесла громко и четко:
- Шурка, побойся ты Бога! Опять нарезался, как сапожник. Алька твоя что
нам с Танькой скажут, а? Увозили, дескать, мужика тверезого, а вернули
запьянцованного...
- What? - встрепенулся негр. Кореянка наклонилась к нему и зашептала.
Негр оглушительно рассмеялся и, протянув здоровенную ручищу через стол,
похлопал рыжего по плечу.
- А я, между прочим, тут не самый пьяный, - с обидой произнес рыжий и
ткнул пальцем в голубую бабочку на рукаве прикорнувшего гражданина.
- За этого, прости Господи, мы не ответчики. Пусть хоть вообще
сопьется. А Альке мы слово дали, - отрезала кореянка. - Тань, я скажу им,
чтоб кофе подавали.
Роскошная брюнетка рассеянно кивнула, а пегий хрипло и поспешно
добавил:
- И мороженого...
- Занятно, - резюмировал Стае. - Это правильно, Леха, что мы с тобой
литр взяли. Давай-ка не гнать лошадей. Очень хочется досмотреть этот
стремный спектакль. Только не пялься ты так откровенно...
Но за длинным столом вскоре замолчали, сосредоточившись на десерте, и
друзья как-то незаметно приговорили "Абсолютовку", заказали вторую, а к ней
по шашлыку, постепенно утратили интерес к происходящему в зале и даже не
заметили, что компанию, привлекшую их внимание, давно уже сменили за столом
подгулявшие не то эстонцы, не то финны.
- Ай уоз вери... вери мач хиппи ту, это самое, мит ю, - запинаясь,
проговорил Рафалович и оглянулся на Павла. - Ты переведи ему, что, по-моему,
мы в принципе договорились. Свои окончательные предложения я вышлю по факсу,
и пусть готовит договор.
Павел усмехнулся в бороду и негромко перевел.
- Oh yeah, sure thing, mister Raffle-Ovitch, - широко улыбнувшись,
произнес Кристиан Вилаи. - Ill call you from Moscow. Take care.
- Это он что сказал? - спросил Рафалович.
- Сказал, что из Москвы тебе позвонит, и попрощался.
- Ага. Ну, гуд-бай, мистер Вилаи, - Рафалович крепко сжал руку
американца.
- Я тоже пойду, - сказал Павел. - А то боюсь, нашим дамам одним с
Шуркой не управиться, а от Джоша проку мало - сам тоже нализался.
- Пашка... - начал Рафаловичи вдруг, раздвинув руки, заключил Павла в
объятия.
Тот несколько секунд постоял, не сопротивляясь, потом легонько
оттолкнул Рафаловича.
- Будь здоров, Леня, - ровным голосом сказал он. - И вот еще что...
- Что? - встрепенулся Рафалович и поглядел на Павла, как показалось, с
затаенной мольбой.
- Никиту не забудь до дому довезти. А то он совсем расклеенный, сам не
доберется.
- А как же. - Рафалович с некоторой брезгливостью посмотрел на кресло в
углу вестибюля, где развалился, громко храпя и неаппетитно орошая слюнями
коричневый в голубых бабочках пиджак, Никита Захаржевский, ныне более
известный как Люсьен Шоколадов. В соседнем кресле, ссутулившись, сидел Иван
Ларин, потерянный и как-то особенно неуместный здесь в своих латаных брючках
и нелепой майке с надписью "Инрыбпром". - Иван, может, и тебя заодно
подбросить?
- Спасибо, Леня, я сам. Пройтись хочу. Да и плащик в номере забрать
надо. Я поднимусь, ты не жди меня.
- Ты позвони непременно, - сказал Рафалович, пожимая Ивану руку. -
Визитку мою не потерял?
- Нет вроде.
- Ну, возьми еще одну. Запомнил, что я про наше рекламное бюро
рассказывал? Иван кивнул.
- Предложение вполне реальное. Ты особо-то не затягивай. Денька через
два-три позвони, не позже.
- Спасибо, Леня, - пробормотал Иван и поспешно зашагал в направлении
лифта. За поворотом послышался его задрожавший голос: - Поль, погоди, я с
тобой. Плащик забрать...
Проводив Ивана взглядом, Рафалович чуть заметно кивнул. Из темного
уголка вестибюля шагнул доселе незаметный детина в камуфляжной безрукавке.
Рафалович подбородком указал на кресло, где пребывал в алкогольной
прострации Захаржевский.
- Ну что, Витюня, - со вздохом сказал Рафалович. - Забирай это
сокровище, раз уж людям обещали. Сядешь с ним рядом на заднее сиденье и
следи, чтоб салон не заблевал.
- Есть, Леонид Ефимович! - отрапортовал Витюня, наклонился, подхватил
Захаржевского под мышки, рывком поднял и без особых церемоний потащил к
выходу.
...Кони резво рванулись врассыпную, и от злой мачехи. остались кровавые
клочки. Юный Дроссельмайер жизнерадостно отщелкивал бошки Мышиному Королю.
Задрав к небу острые рыжие морды, скорбно выли Анна с Марианной, навек
превращенные в дворняжек. Забившись в самый дальний закуток Лабиринта,
истекал черной кровью смертельно раненный Минотавр... От тотального
торжества добра Никиту шка заплакал и проснулся. Было темно и страшно, и
только в дверную щелку полоской лился свет. Никитушка, дрожа, встал, одернул
мокрую рубашонку и пошел на свет.
За свет он принял полумрак - синевато мерцал ночник над входной дверью,
да на полу возле бабушкиной комнаты подрагивал красноватый ромбик. Там
скрипело, и тихо поскуливал кто-то маленький.
- Собачка, - прошептал Никитушка.
В доме не было собачки. Зато появился новый ребенок - маме в больнице
выдали. А Никитушке сказали, что теперь у него есть сестричка. В бабушкиной
комнате вякнуло; он толкнул дверь...
Неровный багровый свет - и черный силуэт, сгорбленный над столом.
- Бабуска, бабуска, бабуска... - зачастил Никита, пятясь.
Бабушка выпрямилась, обернула к нему чужое, страшное лицо. Никиту шка
заплакал.
- Иди к себе, - чуть нараспев сказала бабушка. - Нечего тебе тут...
- Сестьичка... - пролепетал малыш сквозь слезы.
- Иди, иди, - повторила бабушка. - Не сестричка она тебе.
Никита закричал...
- Эй, чего развопился? - прогудел незнакомый голос, и чья-то рука
сильно тряхнула Люсьена за плечо. Он вздрогнул и открыл глаза. На мгновение
пробила жуть, но, увидев впереди затылок Рафаловича, Люсьен моментально все
сообразил и успокоился.
- Надо же, как набрался, - произнес он, искательно и игриво заглядывая
в лицо сидящего рядом верзилы в безрукавке.
Верзила буркнул что-то неразборчивое и отвернулся.
- Это вы меня домой везете, что ли? - спросил Люсьен в затылок
Рафаловича и, не дождавшись ответа, продолжил: - Классная у тебя тачка!
- Какая есть, - не оборачиваясь, бросил Рафалович.
- А я вот свою у гостиницы оставил. Как бы не случилось чего...
- Проспишься - заберешь. Ничего с ней не случится.
- Адрес-то мой как узнали? Я сказал?
- Татьяна дала.
- Татьяна? А откуда... Впрочем, да, она же мне открытку... Нет,
все-таки молодец Танька, собрала всех, через столько-то лет. Теперь надо бы
почаще встречаться...
Рафалович неопределенно хмыкнул.
- А славно посидели, да? Я как Поля увидел, живого, так прямо обомлел.
Рафалович промолчал. Люсьен вздохнул, зажмурился и выпалил:
- Слушай, Ленька, выручи, а? По старой дружбе? У меня, понимаешь,
деньги украли. Я отдам, честное слово. Мне скоро заплатят, я сразу... Это же
для тебя не сумма, а? Тысячу баксов?
Рафалович молчал. "Понтиак" плавно и тихо полз по Николаевскому мосту.
- Ваньке-то ты сам предложил, - с обидой продолжил Люсьен. - А он
книжки публикует, квартира у него своя есть...
- Сережа, - не дослушав, обратился Рафалович к шоферу. - Завезешь меня
в офис на Конногвардейском, подъедешь ровно в восемь. Потом подкинешь этого
фрукта на Галерную. Витюня, а ты до дверей его проводишь и выдашь пятьдесят
долларов из моих.
- Ясно, Леонид Ефимович, - отозвался гигант в безрукавке.
- Как это пятьдесят?.. - начал Люсьен, но Витюня так больно сдавил ему
локоть своей железной клешней, что он охнул и замолчал...
- Спасибо, Таня, - со вздохом проговорил Иван, перебросив через руку
плащ. - Пора мне. Спасибо за все. Будьте счастливы и нас не забывайте.
- И тебе всяческого счастья, - сказала Таня и подставила щеку для
поцелуя.
Иван приложился сухими губами, тут же отвел побитую сединой голову.
- Лучше пожелай мне покоя и довольства, - еле слышно пробормотал он. -
А счастье свое я упустил. Давно уже.
- Ну что ты! - поспешно возразила Таня, но при этом совсем
непроизвольно кивнула головой: упустил, годы протранжирил.
Он отвернулся, сгорбился, вышел, не оглядываясь. А Таня воротилась в
гостиную. Павел сидел у окна и курил. Она подошла, опустилась в соседнее
кресло. Павел поднял голову.
- Ну что?
- Устала... Ты оказался прав. Ни к чему все это было затевать. Такие
все чужие, и нам, и друг другу. А уж как старались, себе и другим внушали,
будто по-настоящему рады встрече. Даже когда тебя увидели, живого и
здорового, обалдели, конечно, но так ли уж обрадовались?.. Знаешь, такое
чувство, будто захотела второй раз войти в ту же реку, а реки уже нет, одна
старица застойная. Окунулась - и вся в грязи, в ряске, не отмоешься...
- Ты действительно устала. Слишком много впечатлений навалилось разом,
а теперь отхлынуло. Я бы на твоем месте прилег немного.
- А ты?
- Не хочется.
- Думы одолели?
- Одолели. Не помню, рассказывал тебе или нет, только в этот самый день
ровно двадцать четыре года назад мы начало новой жизни отмечали.
- Как это - новой жизни?
- Окончание школы. Их класс только-только выпускные сдал.
- Их класс? - недоуменно переспросила Таня.
- Ну да. Они ведь все в одном классе учились - и Ванька, и Леня, и
Ник... и Елка тоже... Таким составом на озера и рванули, на велосипедах.
Молодые были, у каждого все впереди. А теперь вот встретились... те же, но
без Елки...
- Прости, я не знала...
- Не изв...
