Дмитрий Вересов. Крик ворона
страница №10
...вать. Дескать, большинство минералов, хоть пофизическим свойствам и химсоставу ничем от прежде собранных не отличаются,
но никакой сверхпроводимости не демонстрируют. Никто не может понять, в чем
дело, и вся надежда на меня.
Представляешь, сволочи какие, на сознательность давить стали, о долге
советского ученого вспомнили! Прямо руки чесались им в морды гладкие заехать
покрепче!
- Надеюсь, не заехал?
- Сдержался. Объяснил, что если уж сверхпроводимости нет, то я ее
родить не в состоянии, даже если сам в баллон с жидким азотом залезу.
- А они что?
- Принялись охмурять с удвоенной силой. Оклад увеличить обещали, премии
сулили, загранкомандировки по высшему разряду. А потом Лимонтьев ухмыльнулся
так гаденько и говорит: "Зря вы, Павел Дмитриевич, так упорствуете. Как бы
после не пожалеть". Я так и взвился. Что, спрашиваю, это угроза? Нет,
отвечает, это я в том смысле, когда мы без вас справимся и впишем славную
страницу в историю мировой науки, на вашу долю лавров не останется. На том
наш разговор и закончился. Потом еще несколько раз звонили, спрашивали, не
передумал ли, приглашение на какую-то конференцию прислали. На работе мне
кислород перекрыли. Всякая бюрократическая фигня. А недавно эти гады совсем
оборзели и... - Он резко выдохнул и закашлялся. - Наверное, Таня тебе уже
все рассказала?
- Да, в общих чертах. Но хотелось бы выслушать твою версию.
В тот день Павел вернулся поздно: нужно было снять вопросы с
иногородним автором, а поскольку автор этот оказался давним, еще
студенческих времен, приятелем Павла, собеседование плавно перетекло из
издательства в пивбар. У Павла не было особых оснований спешить домой: Таня
уехала в Вильнюс на пробы к новому фильму, Нюточку из садика заберет отец.
Он долго ждал трамвая, подмерз на остановке и к дому подходил, мечтая о
чашке горячего чая с малиной.
Он отворил дверь - и застыл на пороге в полном шоке. В прихожей возле
телефона стоял красный, невменяемый отец и выкрикивал в трубку, матерные
слова. Павел никогда не видел его таким. Он тихо снял пальто, и в этот
момент отец в сердцах бросил трубку на рычаг. - Это ты кого так? - осторожно
поинтересовался Павел.
- Кого надо! Нютка пропала!
- Что?!
Павел без сил опустился на ящик для обуви. Как обычно в половине
шестого Дмитрий Дормидонтович зашел за внучкой в детский сад. Молоденькая,
сомнамбулически заторможенная воспитательница поплелась за девочкой в группу
и не нашла ее. Дети сказали, что Нюточки не было с обеда. Одна девочка
видела, как она ушла с прогулки за ручку с тетей в желтой шубе. Дмитрий
Дормидонтович растерялся, наорал на воспитательницу, вогнав ее в истерику,
устроил скандал прибежавшей заведующей. Но что толку? На всякий случай он
позвонил из кабинета заведующей домой - оставалась мизерная надежда, что
вдруг это Таня прилетела из Литвы в новой желтой шубе, забрала девочку и, не
заходя домой, отправилась с ней в многочасовую прогулку... Естественно,
трубку никто не снял. И тогда позвонили в милицию...
В считанные часы Дмитрий Дормидонтович поставил на уши весь город -
обком, управление внутренних дел, КГБ, прессу. На розыск пропавшего ребенка
были брошены все силы. Спешно размноженную фотографию Нюточки уже вечером
передали во все отделения милиции, больницы, посты ГАИ, вокзалы, аэропорт,
показали в ночном выпуске теленовостей... Ничего кошмарнее этих трех дней
Павлу переживать не приходилось. Он часами висел на телефоне, носился вместе
с отцом по разным начальственным кабинетам, несколько раз выезжал на
опознания в детский приемник-распределитель и два раза - в морг. Он
испытывал неописуемую радость, когда под белой простыней, откинутой
бестрепетной рукой прозектора, видел незнакомое мертвое личико - и сквозь
сжатые зубы крыл себя за это последними словами, но ничего с собой поделать
не мог. Несколько раз отвечал на дотошные вопросы двух следователей - от
городской прокуратуры и от КГБ, - а потом с ними же разбирался в ворохе
свидетельских показаний. Девочку видели одновременно в разных частях города
- у соседки по коммунальной квартире на улице Марата, в толпе цыганок на
станции метро "Елизаровская", на катке в Сосновском парке, в электричке на
Петергоф, в Купчинском универсаме с безногим стариком...
Ужаснее всего было ночью. Дмитрий Дормидонтович, выжатый как лимон,
молча отказывался от ужина, запирался в кабинете и до утра неподвижно сидел
в кресле, глядя в одну точку. Павел мерил шагами кухню, осыпая пол пеплом
бесчисленных сигарет, глушил кофе и с красной тоской ждал рассвета. Особенно
мучительным было осознание, что виновник всего этого кошмара - именно он,
что если бы он не был таким легковерным и глупым, ничего этого не было бы,
Нюточка была бы рядом, целая и невредимая.
Нюточка нашлась на четвертый день. Рано утром кто-то позвонил в дверь
приемного покоя парголовской больницы, разбудив дежурную медсестру. Кряхтя и
чертыхаясь, она поднялась, наспех ополоснула заспанное лицо, нацепила белый
халат и спустилась. На крыльце, привалившись спиной к стенке, находилась
девочка в дорогой черной шубейке и красной шапочке. Она была без сознания.
Медсестра внесла ребенка в дом, пожила на кушетку и пошла будить дежурного
врача. Врач определил, что девочка находится в состоянии наркотического
опьянения. Никаких документов, никакой записки при ней не обнаружили. Во
время экстренных очистительных процедур она ненадолго пришла в себя, назвала
свое имя и адрес и попросила позвать папу...
Когда в больницу примчались Павел, Дмитрий Дормидонтович и оба
следователя, Нюточка спала. Удостоверившись, что в палате действительно
находится разыскиваемая Чернова Анна Павловна, 1977 года рождения,
следователи ушли снимать показания с врача и медсестры, Дмитрий
Дормидонтович, прямой как струна, застыл у дверей, а Павел сел на табуретку
у изголовья и принялся осторожно поглаживать влажные черные кудри,
разметавшиеся по подушке. Нюточка дышала глубоко и ровно, личико ее было
безмятежным... Павел, не стесняясь, расплакался. Он даже не заметил, что
отец вышел из палаты. Нюточка чмокнула губами во сне, и из-под серого одеяла
выпросталась тоненькая белая ручка, Павел опустился на корточки и, не дыша,
приложился к ней губами. Время остановилось. Он не сразу почувствовал, что
кто-то мягко, но настойчиво трогает его за плечо. Поднял голову - и увидел
пожилую медсестру со строгим лицом.
- Там... там отцу вашему плохо, - сказала она. Дмитрий Дормидонтович,
распростершись, лежал на высокой каталке в приемном покое. Грудь его
судорожно вздымалась, на лице застыла странная улыбка, один глаз был закрыт,
другой не мигая смотрел в потрескавшийся серый потолок. Над ним склонился
врач, сжимая запястье больного, должно быть, прощупывая пульс.
- Да-с, плоховато, - сказал врач, поймав на себе дикий взгляд Павла. -
Надо бы в интенсивную терапию... Ребята, - обратился он к следователям,
показывая на каталку, - ну-ка взяли дружно!
За эти трое проклятых суток, полных нечеловеческого напряжения для них
обоих, отец сжег себя дотла - и рухнул как раз тогда, когда отступил
дьявольский морок и мир вновь стал почти нормальным, почти обыкновенным,
почти как всегда.
Нюточка, проснувшись, рассказала Павлу и следователям, что во время
дневной прогулки их группы они с подружкой катали друг друга в саночках и
отъехали довольно далеко от воспитательницы и других детей. И тут откуда-то
появилась тетя в красивой желтой шубе, окликнула ее по имени и сказала, что
прилетела мама Таня, но домой заехать не смогла, потому что через три часа у
нее другой самолет. Но она очень хочет видеть Нюточку и попросила свою
знакомую - то есть ту самую тетю в шубе - забрать девочку из садика, отвезти
в аэропорт, а потом обратно. Смышленая Нюточка никогда и никуда не пошла бы
с незнакомым человеком, но ведь тетя в шубе назвала и ее имя, и мамино,
знала, что мама должна прилететь на самолете... Тетя очень торопилась, и
они, ничего не сказав воспитательнице, побежали через парк на улицу. Там их
ждала серая машина, кажется "Волга", за рулем сидел такой дядя с усами. Как
только они тронулись, тетя дала ей шоколадную конфетку со вкусной начинкой,
и Нюточка почему-то заснула... Потом она запомнила только, что ее куда-то
несли на руках... комнату с желтыми шевелящимися обоями и мягкий диван...
Несколько раз приходила тетя, говорила, что мама сейчас придет, снова
угощала конфетами... А потом она проснулась уже здесь...
Она не смогла описать внешность ни этой тети - у нее каждый раз было
новое лицо! - ни усатого дяди, а вот комнату, пожалуй, узнала бы, если бы,
конечно, снова оказалась в ней... Следствию это могло помочь не сильно.
Оставалась надежда, что, может быть, кто-то видел того или тех, кто утром
доставил девочку в больницу... Павел провел этот день, слоняясь от палаты с
Нюточкой, которая вновь заснула, до палаты с Дмитрием Дормидонтовичем,
вокруг которого хлопотали врачи и медсестры. Вечером его насилу уговорили
вернуться домой.
Электричка, метро... Он еле доплелся до дому и в полном изнеможении
повалился на диван. Через десять минут из аэропорта приехала Таня. Она еще
ничего не знала...
А ночью раздался телефонный звонок.
- Тебя, - сказала Таня, воротившись на кухню, где они оба молча курили,
не в силах ни говорить, ни заснуть.
- Кто?
- Какая-то женщина. Говорит, срочно. Голос интеллигентный.
Павел подошел к аппарату.
- Алло?
Раздавшийся в трубке голос не был ни женским, ни, тем более,
интеллигентным:
- Чернов, ты намек понял? Считай последним предупреждением...
У Павла перехватило дыхание. Намек он понял.
- Э-п... э-п... Кто это?
Ответом ему были короткие гудки.
На кухню он вернулся с таким лицом, что Таня моментально взяла его за
руку, усадила за стол, сама села рядом и, не выпуская его руки из своей,
сказала коротко:
- Рассказывай.
И он рассказал ей все - что не рассказывал доселе никому. Ни отцу,
которого с детства привык не посвящать в свои проблемы, ни следователям.
- Знаешь, я давно заметила, что у всех подлецов есть одна слабость, -
сказала Таня, выслушав его.
- Какая?
- Они считают, что хитрость, изворотливость и жестокость - это то же
самое, что ум. И нередко поступают глупо.
- Глупо?
- Да. Неужели они не понимают, что после всего этого они потеряли
последнюю надежду заполучить тебя? Ведь ты же не станешь возвращаться к ним
ни при каких обстоятельствах ?
- Да уж лучше подохнуть!
- Но нам надо что-то делать. И быстро. Они ведь ни перед чем не
остановятся. Завтра же забираю Нюточку и везу ее в Хмелицы, к Лизавете.
- Если врачи отпустят...
- И если не отпустят - тоже. Думаю, тебе надо ехать с нами.
- А как же отец?
- Я вернусь и буду при нем. Меня они не тронут.
- Если захотят - еще как тронут!.. Нет, вы езжайте, а я останусь здесь,
на виду. Мне от них прятаться бесполезно: вон Жаппара на Тянь-Шане отыскали,
что им какие-то Хмелицы?!
- Но они не оставят тебя в покое.
- А я в прокуратуру пойду или в КГБ к тому же Голубовскому. Зря я тогда
отмолчался, когда он о возможных причинах похищения выспрашивал. Ничего,
теперь все расскажу.
- Ой, я даже не знаю... Жил у нас в общежитии парень один, Генка,
бетонщик. Непутевый, выпить любил, подраться, но вообще-то неплохой. Как-то
после получки собрались они с приятелями, выпили на лавочке, купили еще, а
тут дождь. Забрались они с бутылками своими в подвал. А там в углу - труп.
Приятели говорят, пошли скорей отсюда, а Генка им - нет, надо заявить. Те
ушли, а он в отделение. Там его, не разбираясь, скрутили и в клетку: пьяный,
мол. А он им кричит: я про покойника заявить пришел. Ну, рассказал, где и
что, выехали они. Смотрят - действительно покойник. Генка им говорит: что,
убедились, что не вру? Теперь отпустите! А они говорят: теперь-то как раз и
не отпустим, потому что ты и есть убийца! Убил, испугался и к нам прибежал,
рассказывать, будто случайно нашел. Он на колени: да вы что, да какой я
убийца!.. Год его потом в тюрьме продержали до суда, и там и вовсе бы
засудили, да хорошо, что прокурор порядочный попался и разобраться не
поленился. Труп-то в подвале три дня пролежал до того, как Генка нашел его,
а Генка в то время на Бокситогорском комбинате в командировке был. Отпустили
его, слава Богу, но жизнь все равно покалечили крепко.
- Я не боюсь, - угрюмо сказал Павел.
- Зато я боюсь... Давай-ка мы прежде того с надежным человеком
посоветуемся, который в таких делах разбирается лучше нашего. Вот только с
кем бы?
- Может быть, с Николаем Николаевичем? - подумав, предложил Павел.
- Это с каким Николаем Николаевичем?
- С адвокатом, бывшим тестем моим. Человек он знающий, ловкий. Помнишь,
это же он осенью в две недели организовал и твой развод, и наш брак?
- А, седой такой? Я еще в толк не могла взять, что это ты так вдруг
заспешил - жили же до того нерасписанные, и ничего. А это ты мое будущее
обеспечивал. - Она горько усмехнулась.
- И Нюточкино, - не замечая усмешки, сказал Павел. - До свадьбы ты
юридически была для нее посторонним лицом.
- А ты его хорошо знаешь, этого адвоката? Можно ему доверять?
- А если больше некому?
- Есть кому, - твердо сказала Таня...
- Вот, собственно, и все. Ну и что ты думаешь?
- Я скажу. Только сначала разреши мне задать один вопрос.
- Задавай.
Рафалович встал, резко отодвинув стул.
- Объясни мне, пожалуйста, почему, ну почему ты такой идиот? Кто тебя
просил гнать волну, а? Да, допустим, весь навар с твоих разработок пойдет не
в закрома Родины, а в карман какому-то хитрому дяде - ну и что? Что это
меняет? Ты же взрослый человек, ты прекрасно понимаешь, что эта самая
Родина, которая из нас сосет соки и выворачивает нам руки и карманы, - и
есть сотня-другая таких вот хитрых дядей, которые окопались на теплых
местечках и втихаря грызут друг дружку, норовя отхватить кусочек пожирнее.
Так что с точки зрения твоей хваленой нравственности совершенно безразлично,
вкалываешь ты на одного дядю, на двух или на тысячу. А с рациональной точки
зрения на одного-то еще и лучше - и плодами труда твоего с умом
распорядится, и тебе даст, сколько ты стоишь, а не сколько полагается по
штатному расписанию... Тебя же впервые оценили по достоинству, создали все
условия, освободили от всякой херни - твори, дорогой, открывай, изобретай.
Оборудование новое нужно? Ты только списочек составь, Зарплата маленькая? На
тебе вдвое. Не хочешь каждый день на работу ходить? Ходи когда захочешь,
только дело делай. Ведь так оно было?
- Так.
- Ну и какого рожна тебе? Ах, его бедного заманили, обманом вовлекли! А
что им оставалось? Прийти и сказать: "Чувак, у нас тут левый бизнес
намечается, хочешь в долю?" Они же хорошо подготовились и понимали, с кем
имеют дело. Нет, я тебе так скажу: этой фирмой рулит парень головастый. Он
же так все подстроил, чтобы тебя и заполучить, и подстраховать.
- Объясни.
- При таком раскладе, даже если бы они засыпались по полной, ты остался
бы чистехонек. Занимался научной работой в солидном институте, про леваки не
знал, в коммерцию не лез. И вот лимонтьевы с клизмерами, бяки нехорошие,
гремят под фанфары, а честный, но обманутый советский ученый Чернов
продолжает свою шибко полезную для страны деятельность.
- Погоди, но ведь Лимонтьев и есть главный организатор!
- Сомневаюсь. Он скорее зиц-председатель Фунт.
- Что-то я не пойму, к чему ты клонишь?
- К тому, что тебе не следовало вставать на дыбы. Продолжал бы себе
спокойненько работать.
- Даже когда они прикончили Жаппара?
- Тогда тем более. Они показали, что умеют быстро и жестко защищать
свои интересы, которые, кстати, совпадают с твоими.
- Что? Ты соображаешь, что говоришь? Гнать за границу ценнейшее
стратегическое сырье - в моих интересах?!!
- Еще не факт, что они занимались или готовились заняться именно этим.
А вот Жаппар - он как раз гнал. За что ими же и был наказан.
- И что, по-твоему, мне надо делать сейчас?
- Прекратить артачиться и возвращаться в институт. Павел задохнулся от
возмущения.
- Офигел? После всего с Нюточкой?
- А что? Утрись, засунь свой праведный гнев куда подальше и
возвращайся.
- По их милости отец лежит при смерти!
- Не заставляй меня напоминать тебе, что если бы ты не вел себя как
самый идиотский идиот, ни с отцом твоим, ни с Нюточкой ничего бы не
случилось.
Павел подскочил к Рафаловичу, схватил его за лацканы кожаного пиджака и
прошипел ему в лицо:
- Не смей, слышишь!
Рафалович взметнул руки, освободился от захвата и отскочил на два шага.
- Что, Пашенька, правда глаза колет, а?
Павел закрыл глаза, сделал глубокий вдох, медленно сосчитал до десяти и
выдохнул. Рафалович за это время встал так, чтобы обеденный стол оказался
между ним и Павлом.
- Ты извини меня, Леня, - спокойно выговорил Павел.
- Это за что же? - спросил Рафалович недоверчиво.
- За то, что отнял у тебя время понапрасну. Я ведь чувствовал, что
разговор наш закончится чем-то в этом роде, и не хотел обременять ни себя,
ни тебя. Таня уговорила. Она отчего-то очень верит тебе... Так что забудь,
пожалуйста, все, о чем мы тут говорили, и не поминай лихом.
- Ни фига себе, забудь! А ты снова какую-нибудь глупость выкинешь, и
они тебя грохнут!
- Не грохнут. Я еще с одним умным человеком поговорю, он немного в
курсе моих дел, может, другой выход присоветует.
- А какой, может быть другой выход?
- Ну, например, работа за границей. Он же Таню в этот чешский фильм
пристроил. Не исключено, что и мне поможет.
- И кто же это такой всемогущий?
- Да не знаешь. Есть в Москве такой Шеров Вадим, Ахметович.
- Стой! - воскликнул Рафалович. - Повтори, как ты сказал?
- Шеров Вадим Ахметович.
- Так. - Рафалович грузно опустился на стул. - Быстро рассказывай, как
и где ты с ним познакомился. И что значит, что он "немного в курсе твоих
дел"? Постарайся ничего не упустить. Это очень важно.
Выслушав Павла, Рафалович положил локти на стол и прижал ладони к
вискам.
- Я тебе говорил, что надо возвращаться в институт. Теперь скажу иначе:
не просто возвращаться, а на коленях ползти, лоб об землю расшибить, чтобы
назад приняли.
- Это еще почему?
- Потому что это шеровская комбинация, и очень масштабная. А те, кто
встает ему поперек дороги, долго не живут.
- Готов рискнуть.
- Да пойми ты, идиот! Он же убьет тебя!
- Ты будешь смеяться, но есть вещи пострашнее смерти.
Рафалович замотал головой и застонал:
- Господи, ну какой урод!.. В последний раз спрашиваю: однозначно нет?
- Однозначно. И давай прекратим...
- Нет, погоди... Сходи-ка лучше завари кофейку. И если коньячок
найдется...
- А ты?
- Я буду думать. Долго и скучно.
Через несколько минут Павел принес кофе в турке, початую бутылку
"Праздничного" и хрустальную стопочку. Рафалович что-то чертил пальцами на
бахромчатой скатерти и бормотал под нос. Он поднял голову и, начисто
проигнорировав стопочку, плеснул коньяк прямо в кружку с остатками прошлой
порции кофе. Залпом выпил, крякнул и сказал:
- Есть у меня дорожка. Экстренный путь отхода. Для себя готовил, но
тебе, видать, нужнее... Но имей в виду, обратной дороги уже не будет. Тебе
придется бросить все - дом, семью, собственное имя.
- Таню, Нюточку? - с тоской в голосе спросил Павел.
- Все... Возможно, потом, через пару-тройку лет, когда про тебя все
забудут, вы сможете воссоединиться... где-нибудь подальше отсюда.
- В бега податься? Как злостный алиментщик?
- Тогда возвращайся к Шерову под крылышко. Других вариантов нет.
- Есть. Обратиться в органы. Есть же прокуратура, милиция...
- Тогда уж лучше прямо к Шерову обратись. Время сэкономишь, а результат
будет тот же.
- Что ты мелешь? По-твоему, им куплены все?
- Не обязательно куплены и не обязательно им. Но это ничего не меняет.
- Но ведь есть же честные, порядочные...
- Согласен. Могу назвать несколько фамилий. Но даже над самым честным
чиновником стоит начальство... Справедливость, милый мой, торжествует только
в романах. Или на небесах.
- Я не представляю себе, как жить без Тани...
- А ты с ней посоветуйся. Убежден, она скажет тебе то же самое, что и
я. В отличие от тебя она жизнь правильно понимает.
- Договорились. Я потолкую с ней и позвоню тебе.
- А вот звонить мне не надо. Я сам позвоню. Два раза. Первого звонка
жди завтра в десять утра. Трубку возьмешь сам. Если решите действовать по
моему сценарию, скажешь "Алло". Если надумаете что-то другое и даете отбой,
скажешь "Я слушаю". Я тут же отключаюсь.
- Ну, а если позвонит кто-то другой? - ошарашенно спросил Павел.
- Господи, ну поговоришь!.. Слушай дальше. Если работаем мой вариант,
дней через пять-семь будет второй звонок. Запоминай хорошенько. Я скажу:
"Это такой-то цех? Ларионова!" Отвечаешь произвольно, в том смысле, что не
туда попали. Это тебе сигнал. Номер цеха - это час, когда тебе в тот же день
явиться по указанному адресу. Например, восемнадцатый - значит, в
восемнадцать ноль-ноль и так далее...
- Прямо шпионские страсти! Зачем все это?
- Я, конечно, не уверен, что люди Шерова прослушивают твой телефон и
ведут слежку, но и в обратном поручиться не могу.
- В голове не укладывается, что все это всерьез.
- На твоем месте я бы давно понял, что шутить эти господа не любят.
- Но ты же сам рискуешь. Зачем?
Рафалович улыбнулся.
- Ты будешь смеяться, но у меня тоже есть понятия о чести...
Ладно-ладно, ближе к делу. Вот адрес.
Он достал из внутреннего кармана пиджака пухлый бумажник, раскрыл и
положил перед Павлом визитную карточку.
На карточке было напечатано: "Кафе "Роза". Соловейчик Лев Зиновьевич.
Директор. Московский проспект, дом 115. Телефон: 293-45-07".
- Ничего не понимаю. При чем здесь кафе, Соловейчик какой-то?
- Левушка - мой должник. А я - твой. Так что все нормально... Между
делом позвонишь своему Лимонтьеву, скажешь, что тщательно все обдумал и
готов возвратиться в институт, но не раньше, чем через две-три недели,
потому что... Можешь даже не объяснять, он определенно в курсе последних
событий.
Павел вскинулся.
- А это еще зачем?
- Выиграешь время. После такого звонка они прекратят давить на тебя, а
когда спохватятся, ты уже растворишься в тумане неизвестности.
- В тумане... - Павел призадумался.. - Слушай, но ведь если я исчезну,
они же не оставят в покое Таню, Нюточку, отца. Начнут искать меня через них.
- Что-нибудь придумаем. Комбинировать умеет не только Шеров.
"Танюша, милая!
Когда ты получишь это письмо, я буду уже далеко. Верь мне, мой
внезапный уход никак не связан с нашими отношениями. Я люблю тебя
по-прежнему, и в долгой нашей разлуке буду любить еще крепче.
Родная моя, я долго и мучительно думал, прежде чем принял это непростое
решение. Окончательно меня подтолкнуло к нему то, что случилось с Нюточкой,
с отцом. Я никому не сказал тогда, что послужило причиной этого ужаса, а
теперь говорю тебе одной: причина во мне, и только во мне. И я ухожу потому,
что не желаю, чтобы это повторилось или произошло что-нибудь еще более
кошмарное.
Я невольно оказался втянут в очень неблаговидные дела, которые
творились на моей новой работе, в институте Лимонтьева. Для твоей же
безопасности я не стану рассказывать, в чем заключались эти дела, достаточно
сказать, что из-за них был жестоко и хладнокровно убит человек. Обратиться к
представителям власти я не мог, поскольку ничего не сумел бы доказать, и
тогда я принял решение выйти из игры. Сначала они отпустили меня, но потом
стали преследовать, вынуждая продолжить работу, я наконец пошли на
преступление.
Мне очень больно расставаться с вами и очень тревожно за вас, но
другого выхода у меня нет. Я не могу уступить им, потому что в таком случае
потеряю право на звание человека и твою любовь, не могу и остаться, потому
что они не прекратят своих преследований и, начав с похищения, кончат
убийством. И их жертвой могу оказаться не только я.
Больнее всего то, что я вынужден оставить тебя, Нюточку и отца в их
власти. Эти люди способны на все, они не знают ни совести, ни жалости, но
они никогда не станут поступать нецелесообразно. Поэтому они отстанут от
вас, если убедятся, что вы ни малейшего представления не имеете о том, где я
и почему на самом деле вынужден был исчезнуть, и не имеете никаких, способов
связаться со мной. Всем, даже лучшим своим знакомым и подругам, говори одно:
что мы с тобой очень крупно поссорились, я психанул и уехал из города
неизвестно куда. Нюточке скажи, что папа на год отправился в антарктическую
экспедицию. Отцу тоже скажи про Антарктиду. В теперешнем своем состоянии он
не станет задумываться, так это или не так. У него сейчас совсем другие
заботы. Пожалуйста, не бросай его, будь рядом, особенно когда ему разрешат
вставать и выпишут домой: ему нужно помочь заново научиться ходить, хотя бы
с костылями, и правильно говорить. Может быть, Лизавета согласилась бы
переехать к нам и помочь тебе в уходе за ним и за Нюточкой? Было бы хорошо.
Денег должно хватить надолго: мою сберкнижку я переоформил на тебя, а на
отцовский вклад оформлена доверенность на твое имя. Продай машину: ее я тоже
переписал на тебя, документы лежат в бюро. Из вещей смело продавай все, что
сочтешь нужным, - в доме накопилась уйма лишнего. Ну все. Тысячу раз целую
тебя и очень прошу: береги себя и своих. Будь стойка, мужественна и
терпелива. А я... я буду помнить о тебе каждую минуту и верить, что все у
нас будет хорошо.
Павел.
И знай - если ты не сможешь или не захочешь дожидаться меня, я пойму.
Намеренно не добавляю "и прощу", потому что сам должен просить у тебя
прощения. Прости меня".
Вадим Ахметович Шеров снял очки, бережно протер их квадратиком замши,
сложил в футляр и через столик посмотрел на Таню.
- Да, - медленно проговорил он. - Печально. Очень печально.
Он поднялся с кресла, обошел столик и встал у Тани за спиной. Она
почувствовала на плечах его руки и прикрыла глаза, заставляя себя дышать
медленнее.
- Танечка, милая моя Танечка, что же вы раньше-то молчали? Стеснялись,
боялись обременить? Но разве я не друг вам? Глядишь, вместе бы что-нибудь
придумали.
- Но я... я ничего не знала до самого... до самого этого письма. Он уже
с осени начал вести себя как-то странно. Ходил мрачный, издерганный,
огрызался, не спал ночами, отказывался показаться врачу. Представляете,
уволился, перешел работать в издательство, а мы с Дмитрием Дорми-донтовичем
узнали только через месяц. В загс меня потащил с бухты-барахты... - Таня
всхлипнула и прикрыла лицо ладонями.
Шеров отошел, зашипел сифоном, вложил стакан с газировкой в безвольную
Танину руку.
- Ну что вы, что вы, успокойтесь... Значит, он ничего не говорил вам о
своей навязчивой идее насчет наших... насчет каких-то темных делишек в
институте?
Танины пальцы сжали стакан. Она судорожно поднесла его ко рту и
глотнула. Он случайно оговорился? Или проверяет, хочет подловить на
неправильной реакции? Зато теперь не остается никаких сомнений.
- Ничего... совсем ничего. Только то, что не хочет там больше работать.
И больше ничего. Он очень не любил вопросов на эту тему.
- Знаете, Танечка, после вашего вчерашнего звонка я встретился с
Вячеславом Михайловичем и обстоятельно с ним поговорил. Должно быть, ваш муж
тяжело воспринял пропажу части алмазов и гибель своего аспиранта и, говоря
по-простому, сорвался. По-моему, руководство института могло бы проявить в
этой ситуации побольше такта, но ведь, согласитесь, их тоже можно понять:
человек взял на себя серьезные обязательства и вдруг отказался их
выполнять... Как ни прискорбно, Павел оказался заложником собственных
болезненных фантазий. А тут еще эта грязная история с похищением девочки,
внезапная болезнь отца... Кстати, негодяев поймали?
- Нет. Обещают, но надежды мало. Ни улик, ни свидетелей.
- Жаль. Такое не должно оставаться безнаказанным...
- Они пичкали ее наркотиками, и ребенок не понимал, что происходит.
Потом, уже в больнице, замкнулась... Я ее к сестре отправила в деревню.
- Это правильно. Подальше от всяких воспоминаний. А как свекор ваш?
- Дмитрий Дормидонтович? Пока неважно. Рука отнялась, нога правая,
говорит тихо, через силу, и рот кривит как-то странно.
- Да... От такого любой человек может свихнуться, а Павел и до того
напридумывал себе Бог знает чего. Ну вот и... Танечка, вы только не
обижайтесь на мой вопрос: у него в роду случайно никаких отклонений не было?
Вы не знаете?
- У него мать умерла от психического заболевания. Я ее совсем не знала.
И сестра покончила с собой. Но вы не думайте, Павел никогда... - Таня
дрожащими руками нащупала сумочку, достала сигареты.
- Ах, никто не застрахован... Да вы курите, курите, пожалуйста. - Шеров
услужливо придвинул к ней хрустальную пепельницу и тяжелую настольную
зажигалку - бронзового крокодила на задних лапах.
Вот бы его сейчас этим крокодилом - да по темечку!
- Да, хлебнули вы, - продолжал Шеров. - Если что-нибудь нужно,
консультация самых лучших специалистов, лечение в Москве или даже за
рубежом, импортные лекарства, санатории - вы говорите, не стесняйтесь. Мы
же, надеюсь, друзья.
Таня вымученно улыбнулась и кивнула.
- Спасибо вам, Вадим Ахметович, вы и так уже столько для нас сделали...
Я знаю, вы многое можете. Я... я умоляю вас - разыщите Павла, верните его
домой! Он пропадет без меня... А я без него...
Она раздавила сигарету в пепельнице и устремила на
Щерова исполненный мольбы взгляд. В ее зеленых глазах стояли слезы.
Шеров кашлянул.
- Я постараюсь, конечно... Но мне нужны некоторые подробности.
- Расскажу все, что знаю.
Он подошел к большому эркерному окну, выходящему в парк, посмотрел на
ровные ряды деревьев, протянувших к небу голые черные ветви, на рыхлый и
ноздреватый весенний снег, немного помассировал ладонями лоб и затылок.
- Когда именно он уехал?
И пошел допрос. Хитрый, коварный, перемежаемый лестью, посулами и тонко
завуалированными угрозами. Но Таня подготовилась хорошо...
- Разрешите хотя бы проводить вас.
Таня поднялась. Шеров галантно взял ее под руку и повел в прихожую.
Вслед им со стены насмешливо улыбался портрет ослепительно прекрасной
молодой дамы в старинном мужском костюме для верховой езды. Дама
непринужденно восседала на вороном ахалтекинце, из-под круглой шапочки
задорно выбивались густые темно-рыжие кудри.
Похоже, сцену эту, тщательно продуманную и отрепетированную, она
отыграла неплохо. Ни разу не сфальшивила, не отклонилась от избранной линии
поведения, не утратила контроль над ситуацией. В вагоне метро, и потом, у
Милены, Данкиной сестры, работающей в ИМЛИ, отвлекаясь от насущных
переживаний легкой беседой об искусстве и общих знакомых, и еще позже, в
купе поезда на Ленинград, она все пыталась поставить себя на место Шерова,
угадать, как тот воспринял такое явление давней своей протеже, жены того,
кого он предназначил на заклание. Поверил ли он ей? Конечно, тут нелепо
говорить о вере в безусловном смысле, такие как Шеров не верят никому и
никогда, все проверяют и перепроверяют. Что ж, ни а чем, что можно
проверить, она ему не соврала. Он, конечно же, будет следить за ней, за
Нюточкой. Пусть следит - Нюточка знает только, что папа уехал в Антарктиду,
а сама она не выведет Шерова на Павла даже по самой нелепой случайности. Не
выведет хотя бы потому, что не имеет ни малейшего представления о том, где
он сейчас.
Она с трудом удержала себя, чтобы не броситься вдогонку за Павлом,
когда он уходил на конспиративную встречу с Рафаловичем в кафе "Роза", а она
стояла на лестнице и смотрела ему вслед. С собой он уносил собственное
письмо ей, которое они сочиняли вместе и которое надежный человек Рафаловича
должен был опустить в почтовый ящик где-нибудь, где Павла заведомо не будет.
И следующие три дня они молчали, и может быть, поэтому оба чувствовали себя
скованными, напряженными, компенсировали свою зажатость нарочитыми ласками и
избыточной предупредительностью.
И простились они как-то по-деревянному. Павел сидел пень пнем,
механически поедал прощальный обед, а она смотрела на него, подперев щеку
рукой и не чувствуя ничего, кроме тупого, безотчетного раздражения. Когда он
поднялся, взглянул на часы, что-то буркнул и, сгорбившись по-стариковски,
вышел в прихожую, где уже стояла собранная дорожная сумка, она кинулась за
ним следом, повыла немного, обняла его и поцеловала крепко-крепко. Короче,
попрощалась чин-чином - все же как-никак актриса! - а внутри вся обмирала от
внезапно раскрывшейся под ногами пропасти бесчувствия. И только когда дверь
за ним закрылась, она бросилась в спальню, ничком повалилась поперек широкой
кровати и разрыдалась в подушку. В его подушку, родную его запахом.
Ее визит к Шерову преследовал несколько целей: убедить его, что она
ничего не знает о местопребывании Павла (что есть правда) и не верит в то, о
чем он написал ей в письме (что есть неправда), а потому готова принять
версию об умопомрачении мужа и просит разыскать его, чтобы потом помочь ему
(неправда и неправда). Ее просьба никак не могла повредить Павлу - Шеров так
или иначе бросился бы на розыски, если уже не начал их. Второй целью было
вручить Шерову письмо Павла и тем самым пустить его по ложному следу.
Оставалось лишь надеяться, что она выдержала этот экзамен по актерскому
мастерству.
- Однако долгонько ты, братец, - с легкой укоризной заметил Шеров. - Я
уж замерзать начал.
Он ничком лежал на том длинном журнальном столике, за которым час назад
беседовал с Таней, прикрытый махровым полотенцем.
Мускулистый брюнет снял рубашку, обнажив сильно волосатый торс, и
принялся натирать руки пахучей мазью.
- Сейчас согреешься, - пробасил он. - А что долго, я не виноват. Она до
самого Конькова доехала и там еще минут пятнадцать пешком по Волгина до
общаги.
- Вот как?
- Фиалова Милена, стажер, чешка.
- Словачка, - поправил Шеров. - Я ее знаю. Выходит, не соврала.
Действительно поехала к подруге.
- И что с того?
- Проверка на вшивость. Соври в малом - и в большом веры нет.
- А так есть? - Брюнет подошел к лежащему Шерову и откинул полотенце.
- Фифти-фифти. Имеются кой-какие нестыковки. Определенно, она знает
больше, чем говорит. Впрочем, этим отличаются все неглупые люди. А способ
проверить ее искренность я найду.
Брюнет положил мощные ладони на спину Шерову и начал разминать.
- А может, попрессовать ее немного? Для уравнения? - задумчиво спросил
он.
- Хватит, допрессовались уже. Но следить за каждым шагом, докладывать
мне... Ой-й, ну на фига ж так сильно?!
- Терпи!.. Ну, найдешь ты Чернова, а дальше что?
- Убью... Что застыл? Приступ гуманизма?
- Нет, просто... Тебе же не велели. Он покосился на портрет прекрасной
всадницы. Шеров, поднявший голову, перехватил его взгляд.
- Она теперь далеко. Не узнает. А узнает - так не достанет.
- Ларик тоже так думал. Царство ему небесное. - Брюнет перекрестился. -
Да и надо ли? Болтать он не станет, а если и станет; то кто ж ему поверит?
Или из принципа?
- Не в принципах дело. - Шеров сел и набросил на плечи полотенце. - А в
совокупности обстоятельств. Мы изначально прокололись в подборе кадров.
- С Черновым?
- Нет, пана профессора мы разработали идеально, и если бы все шло по
плану, с ним не было бы никаких проблем. Прокололись мы с Жаппаром. Сакенова
знаешь?
- Кто ж его не знает!
- Его дочка замужем за братом Жаппара... Вот-вот, и я понятия не
имел... А этот гаденыш, хоть и тупой был, но про денежки хорошо понимал, да
и Чернов, на свою голову, растолковал ему, что это за камешки такие. В
общем, пришел, наш Жаппар к своему родственничку, предложил дельце, но,
естественно, умолчал, чей это бизнес: Сакенов ведь не дурак и мне перебегать
дорогу не стал бы... А каналы через Афган у него хорошо отработаны, спасибо
войне. Наркота, золотишко, ширпотреб туда-сюда. Я и сам пару раз
пользовался, знаю. Короче, Сакенов через своих вышел на покупателя,
столковался, дал Жаппару контакт с вояками на границе. Тот, значит,
помаленьку приворовывал у экспедиции и им передавал. Три партии передать
успел.
- Три?
- Выходит так. Первая - это те камни, которых пан профессор хватился и
бучу поднял, на последней его дебил этот, Кошкин, застукал. Та за кордон так
и не ушла. А вторая ушла. Но покупатель ее забраковал.
- Как забраковал?
- Не те оказались камешки. Те, да не те. Все то же самое, а не годятся.
Жаппар этого не узнал уже, в пропасть, бедняжка, навернулся. - Шеров
хмыкнул. - Третья партия повисла неликвидом у подполковника-погранца,
который всем операциям прикрытие обеспечивал. Тот надумал распорядиться с
пользой для себя, пришел к одному деловому человеку, но очень неудачно
пришел. Того как раз комитетчики раскручивали. Не местные, заметь, варяги,
но с полномочиями. Взяли нашего подполковника тепленьким, с камнями в
мешочке. А он ненадежный человек оказался, алкоголик и дурак. Помариновали
его в клоповнике пару дней, без водки без закуски. И начал он колоться
по-крупному. У комитетчиков глаза на лоб: взяли человека с бросовыми
камушками, - не было у них резона докапываться, что это за камушки - а тут
такое открылось, такие имена замелькали, что они даже растерялись, стали с
начальством согласовывать. Пока согласовывали, тамошние ребята успели
зачистку провести. Предупредили кого надо, а подполковника прямо в камере
удавили, якобы самоубийство. Касательно же камушков, успел подполковник
назвать двоих: Жаппара и Чернова. Почему Чернова - не знаю. Должно быть, как
начальника экспедиции, которая камни эти добывала. Жаппар на тот момент был
покойник, а Чернов уволился - мы его не держали, строго говоря, он был уже
не особенно и нужен. Он, конечно, после смерти Жаппара что-то заподозрил,
потому и уволился, но ничего конкретного они бы от него не узнали. Даже если
бы они полезли в институт. Там все схвачено железно... В общем, я дал
команду и думать забыл. Других забот хватает.
- Да уж, - согласился брюнет.
- И кто мог подумать, что без нас этот болван Клязьмер захочет
прогнуться? Киднэппингом, понимаешь, занялся, гангстер доморощенный! Мы еще
чемоданы не распаковали, а он тут как тут. О трудовых успехах рапортовать
явился. Вернул, дескать, профессора. Вернул! Уволю!
Брюнет поежился. Он знал, как следует понимать слова шефа, и сильно не
завидовал Герману Фомичу.
- И выходит, что теперь все будут знать, что Чернов в бега ударился.
Включая органы.
- И ты их хочешь опередить?
Шеров встал, накинул теплый узбекский халат, лежавший на кресле, и,
сладко потянувшись, плюхнулся на диван. Архимед присел у него в ногах.
- На них-то мне в сущности плевать. А вот объяснять моим шановным
инвесторам, что сбежавший товарищ - не саботажник, не двурушник, не иуда,
купленный конкурентами, а безвредный советский лох с первомайского плаката,
мне бы не хотелось. Поймут превратно. Вот и получается кто-то лишний - или
он, или я. Предпочту, чтобы он.
Архимед вздохнул.
- Сходи-ка, душенька, чайник поставь, - распорядился Шеров. - А то
что-то в горле пересохло. Взгляд Шерова упал на портрет.
- Ты все слышала, - сказал он. - Извини, Танечка, я не мог поступить
иначе.
Минула неделя как неделя. Только дом давил пустотой, и Таня старалась
бывать там поменьше. Подолгу сидела у Дмитрия Дормидонтовича в палате, читая
ему вслух книги и газеты, ходила в кино, гуляла, если было не очень
слякотно. На люди не тянуло. Возвратившись вечером, ужинала снотворными
таблетками и подолгу спала. Но сны были пустые - Павел в них еще не
приходил.
Она выходила из "Юности" в жидкой толпе зрителей дневного сеанса, когда
ее окликнул мужчина. Она оглянулась - представительный, средних лет, в
очках, при седой бородке, хорошо одет. Незнакома Подошел, пристроился совсем
рядом.
- Таня, ты не узнала меня?
Она остановилась. Пригляделась. Узнала.
- Господи, Женя! Откуда ты? Летучий сестринский поцелуй в колючую щеку.
Женя взял ее под руку, повел небыстро.
- Ты не спешишь? Пойдем посидим где-нибудь поговорим.
- Пойдем.
В "Околице" днем пусто, полумрачно. Редкими тенями проплывают
официантки.
- Ты ничего не выбрала.
- Спасибо, я не голодна. Закажи для меня любой салат и чашку кофе...
- Расскажи, как ты живешь, как жила эти годы? Сколько же мы не
виделись? Десять лет?
- Двенадцать.
- А ты все такая же. Только стала еще красивее. Я видел тебя в кино, на
экране. Сначала даже не поверил. Татьяна Ларина. Помнишь, ты так
представилась мне тогда?
- Помню.
Подогреваемая давними воспоминаниями, Таня разрумянилась, уступила
настойчивым Жениным домогательствам и выпила бокал белого, чуть шипучего
вина. За эти годы голос его не утратил завораживающей силы. Почти не отдавая
себе отчета, она рассказала ему о своем неудачном браке с Иваном, о работе в
кино, о втором браке, счастливом. Женя слушал внимательно, чуть склонив
голову. Он выждал, пока официантка расставит на столике вазочки с десертом и
кофейный прибор, и, с особой проникновенностью глядя Тане в глаза, спросил:
- Ты очень переживала, когда я ушел... тогда, двенадцать лет назад?
- При чем здесь это?
- При том. Я не хотел расставаться с тобой. Меня заставили. Узнали, что
я хочу развестись с женой и жениться на тебе, вызвали на ковер и заставили
написать заявление о переводе в другой город.
- Кто мог заставить тебя?
- Начальство. Ты, должно быть, тогда не догадывалась, где я работаю?
- В какой-то военной организации?
- В Комитете Государственной Безопасности. Случайная встреча после
долгой разлуки? Не слишком ли своевременно?
- Ах, вот как? - равнодушно обронила она.
Он накрыл ее ладонь своей. Если сейчас спросит про Павла...
- Таня, а почему он исчез из города? Спокойно!
- Ты о ком?
- О твоем муже, Чернове Павле Дмитриевиче.
- Зачем тебе?
- Мне надо с ним встретиться.
- Зачем?
- Вообще-то не полагается рассказывать, но тебе я скажу. Видишь ли,
теперь я служу в Новосибирске. У нас там производят такой искусственный
минерал, называется фианит, красивый, похож на бриллиант...
- Я знаю, что такое фианит.
- С год назад вскрылись крупные злоупотребления по фианиту. Он стал в
больших количествах всплывать на Западе. Подключили наше ведомство. Следы
привели в Среднюю Азию, в Душанбе. И вот там в ходе разработки, совершенно
случайно...
В общих чертах его рассказ совпадал с тем, что поведал Архимеду Шеров,
но подробности и акценты, естественно, разнились. Дальше пошли вопросы. Таня
давала правильные ответы и ждала. Нужно было убедиться...
- ...И писем из других городов не присылал? - Он многозначительно
посмотрел на нее.
Этот взгляд сказал все, что ей нужно было знать. Таня схватила со стола
сигареты, судорожно затянулась.
- Женечка, милый, найди его, умоляю тебя, спаси, помоги... Я все
расскажу тебе, все-все.... Он и так-то был не в себе после этого кошмара с
Нюточкой, с отцом... А тут какая-то сволочь набрехала ему, будто я на
съемках с другим... ну это, ты понимаешь...
III
Из мужского туалета аэропорта Минводы, озираясь, вышел высокий молодой
человек с черными усами подковой и сумкой через плечо. Одет он был в
сверкающие высокие сапоги, короткую кожаную куртку с серым барашковым
воротником и папаху в тон воротнику. На носу, закрывая пол-лица, красовались
темные очки с наклейкой "New York" на краешке одной линзы. Молодой человек
быстро пересек полупустой зал, вышел на подмороженную площадь, осмотрелся,
подошел к стоящему невдалеке "газику", остановился и постучал в стекло.
Дремавший за баранкой неправдоподобно тощий водитель не торопясь открыл
дверцу.
- Мастер, до Пятигорска подбросишь? Водитель степенно оглядел молодого
человека с головы до ног, повел носом, похожим на ятаган, и лаконично
произнес:
- Садысь.
Ни пассажир, ни водитель разговорчивостью не отличались, последний к
тому же был нетверд в русском, одних вопросов не понимал, на другие отвечал
так, что его не понимал пассажир. Проносящиеся за окошком пейзажи быстро
утонули в сумерках, фары высвечивали только неровное полотно дороги.
Пассажир привалился к дверце и задремал.
Уже на рассвете "газик", проехав вдоль Высокой глинобитной стены,
остановился у двустворчатых ворот и посигналил. Ворота отворились, впустили
машину и закрылись вновь.
- Виходы, - сказал водитель.
Пассажир вышел, поставил на землю сумку, потянулся, подвигал ногами,
разминая затекшие мышцы, спрятал в карман очки и осмотрелся. Он стоял на
ровной площадке, с трех сторон замкнутой стеной. По внутреннему ее периметру
густо росли деревья, черные и безлиственные в это время года. С четвертой
стороны возвышался дом. Первый этаж дома выходил на площадку сплошными
окнами застекленной веранды, обрамленными эффектными фигурными переплетами.
С галереи второго этажа вниз вели выгнутые боковые лестницы, забирая фасад в
клещи. Приехавший остановился взглядом на внушительной двери в самом центре
веранды и стал ждать, задумчиво покручивая ус. Ненароком крутанул посильнее
- и усы остались в пальцах. Молодой человек укоризненно посмотрел на них,
вздохнул и положил в карман рядом с очками.
Из-за угла дома вслед за мальчиком, отворившим ворота, показался седой
плотный мужчина, похожий на нестарого Жана Габена, в меховой жилетке,
неспешной хозяйской походкой приблизился к молодому человеку и протянул
ладонь, широкую как лопата.
- Все хорошо? - спросил он, стискивая руку гостя.
- Да, спасибо, Михаил... Михаил... - Отчества ему не сказали.
- Дядя Миша... А, Асланбек!
Дядя Миша обратился к вышедшему из "газика" водителю и веско,
внушительно выговорил десятка полтора каркающих звуков. Водитель закивал
головой и закаркал в ответ. Дядя Миша повернулся к молодому человеку.
- Паспорт давай, пожалуйста.
- А-а?... - начал тот, но осекся под взглядом дяди Миши, наклонился к
сумке, расстегнул молнию на боковом отделении и, выпрямившись, вложил
книжечку в черном футляре в протянутую ладонь.
- Без тебя поездит, страну посмотрит, другим человеком вернется, -
хохотнул дядя Миша и передал паспорт водителю. Тот вернулся за руль,
захлопнул дверцу и завел мотор. - Ну, бери свой мешок и пошли в дом. Тебя
уже ждут.
- Так, понятно, - сказал щуплый, похожий на воробья человек, довольно
бесцеремонно подергав Павла за нос. - Ломали когда-нибудь?
- Что ломал?
- Ну, нос, разумеется.
- Бывало. В детстве два раза.
- Это хорошо. Выправим. - Проворные пальцы побежали выше, к вискам. -
Здесь и здесь подтяжки сделаем. Тут подкоротим.
- Совсем как новый будешь, - заметил дядя Миша. - Молодой, красивый.
- Зайду часиков в восемь, сразу после больницы. Подготовьте все. А вам
- помыться, побриться хорошенько, виски убрать до сих пор, - заявил щуплый
Павлу. - Ничего не есть.
- А пить можно?
- Вино нельзя, а вообще можно.
- Золотой человек, - сказал дядя Миша, проводив врача до ворот и
вернувшись. - В Москве работал. Артисткам морды лепил, генеральшам. Ты не
бойся, это не больно, противно только и заживает долго... Голодный, да?
- Но он же сказал ничего не есть...
- А, мы ему не скажем. Я разрешаю.
Поселили Павла в задней части дома, в маленькой каморочке, обогреваемой
кирпичным дымоходом от кухонной печки. Обстановка была самая спартанская -
раскладушка в углу, табуретка, больничная тумбочка, в стене - гвозди для
одежки. Впрочем, сами хозяева ютились в таких же клетушках, а анфилада
парадных комнат с дорогой полированной мебелью, коврами, хрустальными
люстрами и блестящим наборным паркетом пустовала. Лишь изредка там принимали
родственников, знакомых, соседей, а те, хоть и многократно видели это
великолепие, да и сами, как правило, жили не хуже, всякий раз восхищенно
закатывали глаза и говорили: "Вах!" Иначе нельзя - кровная обида.
Об этом, посмеиваясь, рассказал Павлу дядя Миша, сам же он подобных
сцен наблюдать не мог - его скрывали от посторонних глаз. Поскольку в жилой
части дома с утра до ночи крутился разный приходящий народ, Павел безвылазно
сидел в своей каморке и писал длинные письма Тане и Нюточке; потом эти
письма употреблялись на растопку. Круг его общения ограничивался круглолицей
и языкастой женой дяди Миши Мадиной и младшим сыном Георгием, школьником,
бледным узкоплечим заморышем, которому никто не давал его четырнадцати, и
изредка - самим дядей Мишей, который в доме появлялся нечасто и ненадолго.
Больше здесь никто не жил - старший сын давно уже обзавелся собственным
хозяйством, средний учился в Москве. Раз в два-три дня появлялся коротышка
доктор, менял повязки, снимал швы, осматривал Павла, что-то бурча под нос.
Поздно вечером Павел гулял во дворе, аккуратно перешагивая пятачки
черной грязи, жирно поблескивающей в косом свете уличного фонаря, глядя на
крупные южные звезды, на темный профиль соседской крыши. Он испытывал
чувство какой-то пространственной дезориентации. Он знал, что этот дом и
двор стоят на зажиточной окраине города и что город этот называется Майкоп,
но все это оставалось для него пустым звуком. О белые стены, очертившие его
мир, могли с тем же успехом колотиться волны Мирового океана. Он помогал
Мадине по хозяйству, узнавая попутно много любопытных вещей - как пекут
лаваш, как варят медовое пиво, как приготовляют прозрачный пряный суп с
клецками, помидорами и грецкими орехами. У этого вкуснейшего супа было
совершенно непрои...
