Дмитрий Вересов. Крик ворона
страница №14
...л ничего! - кричал Ник. - Эй, Вано,ты что, не врубился? Это жеПоль!
Иван, только сейчас сообразивший, кто есть кто, подпрыгнул, пробежал
через всю гостиную и, широко расставив руки, спикировал на Павла с Ником.
- Ребята! Ребята! - гудел он. - Это надо же, а? Ребята!.. Ленька, а ты
что как не свой? Иди сюда!
Рафалович растерянно стрельнул глазами на Таню. Та усмехнулась и
подмигнула - иди, мол.
Он нерешительно сделал шаг и оказался прямо напротив Павла. Ник с
Иваном расступились, мгновенно почувствовав какую-то перемену в атмосфере.
Павел стоял как вкопанный. Лицо его не выражало ничего.
- - Ты... ты прости меня, - пробормотал Рафалович. Павел чуть наклонил
голову вбок и ждал.
- Я тогда... Они же никого, никого не пощадили бы - ни Лильку, ни
детей! Ты поставь себя на мое место!
- Я попытался, - спокойно сказал Павел. - Попытался - и тогда понял,
что простил тебя.
Он протянул руку. Рафалович всхлипнул, мотнул головой и уткнулся Павлу
лицом в плечо. Его собственные плечи дрожали. Иван и Ник смотрели на них и
ничего непонимали.
- Вот и славно! - громко сказала Таня. - Давайте-ка лучше присядем...
Расспросам не было конца. Павел отвечал коротко, рассеянно, а потом и
вовсе уступил это право Тане, которая рассказывала за двоих, изредка
обращаясь к нему за уточнениями. Он же молча курил, иногда прикладывался к
холодному пиву, заново переживая все.
(1984-1988)
I
Его полет остановила мягкая раскисшая насыпь. Он кубарем скатился по
ней, проскользил немного и остановился, завязнув в липкой грязи
свежевспаханного поля. Несколько минут он неподвижно пролежал на спине,
вбирая густой запах земли, с изумлением сознавая, что не только жив, но,
похоже, и цел. Для проверки пошевелил пальцами ног... рук... Осторожно
поднял руку, потом вторую, перевернулся на бок, пощупал живот, бока.
Попробовал встать. Получилось с четвертой попытки - сырая земля держала, не
хотела отпускать.
Он взял направление на насыпь, черной глыбой выделявшуюся в окружающей
черноте. Каждый шаг давался с невероятным трудом - ноги утопали в земле по
середину икр. Через пять мучительных шагов Павел вывалился на тропинку,
тянущуюся вдоль насыпи, оставив оба ботинка на память полю. Отлежался, ловя
сырой воздух распяленным ртом. Подняться уже не было сил. Он пополз на
четвереньках, отдыхая через каждые несколько метров. Когда и ползти стало
невмоготу, он на руках подтянулся к растущему у тропинки деревцу и клубочком
свернулся под тоненькими ветвями...
На рассвете, громко переговариваясь, показались мальчишки с длинными
удочками. Они прошли совсем рядом с Павлом и не заметили его, приняв за
обыкновенный серый булыган - который вдруг зашевелился и застонал. Мальчишки
сбились в стайку, зашептались между собой, потом самый смелый осторожно
ткнул Павла концом удочки. Тот поднял страшную руку, серую и осклизлую.
Мальчишка взвизгнул и отбежал, бросив удочку. Павел схватился за ее конец.
- Чего ты?! - заверещал мальчишка. - Отдай!
- У-э-э-э... - ответил Павел. .Осмелев, подтянулись и другие.
- Ты кто?
- Я с... я с поезда выпал, - простонал Павел... Три дня он отлеживался
в станице, излечиваясь не от травм, вызванных падением, - их практически не
было, а от потрясения, от дикой нервной и физической усталости. Петр и
Лукерья, пожилая казачья пара, приютившая его, прежде всего стащили с него
всю одежду и выбросили с глаз долой, потом отмыли в корыте, досыта накормили
картошкой с салом и парным молоком и уложили в горнице на широкой кровати.
Захмелев от еды и тепла, Павел спал сутки, а когда проснулся, Лукерья
принесла ему кожаный набрюшник, в котором, заваренные в плотный полиэтилен,
лежали его вторые документы и пачка денег, выданная дядей Мишей "от себя".
Павел только сейчас о них и вспомнил. И тут же попросил Лукерью купить ему в
магазине какую-нибудь одежду, белье и обувку. Дорожную сумку, зубную щетку и
бритву он на следующий день купил уже сам. Накануне отъезда он подарил
добрым старикам сто рублей. Они долго отнекивались, но деньги все-таки взяли
и, чувствуется, были рады. На дорожку Лукерья собрала ему огромный куль
всякой снеди, не забыв и плетеную бутыль с домашним виноградным вином. Рано
утром Петр запряг телегу и отвез его на станцию к местному поезду на Ростов
- поезда дальнего следования поблизости не останавливались.
Недолговечный Савелий Дмитриевич Черновол остался в поле у
железнодорожного полотна. Навстречу новой жизни ехал Павел Эмильевич Розен.
- Зря ты его перышком не чкнул. Для подстраховки. А то вдруг
оклемается, заяву сделает, и нас на первой же станции под белы рученьки да в
черный воронок.
Петров, не переставая рыться в сумке Павла, с убеждением сказал:
- Не бзди. Этот не заявит.
- Это ж почему? - усмехаясь, спросил Комаринцев.
- Узнал я его. Как он меня про Таджикистан спросил, так и узнал, хоть
он и масть сменил. Рожа новая, имечко новое. Никакой это не Черновол, а
Чернов, геолог. Я так понимаю, что в бегах он, по тому же делу, что и я.
Пусть и дальше бегает.
- Бывает в жизни всякое... - философски заметил Комаринцев. - Есть что
интересное?
- Только в ксивнике. Чириков почти целая пачка и набор черно-белых на
все случаи жизни. Везуха, брат Вобла. Решаем так - бабки тебе, ксивы мне.
Согласен?
- А барахло?
- Оно и есть барахло. Хочешь - забирай, а нет - за борт. В Ростове
разбегаемся.
- Но ты ж вроде хотел...
- Перехотел. Отвык я, Воблушка, по малинам хо-ваться, от ментовских
бегать. Мыслю так: раз прапор Петров кончился, пусть теперь начнется
Черновол - вольный человечек. Сыщу тихий уголок потеплее, обживусь,
присмотрюсь, где там что плохо лежит. Опять же и фотку переклеивать не надо.
Волосню перекрашу, бороду отращу - самое то...
- Всплыл! Черновол Савелий Дмитриевич, Кемский охотничий заказник. Три
недели назад принят егерем. Даем команду?
- Не торопись. Пусть там, на месте проверят, точно ли он. Переправь им
фотографию Чернова, словесный портрет. Не забудь предупредить, что он сделал
пластическую операцию. Если подтвердится - пусть действуют.
Нового егеря хватились не сразу, только когда лошадь его пришла в
поселок с перекушенной уздечкой и без седока. Заказник был обширен, и егеря
нередко оставались на ночь, а то и на несколько, на дальних кордонах, где
для этих нужд стояли вагончики или избушки. На месте одной из таких избушек,
стоявшей в самой глуши, поисковая группа обнаружила черное месиво из
разбухших от надолго зарядившего дождя углей и мокрой сажи и торчащий в небо
почерневший обломок печной трубы. В самой середине пожарища были найдены
человеческие останки, обгоревшие до неузнаваемости. Незамеченным пожар
остался лишь потому, что начавшиеся дожди не дали ему распространиться на
лесной массив. Никаких следов чьего-либо пребывания здесь до прихода группы
следствие не нашло, только на ветке отыскался обрывок уздечки. Методом
исключения следствие пришло к выводу, что погибший является егерем заказника
Черноволом Савелием Дмитриевичем, а причиной гибели послужил пожар,
возникший вследствие либо самовозгорания, либо неосторожного обращения с
огнем. Закрытое было дело неожиданно затребовали в Петрозаводск, в
республиканскую прокуратуру, где в ходе доследования было установлено, что
по поддельным документам на имя Черновола в действительности проживал Чернов
Павел Дмитриевич, кандидат геолого-минералогических наук, пропавший без
вести в марте сего года.
Сначала он дал себе сроку год; страсти поулягутся, шеровские ищейки
перестанут вынюхивать его, о нем забудут, и тогда он вернется к Тане,
обнимет Нюточку, и они будут жить долго и счастливо. Но чем больше он
размышлял о будущем, тем проблематичнее представлялся такой быстрый и
упрощенный вариант. К прошлому; даже к самому прекрасному, возврата уже не
было.
В Клайпеде его окружила совершенно новая, непривычная жизнь. Письмо
дяди Миши подействовало волшебным образом: Арцеулов, заместитель начальника
порта, принял его как родного, отвез к себе на квартиру, по кавказскому
обычаю угостил шашлыками, приготовленными в электромангале прямо на лоджии,
и домашним вином, не отказавшись и от вина, привезенного Павлом. На другой
день по его распоряжению хорошенькая секретарша провела с Павлом
обстоятельную экскурсию по порту, закончившуюся обедом в чрезвычайно милом
кафе на набережной. Вечером того же дня Павел уже втащил свою сумку в
отдельную комнату чистенького современного общежития. А на выходные Арцеулов
повез его на дачу - скромный двухэтажный особнячок с крутой черепичной
крышей в немецком стиле, утопающий в зелени сосен и корабельной лиственницы.
Константин Заурович с гордостью демонстрировал дорогому гостю просторные
комнаты, заграничную мебель, ковры, камины, коллекцию охотничьих трофеев и
холодного оружия, красавицу жену на суперсовременной кухне, пышные клумбы,
фонтан в виде пухлого позолоченного младенца, пускавшего струйку оттуда,
откуда и полагается по анатомии. Павел вежливо рассматривал всю эту роскошь
и все больше грустнел. Арцеулов, по-своему истолковавший причину пасмурного
настроения гостя, покровительственно похлопал его по плечу и сказал:
- Ничего, Паша, будешь умным - лет через пять у тебя не хуже будет.
Пошли сациви кушать.
Павел грустно улыбнулся. Все шло по кругу. Именно нежелание быть умным
по-арцеуловски, по-рафаловичевски, по-шеровски и привело его сюда, а здесь
все начинается заново.
Должно быть, умный дядя Миша все-таки написал своему другу и земляку о
том, какого рода человека препоручает его заботам, потому что Арцеулов, к
величайшему облегчению Павла, больше к разговорам такого рода не
возвращался. После обеда, когда они, развалясь в шезлонгах, пили кофе под
журчание шаловливой струйки, он вполне по-деловому стал излагать возможности
трудоустройства Павла, выяснять, на какую конкретно работу тот может и хочет
рассчитывать, и даже не очень сильно удивился, когда Павел не назвал ни
одного из самых лакомых вариантов.
- Как у тебя, Паша, с образованием? - спросил Арцеулов.
Павел чуть не ляпнул про геофак Ленинградского университета, но вовремя
прикусил язык.
- Среднее экономическое. Аральский индустриальный техникум.
- Такой город загубили! - зло сказал Арцеулов. - Убили море, а город
сам умер. Без моря жить не мог.
- Да, - лаконично согласился Павел, ни разу не бывавший на Арале. "Ай
да дядя Миша, все предусмотрел. Диплом из мертвого города - кто проверять
будет?"
- Экономическое, говоришь? Баланс знаешь? Дебит-кредит знаешь?
- Забыл все. По специальности-то не работал.
- А что работал? - чуть настороженно спросил Арцеулов.
- Да разное. - Павел постарался максимально приблизить свой ответ к
действительности. - Лаборантом в институте. В приборах немного кумекаю -
оптика, электроника. Инструктором по горному туризму. В экспедиции много
ездил, с геологами, с нефтяниками. Статьи технические переводил, английский
у меня хороший. Математику преподавал, - вспомнил он свои занятия с
Георгием. - Шофером работал.
- На грузовой? - заинтересовался Арцеулов.
- На легковой. Председателя колхоза возил.
- Председателя? Меня возить будешь?
- Но у вас, наверное, есть шофер?
- Мой Егор давно на повышение просится. На рефрижератор.
- А это разве повышение? - удивленно спросил Павел.
- Конечно. Рефрижератор - это ведь что? Холодильник на колесах. А в
холодильнике что главное? Лед. А лед - это что? Это вода замерзшая. А на
такой воде какие деньги делают, знаешь? Большие деньги делают.
- Как?
- А так. Рыбу сухую заморозить - один вес, с водой - совсем другой вес.
Больше сдашь - больше получишь. Больше получишь - лучше жить будешь.
Нравится?
- Не очень.
Арцеулов хмыкнул, но промолчал.
Уже во вторник Павел сел за баранку новехонькой черной "Волги". Рабочие
его дни были ненормированы и неравномерны. То Арцеулов с утра до ночи
носился по объектам и мероприятиям, возил с собой разный народ, в том числе
и иностранцев - в таких случрх Павел выступал еще и в роли переводчика. То
наоборот, с самого утра заседал в кабинете, отпускал Павла до вечера и
страшно удивлялся, что Павел в такие дни не выезжал на отхожий промысел, а
сидел себе где-нибудь в уголочке, а то и прямо в машине и спокойно читал
книжку.
- Странный ты все-таки, - говорил он с легкой примесью уважения. - А
еще Розен.
Иногда приходилось работать ночами, загружать из пакгаузов какие-то
тюки, коробки, отвозить к Арцеулову на дачу, что-то забирать оттуда. В такие
ночи Павел старался внушать себе, что все это происходит не с ним, но потом
на душе долго оставался грязный осадок. Несколько раз он находил в машине
конверты с деньгами - от ста до двухсот рублей - и всякий раз пытался
возвратить их Арцеулову, но тот отнекивался и говорил, что деньги не его.
После одной такой ночи Павел не выдержал:
- Константин Заурович, не могу я так больше. Отпустите.
Арцеулов прекрасно понял, о каком "так" говорит Павел, нахмурился:
- Не пойму я тебя, Паша. Почему не хочешь жить, как все? Газет,
наверное, много читаешь?
Газет Павел как раз не читал вообще, разве что прогноз погоды и изредка
программу телепередач. Бессмысленные передовицы, трескотня победных реляций
с трудовых фронтов, маниакально-монотонные обличения загнивающего
капитализма - это все было ему нестерпимо скучно и казалось бесконечно
далеким от реальной жизни. Но теперь, впервые поварившись на
"народнохозяйственном объекте", он начал понимать, что вся газетная и прочая
демагогия, наоборот, неотрывна от жизни, как неотрывны друг от друга две
стороны медали. В ситуации тотальной лжи патетические бичевания "отдельных
пережитков" и филиппики в адрес несунов, расхитителей и спекулянтов
оборачивались идеологическим обеспечением тотального воровства, а тотальное
воровство, существующее как бы вопреки официальным доктринам, обеспечивало
этим доктринам реальную экономическую основу. А вместе они выстраивались в
систему координат, в которой ему, Павлу Чернову, ныне Розену, не было места.
В феврале он сдал казенную "Волгу" упитанному юноше с вороватыми
глазками и устроился преподавать физику на курсах штурманов. А в апреле под
откровенно фальшивые завывания идеологических баныпи скончался очередной
генсек и последний "руководитель ленинского типа", не уважаемый даже самыми
твердолобыми ортодоксами, и у всего соцлагеря объявился новый начальник,
ошеломивший всех молодостью, хрущевской манерой поддерживать шляпу ушами и
умением долго и складно говорить без бумажки. Некоторое время население
оторопело наблюдало, как новый лидер запросто, словно гоголевский
квартальный, "деспоти-рует с народом дезабилье", и вслушивалось в каждое
слово, слетевшее с высочайших уст, но потом быстро смекнуло, что слова эти
хоть и свиваются в законченные фразы, но смысла никакого не несут, а стало
быть, можно спокойно отправляться доворовывать то, что еще не успели.
В этот-то оторопелый промежуток Павел и начал время от времени
заглядывать в газеты.
Павел сидел в крохотном читальном зальчике и перелистывал подшивку
"Ленинградской правды" - газеты в библиотеку поступали из разных точек
Союза, хотя и с опозданием. Он коротал время, ожидая, пока библиотекарша,
высокая сухопарая старуха с пронзительными черными глазами, наберет по его
списку необходимые справочники и пособия. Через неделю начинались занятия с
летними, ускоренными группами, и нужно было внести кое-какие изменения в
курс.
Глаза его скользили по полосам, выхватывая то фотографии знакомых мест,
то фамилии, памятные по прошлой жизни. Исаакиевский собор в ограде лесов,
Стрелка с птичьего полета, на симпозиуме выступил член-корреспондент АН СССР
А. Ю. Кухаренко, Ленинградский областной комитет КПСС с глубоким прискорбием
сообщает...
На 69-м году жизни, после тяжелой, продолжительной болезни...
Павел резко встал, опрокинув стул. Он опоздал на тридцать семь дней. Но
на сорок не опоздает.
У Лилии Теодоровны Рафалович день упал на минус, с самого утра. Это ж
мало того, что пришлось впустую прокатиться на СТО, где эти пропойцы так и
не отрегулировали задний мост, и она была вынуждена в метро трястись через
весь город в ателье, а там битый час объяснять, что нечего валить на
"нестандартную фигуру", если у самих руки не из того места растут. Так еще и
в молочном опять не было ряженки, а в булочной ее нагло обсчитали на
тридцать копеек, а когда она тактично, но твердо на это указала, так ее же
еще и обхамили! А дома что - если вы думаете, что лучше, так нет. В почтовом
ящике очередное письмо от мамаши, якобы из Харькова, а на самом деле из
Хайфы, и опять одни слезы: и жарко, и ноги болят, и Беллочкина родня ее не
уважает, за приживалку держит, и картошка дороже апельсинов, и домой-то
тянет, и березки в снегу снятся. А вонючий лагерный хозблок не снится? А
коечка в грязном бараке, где тоже не духами пахнет, не снится? А не снится,
сколько стоило ее оттуда вытащить и отфутболить на историческую родину?..
Только чуть отошла от письма, откупорила баночку пива из холодильника - так
нате вам, звонит вторая мамаша, Ленькина тетя Рива, и очень интересно
рассказывает про свои болячки ровно сорок три минуты по швейцарским часам.
Так и это еще не все. Только повесила трубку, приходитЛеня, злой как черт,
говорит приятную новости что в торге лютует ОБХСС и многих уже таскали к
следователю, и от paсстройства ложится спать среди бела дня. Короче, когда
снова зазвонил телефон, Лилия Теодоровна сняла трубку не в самом милом
расположении духа.
Подозрительно взволнованный голос сказал:
- Леонида Рафаловйча, пожалуйста.
- Он отдыхает, - резко ответила Лилия Теодоровна.
- Это очень срочно.
- А кто его спрашивает?
- Это... это его друг детства. Вы только скажите ему, что... что
произошла ошибка, Чернов жив, а погиб другой, и передайте...
У Лилий Теодоровнм потемнело в глазах. Она хрипло вдохнула.
- Нет, это вы передайте, передайте вашему пахану, чтобы перестал нас
преследовать! Если вы не того угрохали, это ваши проблемы! Мы вам его честно
сдали! - провизжала она в трубку, и в ее визге мешались животный страх и
лютая ненависть.
- Погодите, я...
Но она уже припечатала рычаг кулаком.
- Лиля! - прокричал из спальни Рафалович. - Кто звонил?
Она ответила не сразу.
- Какой-то пьяный идиот. Не туда попал и стал права качать.
Павел толкнул застекленную дверь и вошел.
- Хэлло, Пол! - Бенджи Олпорт, инспектор Иммиграционной службы, показал
в улыбке все шестьдесят четыре зуба и, не вставая, протянул руку через стол.
- Присаживайтесь. Есть для вас новости, уж не знаю, хорошие или плохие. Еще
перед Рождеством я на всякий, случай закинул вашу анкетку в Муниципальную
комиссию по благоустройству. Есть ответ. Положительный. Вы им подходите.
Постоянное место в...
- В полиции нравов? - искренне изумился Павел. Олпорт расхохотался.
- Не смущайтесь. Девяносто пять процентов американцев сделали бы ту же
ошибку. Все знают, что такое "vice squad", но "lice squads"-это шуточка
только для служебного пользования. "Вшивая команда", а официально выражаясь,
бригада эпидемнадзора. Приличное жалование, и занятие как раз для такого
романтика, как вы.
Будете ходить в почти космическом скафандре и истреблять врагов
человечества струей из большого серебристого баллона. Как в "Звездных
войнах". - Отхохотав минуты полторы, Олпорт опустился в кресло в полном
изнеможе - нии. - И будьте спокойны, место надежное. Пока в городе есть
кварталы, где проживают полноправные граждане, страдающие избытком меланина
и недостатком серого вещества, вшивой команде безработица не грозит.
Ха-ха-ха! Ну не любят наши черные братья чистоту, и все тут. Только не
считайте меня расистом, некоторые из афров - мои лучшие друзья... Ха-ха-ха,
хорошая шутка, верно? Ну, что, старина, с вас пиво и чипсы!
- Спасибо, Бенджи, непременно... Я, собственно, зашел поставить вас в
известность, чтогоже получил положительный ответ на резюме, которое послал в
Управление Национальных Парков. Меня приглашают на собеседование в Денвер,
Колорадо.
- О-о, значит, романтике космоса вы предпочли романтику дикой природы?
Суровые скалы, островерхие ели, медовые росы, форель играет в хрустальных
ручьях, прекрасные альпинистки срываются в пропасть, а отважные рейнджеры их
оттуда извлекают... Но если серьезно, Пол, романтика быстро приедается, а
работа там довольно сволочная. Торчать в беспросветной глуши за двадцать
миль отвратительной дороги до ближайшего бара с кегельбаном, патрулировать и
в дождь и в снег, снимать со скалы обкурившихся тинэйджеров, лезть под дуло
браконьера, развлекать досужих туристов, расчищать дорожки, как дворник, - и
все это за гроши... К тому же, если вы возьмете работу в другом штате,
потеряете право на пособие.
- Готов рискнуть, Бенджи. Что я теряю, если не подойду им и сразу же
вернусь?
- Только деньги на авиабилеты. Но это ваши деньги. Ха-ха-ха!
- Хай, рейнджер! - приветливо сказала молодая женщина, сидящая у
костра. - Мы что-то нарушили?
- Темнеет, мэм, вам пора спускаться, если не хотите ночевать на скале,
- сказал Павел.
- А если мы именно этого и хотим? - с озорной улыбкой спросила женщина.
- В таком случае, мэм, правила обязывают выписать вам счет в пятьдесят
долларов за суточное пребывание на территории национального парка и зачитать
вам инструкцию по правилам поведения в национальном парке в ночное время.
- 0кэй! - Женщина вздохнула, отвернулась и крикнула куда-то за спину на
почти безупречном русском языке: - Эй, Алекс, иди сюда, это интересно! Этот
олух собирается читать нам инструкцию!
Павел так и сел, раскрыв рот от изумления. Но его рот раскрылся
значительно шире, когда из-за кустов показался все такой же взъерошенный и
рыжий Шурка Неприятных в необъятных цветастых шортах до колен.
- Miranda Writ? - недовольно спросил Шурка с жутким акцентом, видимо,
не зная, как передать это сугубо американское понятие по-русски. - Он будет
нас инструктировать о наших правах? Спроси, за что нас арестовывают?
- За непроходимый и клинический идиотизм, - брякнул по-русски несколько
пришедший в себя Павел.
Тут уже женщина раскрыла рот, а Шурка, сразу не врубившись, что
рейнджер-то заговорил на его родном языке, набычился и сжал кулаки.
- Да кто ты такой... ой!
- Незримый герой... ой-ой! - передразнил Павел. - А ты, Шурка, все
такой же.
И никакой Гоголь не описал бы последовавшую за этими словами немую
сцену.
Так в жизни Павла сверкнула очередная судьбоносная встреча. Причем
судьбоносная применительно не только к будущему: Аланна, - так звали эту
женщину, Шуркииу американскую жену, - невольно прочертила для Павла
значительный кусок его прошлого.
Ее история заслуживает отдельного рассказа, если не целого романа. Ее
мать, Инга, родилась в семье инженера-горняка в украинском городе
Краснодоне, жила в одном дворе с впоследствии легендарным Олегом Кошевым,
училась в одном классе с Любой Шевцовой. Когда город заняли немцы, Инга
бесстрашно и безрассудно включилась в подпольную борьбу, по ночам
расклеивала антифашистские листовки, что-то химичила в сарае с
зажигательными смесями и избежала страшной участи молодогвардейцев лишь
потому, что была угнана на работы в Германию. Она попала в лагерь на востоке
Франции. В октябре сорок четвертого лагерь был освобожден наступающим
корпусом генерала Паттона и незамедлительно передан в ведение управления
тыла. Ротой, под чьим началом оказался лагерь, командовал отпрыск семейства
из "Светского Альманаха". Он был настолько импозантен в своей лейтенантской
форме, сшитой на заказ у самих братьев Мосс, что больше уже ни на что не
годился, и фактически ротой командовал мастер-сержант Алан Кайф, разбитной и
оборотистый ирландец из Денвера, до войны служивший простым клерком в
единственном городском супермаркете. Первым делом мастер-сержант Кайф
распорядился помыть заключенных, переодеть в рабочие униформы со склада и
накормить. Только после этого он скомандовал общее Построение и перекличку -
и был сражен наповал внезапно открывшейся миру русалочьей красотой русской
девушки Инги с непроизносимой фамилией Котляревская. Пока дальнейшая судьба
"контингента" долго и нудно решалась в различных советских и американских
инстанциях, бравый сержант сумел добиться ответного расположения Инги, и
когда наспех переоборудованные товарные эшелоны увозили бывших невольников
на Восток, в СССР, она одна осталась рыдать на перроне в окружении
светло-серых "джи-ай". В эту минуту Инга всем сердцем рвалась туда, на
далекую и милую Родину, - но не могла, поскольку была уже миссис Кайф. Она
знала, что дома никто не ждет ее: земляки, попавшие в лагерь после нее,
рассказали, что отца немцы расстреляли за саботаж, а мать нелепо погибла во
время облавы. Но ей и в страшном сне не могло присниться, что чуть ли не все
ее друзья и подруги по фашистской неволе, так радостно махавшие ей из
открытых дверей вагонов шапками и платочками, из гитлеровских лагерей почти
прямиком попадут в лагеря сталинские, без всякого суда и следствия. Об этом
она узнала много позже и потом уже на родину не стремилась.
Аланна была у Алана и Инги третьим ребенком и, по всеобщему мнению,
самым удачным. От матери она унаследовала внешность и ум, от отца -
напористость и авантюрность. С отличием закончив школу, Аланна Кайф сразу же
получила стипендию на физическом факультете престижного колледжа Брин-Мор, а
по окончании вернулась домой и поступила в докторантуру к старому и
чудаковатому профессору Джорджу Вилаи, выходцу из Венгрии, участнику
пресловутого проекта "Манхэттен". Когда проект был успешно апробирован в
Хиросиме и Нагасаки, профессор, тогда еще молодой, год лечился в швейцарском
санатории, а вылечившись, с жаром взялся за новую тему. Он был из породы
бегущих за горизонт, и его философским камнем, его вечным двигателем на
долгие годы стала сверхпроводимость. Вилаи без устали экспериментировал с
самыми разными материалами, терпел неудачу за неудачей, начинал снова.
Правительство, признавая прошлые заслуги ученого и, видимо, ощущая перед ним
некоторую вину, щедро финансировало его работы. Своим фанатическим упорством
он заразил новую ученицу. Аланна неделями не вылезала из его лаборатории, а
старик кричал на нее, топал ногами, драл три шкуры, но души в ней не чаял. И
именно Аланна, с пеленок знавшая русский, обратила внимание профессора на
краткую статью о сверхпроводимости в "Вестнике Академии Наук СССР"
трехлетней давности. Автором этой во всех отношениях революционной статьи
был некий П. Д. Чернов, и оставалось непонятным, почему мировому научному
сообществу это имя совершенно неизвестно и почему никто не обратил внимания
на однозначные практические выводы, вытекающие из этой статьи. Конечно,
оставалась вероятность, что статья эта - просто надувательство, но Вилаи
слабо в это верил: он привык доверять престижу советской физической школы.
Профессор немедленно связался с минералогом, старым своим другом профессором
Кепке, получил первые образцы, провел первые опыты, опубликовал первые,
весьма обнадеживающие, результаты. Эти публикации вызвали фурор не только
среди ученых, но и среди промышленников, почувствовавших феноменальные
экономические перспективы открытия профессора Вилаи. Хотя сам он
неоднократно ссылался на статью неведомого Чернова, никто на это не обратил
внимания. Вот тогда и началась та гонка за голубыми алмазами, о которой
прочел в научпоповском журнале Павел.
И сама Аланна не преминула принять участие в одной из экспедиций в
Заир, откуда еле-еле унесла ноги после серии перестрелок и погонь.
Следующая ее экспедиция носила, на сторонний взгляд, куда более мирный
характер. Аланна решила использовать свое право на "саббатикал" - годичный
творческий отпуск для самостоятельной научной работы - и треть его провести
в Москве, в Институте Геофизики. Ведь именно под грифом этого прославленного
учреждения была когда-то опубликована статья Чернова, с которой все и
началось. Алмазная тема была тогда на подъеме, имя Аланны Кайф было известно
многим так или иначе причастным к ней людям, так что мгновенно нашлись
влиятельные спонсоры, выразившие готовность весьма щедро оплатить Аланнину
командировку. С другой стороны, Советский Союз, оказавшийся в начале
восьмидесятых годов в политической изоляции из-за афганской войны, не мог
себе позволить прежнюю капризность в отношении лиц, желающих посетить страну
не просто в качестве туристов, и всем консульским отделам МИДа на Западе
было дано негласное указание не чинить препонов иностранцам, запросившим
въездную визу в СССР с деловой целью. Тем более американцам. Московские
власти охотно пошли навстречу всем пожеланиям доктора Кайф. Провожая дочь,
стареющая, но не утратившая привлекательности Инга перекрестила ее
православным крестом, всплакнула и попросила привезти горсть родной земли и
всячески оберегать себя от козней НКВД. Отец пожелал ей привезти домой
огромного и волосатого русского мужа.
В Шереметьево Аланну встретил довольно стильный юноша, на ужасном
английском языке представившийся Альбертом. На свою беду Аланна предложила
перейти на русский, и всю дорогу до гостиницы Альберт приставал к ней со
всякими сальностями, попытался подняться вместе с ней в ее номер. Аланна
жестко попросила его подождать в вестибюле, пока она приведет себя в порядок
с дороги. Он надулся и всю дорогу до института обиженно молчал. Один из
руководителей института, доктор Лимонтьев принял ее со всей
предупредительностью, лично показал отделы и лаборатории, познакомил с
сотрудниками, обещал всякое содействие в изысканиях. Под конец встречи
Аланна достала из сумочки несколько привезенных с собой минералов, показала
Лимонтьеву и попросила разрешения поговорить с доктором Черновым, который
занимается, или некоторое время назад занимался такими минералами. Лимонтьев
озадаченно наморщил лоб: ни об алмазах такого типа, ни о докторе Чернове он
не имел ни малейшего представления. Подумав, он пригласил Аланну на ланч,
чтобы в неофициальной обстановке потолковать более обстоятельно.
Возвратившись в институт, он распорядился немедленно принести ему в кабинет
журнал со статьей Чернова. Лимонтьев внимательнейшим образом прочитал статью
и погрузился в раздумья. При грамотном подходе это дело могло принести
прямо-таки головокружительные дивиденды. А такой подход мог обеспечить
только один человек.
С Вадимом Ахметовичем Шеровым Лимонтьев познакомился, когда руководил
хоздоговорными работами для малоизвестной, но вполне платежеспособной
организации, служившей ширмой для реального заказчика, каковым и был Шеров.
Они встретились, поняли друг друга с полуслова, и с этого началось
восхождение Лимонтьева - посредственного кандидата наук, которого терпели в
институте только благодаря организаторским талантам и пробивной силе.
Через неделю после встречи с Аланной Лимонтьев сидел за длинным
журнальным столиком в элегантной гостиной Вадима Ахметовича, положив перед
собой фирменную кожаную папочку. В этой папочке были все сведения по голубым
алмазам, которые можно было собрать за такой короткий срок. Лимонтьев
доставал листок за листком, протягивал Шерову, объяснял, доказывал. Тот
слушал, изредка задавал вопросы, время от времени обмениваясь короткими
репликами и жестами с третьим участником беседы. Точнее, участницей: рядом с
Шеровым сидела его роскошная молодая любовница, которая по странной прихоти
Вадима Ахметовича часто присутствовала даже на самых конфиденциальных
встречах.
Выслушав Лимонтьева, Шеров в очередной раз взглянул на нее.
- Оно?
Красавица кивнула.
- Покажи.
- А надо ли?
- Надо.
Она пожала плечами, дотронулась до золотого кулон-чика на шее, слегка
нажала. На ладонь что-то выпало. Она протянула руку Лимонтьеву. На руке
лежал крупный голубой алмаз.
- В пятницу вечером у меня скромный прием. Я была бы рада видеть вас,
Вячеслав Михайлович, и непременно с вашей американской гостьей.
От ее улыбки у Лимонтьева закружилась голова. Аланна Кайф недаром была
дочерью Алана Кайфа. При внешности и манерах типичной юной интеллектуалки не
от мира сего она обладала отличным чутьем на хороший бизнес и железной
хваткой. Через день после весьма интересной беседы с очаровательной хозяйкой
изысканной квартиры на Кутузовском проспекте, куда пригласил ее Лимонтьев, и
ее солидным "бойфрэндом", господином Шеровым из Министерства внешней
торговли, она встретилась с сотрудником посольства мистером Майерсом - и еще
через два дня получила от спонсоров все полномочия на ведение
предварительных переговоров. Она слабо разбиралась в местной специфике и
юридических нюансах; сам факт участия в переговорах двух официальных лиц
казался ей достаточным подтверждением полной законности готовящейся сделки.
Доктором Черновым она больше не интересовалась - ей сказали, что он работает
в другом городе и давно бросил алмазную тему.
Пожив дней десять в дорогой и неуютной гостинице с крайне ненавязчивым
сервисом, Аланна перебралась в аспирантское общежитие Академии наук. Ее
поселили в двухкомнатном квартирном блоке. Вторую комнату занимала веселая и
общительная русская девушка Диана. По первому же разговору Аланна поняла,
что ее соседка работает на КГБ, но виду не подала, понимая, что на что-то
иное рассчитывать было бы наивно. Диана часто приводила к себе молодых
людей, закатывала вечеринки с вином и танцами и всякий раз зазывала Аланну.
Иногда та приходила.
Аланна не была ни дурнушкой, ни дурой и всегда пользовалась успехом у
парней. Некоторые из ее романов длились по несколько месяцев, но ничем,
более серьезным не оборачивались. Во многом причиной тому была сама Аланна:
личные отношения, любовь, секс были для нее чем-то третьестепенным, она
брала то, что само катилось в руки, и ничего не старалась удержать.
Поначалу она была и польщена, и обескуражена тем убойным впечатлением,
которое производила на здешних молодых людей. На ее появление они
реагировали так, будто взорам их предстала не малоприметная девушка с
прямыми распущенными волосами и миловидным личиком без намека на косметику,
в очках и потертых джинсах, а сама богиня Афродита или, как минимум,
голливудская секс-бомба. Кое-кто начинал краснеть и заикаться, большинство
же немедленно принималось за примитивный кобеляж. Довольно быстро Аланна
разобралась, что ухажеры и воздыхатели видят в ней не столько женщину,
сколько средство передвижения на вожделенный Запад, или материал для отчетов
в КГБ, или и то и другое одновременно.
Как-то утром она вышла на кухню приготовить себе завтрак и увидела там
незнакомого бородатого парня. Парень сидел прямо на полу, облапив рыжую
голову, раскачивался из стороны в сторону и жалобно стонал. Аланна, будучи
наполовину ирландкой, а на другую - русской, на генетическом уровне знала,
как надо поступать в таких случаях. Она разбила яйцо и вылила желток в
стакан, добавила туда вустерского соуса из "Березки", плеснула джина,
приобретенного там же, присыпала солью и перцем и дала парню выпить. Тот
хлебнул, вылупил красные глаза, сказал непонятное слово "Умат!", запрокинул
голову и влил в себя остаток.
После трех "луговых устриц" и трех чашек крепкого кофе он ожил, стал
извиняться, объяснил, что накануне зашел с приятелем к другому приятелю, там
немного перебрал, ошибся дверью и... Потом воодушевился и принялся,
расхаживая по кухне, произносить проникновенный монолог... о компьютерах.
Говорил он страстно, увлеченно, со знанием дела, и Аланна, тоже знающая толк
в этих умных машинках, невольно подхватила тему. Проговорили они часа три,
потом Аланна спохватилась, заторопилась в институт, он вызвался проводить
ее, и всю дорогу они продолжали начатый разговор. Вечером он встретил ее,
потащил в довольно задрипанное кафе, где, однако же, варили лучший в Москве
кофе, потом с гордым видом извлек из недр куцего пальтишка мятые билеты в
"Современник". После спектакля, провожая ее до общежития, он вновь оседлал
любимого конька, принялся размахивать руками, чертить в воздухе схемы...
Когда она попрощалась с ним у дверей, он состроил настолько уморительную
удивленно-огорченную физиономию, что она усмехнулась и пригласила его
подняться на чашечку кофе.
Он был совсем не похож на других русских мальчиков, с которыми она
познакомилась здесь - чистеньких, ухоженных, хамоватых друг с другом и
заискивающих перед нею. Они заболтались далеко за полночь, и Аланне пришлось
извлечь легкий спальный мешок, который она всегда брала с собой в дорогу, и
уложить парня спать на кухне. Она долго не могла уснуть, слышала, как он
сопит и возится за стеной, кряхтит, шлепает по полу босыми ногами. Аланна
накинула халат, вышла на кухню, включила свет и сказала:
- Пойдем в комнату. А то соседку разбудишь.
Утром они наконец-то сообразили представиться друг другу. Услышав ее
фамилию, он на секунду застыл, а потом брякнул:
- Выходи за меня замуж. Я возьму твою фамилию. Был Неприятных - стану
Кайф. Вот был бы кайф!
Аланна прекрасно знала это жаргонное русское словечко: здесь, в Москве,
ее фамилия всякий раз вызывала оживление.
- Я бы согласилась, - с усмешкой сказала она. - Да только есть
некоторые трудности. Во-первых, ты еще не признался мне в любви...
Он хлопнул себя по лбу.
- Ой, точно! Слушай, я люблю тебя. Ты классная девчонка, так сечешь в
компьютерах...
Аланна расхохоталась, а Шура стоял красный как рак и искренне не
понимал, чему она смеется.
- А во-вторых, могут быть сложности с регистрацией, - уже серьезно
сказала она. Он насупился.
- Ты, что ли, замужем?
- Нет, но брак с иностранным гражданином...
- Да ты чего, мать?! Я ж наш, из Питера.
- Зато я из Денвера, штат Колорадо, США.
- Ты что, серьезно?! А я думал - эстонка...
Через мистера Майерса американская сторона сообщила о полном одобрении
протокола о намерениях, составленного в Москве, и известила, что в ближайшее
время высылает официального представителя для выработки окончательного
соглашения. В честь этого события в квартире на Кутузовском был организован
скромный банкет на четыре лица.
- Второй тост я хотел бы поднять за госпожу Кайф, - торжественно
произнес Шеров. - Только благодаря ей стало возможным то, начало чему мы
здесь отмечаем. Ваше здоровье, дорогая Аланна Алановна!
И они звонко соприкоснулись бокалами с коллекционным "Дом-Периньоном".
- Ваш вклад в наше общее дело бесценен, - продолжал Шеров, подцепив
вилкой кусочек, осетрины. - Если есть что-нибудь, чем мы с Вячеславом
Михайловичем могли бы быть вам полезны...
- Есть, - без всяких экивоков сказала Аланна. - Мне нужно до отъезда
зарегистрировать брак.
Так у Алана Кайфа появился волосатый русский зять, а у Колорадского
университета - новый программист.
- Ну ты даешь, а! - орал Шурка, приговорив примерно десятую бутылочку
"Дос-Эквиса". - Рейнджер! Смотритель национального парка! Это с твоими-то
мозгами?! Выходит, науку теперь совсем побоку?
- Ты, Шурка, не забывай, что доктора Чернова уже нет. Я теперь Розен,
Павел Эмильевич Розен, выпускник Аральского индустриального техникума,
которого, наверное, и в природе-то не существовало. Думаешь, ваши бюрократы
с таким дипломом меня к науке подпустят?
Павел описал плавную дугу обглоданной куриной ножкой.
- Суки! - убежденно заявил Шурка и хлопнул кулаком по столу.
Блюдо с соленым арахисом подпрыгнуло, высыпалось несколько орешков.
- Ребята, надо идти к Джор... Джорджу, - запинающимся языком,
проговорила Аланна. - И все рассказать. В-во такой мужик! - Известным
римским жестом она показала, какой именно. - Для начала возьмет лаборантом,
а дальше все в наших руках. Железно!
- Алька, дай я тебя поцелую! - не сговариваясь, откликнулись Шурка и
Павел.
Ажиотаж вокруг голубых алмазов вскоре спал примерно по той же причине,
по какой несколько раньше лопнул шеровский алмазный бизнес. Методом проб и
ошибок было установлено, что голубизна, обусловленная наличием
микроскопических примесей бора, отнюдь не гарантирует сверхпроводимости.
Порядка восьмидесяти пяти процентов найденных алмазов обладали проводимостью
не выше средней, причем процент этот постепенно нарастал, поскольку,
естественно, те месторождения, где обнаружились сверх-проводимые алмазы,
были разработаны первыми и уже истощились. Никаких закономерностей, кроме
того, что алмазы, добытые в одних местах, сверхпроводимы, а в других - нет,
выявить не удалось. В конечном счете вся затея была признана нерентабельной.
Неугомонный профессор Вилаи добился прекрасных результатов с окислами железа
и меди. Он разработал так называемые "сквиды" - разомкнутые колечки. Когда
при определенных условиях по этим колечкам подавался слабый ток, натуге
между кончиками возникал эффект сверхпроводимости. Разработки Вилаи были
мгновенно запатентованы, и на основе этих патентов возникла
проектно-конструкторская группа, административным директором которой стал
сын Вилаи, Кристиан, напористый молодой бизнесмен, словно сошедший со
страниц Карнеги. В течение неполного года группа, куда в числе прочих
включили физика Аланну Кайф, программиста Алекса Кайфа и эксперта Поля
Розена, стала коммерчески независимой, преобразовалась в частную компанию, а
потом в акционерное общество "Информед". С расширением рынка у компании
появились свои производства за рубежом. Акции "Информеда" росли как на
дрожжах. По итогам двух лет учредители стали миллионерами.
Это приятное известие застало Павла в далекой знойной Кении. Получилось
это так. Несмотря на столь внушительный успех со сквидами, Вилаи-старший,
Аланна и Павел на достигнутом не остановились и снова занялись углеродной
сверхпроводимостью. Финансовые успехи "Информеда" позволяли теперь не
стесняться в средствах. Эксперименты с углеродными материалами выявили
некоторые закономерности кристаллического строения - наличие
микроскопических кластеров с особой структурой. Чем больше таких кластеров
оказывалось в материале, тем более выраженной сверхпроводимостью он обладал.
Такие кластеры получили название "фуллеренов". Наибольшей частотой
фуллеренов отличались кенийские шунгиты. Павел, озверевший от непрерывного
сидения в лабораториях, с удовольствием согласился возглавить экспедицию на
шунгитовые разработки.
Земля, на которой эти разработки проводились, принадлежала
могущественному племени, и все вопросы решались не только правительственными
чиновниками, но и местной родовой знатью. Интересы племени, как сообщили
Павлу, будет защищать некий Джошуа Амато, второй сын вождя. Павел, день
назад прилетевший в Найроби, ожидал увидеть чуть ли не дикаря в набедренной
повязке, но мистер Амато оказался вполне цивилизованным необъятных размеров
молодым джентльменом в белом костюме, выпускником юридического факультета
Гарварда. К тому времени английский язык Павла стал безупречен, но из
разговора мистера Амато со вторым юрисконсультом "Информеда" он сумел понять
лишь отдельные слова. И неудивительно - беседа велась на густейшем
юридическом воляпюке. Выработка соглашения заняла почти неделю. Павел,
изнывавший от безделья, про себя крыл въедливого черножопого крючкотвора.
Спустя месяц он теми же словами поносил африканскую жару, назойливых мух,
одиночество, теплую дистиллированную воду, тупость местных рабочих - и
единственную отраду находил в обществе того же Джошуа Амато или попросту
Джоша, который нередко залетал на разрезы на собственном вертолете, привозил
свежие журналы и новости, а раза два в месяц забирал его с собой в свой
особнячок, похожий на герцогский дворец и утопавший в зелени прямо-таки
райских садов. Именно Джош и сообщил Павлу об изменении его имущественного
положения.
Первой реакцией Павла была мысль, острая как бритва: "Вот теперь пора
вытаскивать Таню!" Собственно, с этой мыслью он жил постоянно, и даже
придумал варианты действий; теперь появлялась возможность эти действия
осуществить.
- Спасибо, Джош, хватит, - сказал он, с трудом высвобождаясь из объятий
черного гиганта. - Лучше скажи мне, у тебя случайно нет знакомого, надежного
человека, который учился бы в Союзе?
- А тебе зачем? - недоуменно спросил Джош.
Павел объяснил.
- Стоит ли доверять такое деликатное дело постороннему лицу? Я сам
давно мечтал побывать в России, посмотреть Москву, Ленинград...
III
(1990)
Начало сводить бедро, и Таня, перенеся вес тела, медленно вытянула ногу
в сторону и принялась одной рукой массировать затекшую мышцу. Вторая рука
придерживала пристроенную на камне снайперскую винтовку, а глаза через
редеющий туман пристально вглядывались в пока еще смутные очертания
двухэтажного дома-башни, притулившегося на крутом горном склоне по ту
сторону тихого фьорда. Теперь уже скоро. Главное - чтобы напарник не
подкачал, не начал свой фейерверк до того, как можно будет уже разглядеть
лица... Таня навела фокус оптики. В прицеле плавала декоративная железная
ограда, "мерседес", пристроившийся у самых воротец, ряд голубых сосенок на
газоне, тянущемся вдоль фасада. Черная входная дверь под козырьком,
подковообразные окна первого этажа, на втором - сплошное стекло, забранное в
чуть заметные отсюда переплеты, темно-зеленые шторы, закрывающие вид
вовнутрь. Широкий балкон, на нем - садовый столик со стульями. Детали пока
немного расплываются, слева от двери видно овальное углубление, а дверного
молоточка пока не видно, о наличии букв на бронзовой табличке можно только
догадываться. Ну, еще чуть-чуть...
Интересно, а что бы подумали доктор Барроха, художник Роман Астрай, его
пухлая супруга Винсента или другие завсегдатаи "Эскауди-клуба", увидев свою
соседку по фешенебельному горному предместью Сан-Себастьяна, эксцентричную,
суховатую в общении англичаночку в шелковых красных шароварах и с неизменной
сигарой в зубах, нигде не показывающуюся без пожилого усатого
слуги-соотечественника, здесь, на другом краю Европы, да еще в таком
умопомрачительном виде? Черно-серый пятнистый камуфляж, в котором она почти
сливается со здоровенной каменюкой, сплошь поросшей лишайником, физиономия
размалевана сажей, как у трубочиста, в руках - вполне серьезное и
современное орудие убийства... Теннис, поло, уроки испанского, по вечерам
канаста с дамами или покер с мужчинами, изредка - стаканчик легкого вина к
традиционной баскской "пиль-пиль", которую непревзойденно готовит дон
Хоакин, клубный шеф, а в начале одиннадцатого - безмолвного слугу под ручку
ив уединенный домик, окруженный лимонными деревьями. Буэнос ночес,
милостивые государыни и милостивые государи, завтра встретимся вновь! Такое
вот размеренное, тихое, благопристойное существование, от которого ночами
хотелось выть...
Фразу, которой Морвен закончил тот принципиальный разговор, Таня
поначалу всерьез не приняла, более того, посчитала бессмысленной. Чтоб самой
обратно запроситься-в шестерки к легавым, даже самым хитромудрым?! А хо-хо
не хо-хо, как кто-то в какой-то книжке говорил? Тогда ей казалось, что
главное - выйти из смертельного клинча, отторговать время, минимум свободы,
а дальше как карта ляжет, мир большой... И внешне вроде все неплохо
вытанцевалось: уютный домик с видом на Бискайский залив из мансардного окна,
очень приличное денежное содержание (компенсация, надо полагать, за
загубленный бизнес, с которого, кстати, и сами псы позорные поживились
неплохо - как-никак главные инвесторы, хоть и закулисные). Мадам рантье - не
жизнь, а мечта идиота. И пригляд самый нехитрый - старый приятель Эрвин, по
совместительству шофер и домашний мастер, и Флора, женушка его, по
совместительству экономка. Modus operandi - вести себя смирно, номеров не
откалывать и держать рот на замке. И все. Получив такие условия, Таня
нисколько не сомневалась, что через месяц-другой, когда разберется в
обстановке и притупит примерным поведением бдительность стражей, сбежит
непременно - и организует себе самую блистательную "перемену участи".
Но что-то сломалось в ней, будто заклятие навели. Пробили
энергетической стрелой. Сорок восемь Таниных мужских процентов, неукротимые
и отважные, тщетно бились в невидимых цепях, которыми обвила их внутренняя
женщина Морвена, а явленная миру женщина Таня - мисс Дарлин Теннисон - не
находила себе места от внутренней пустоты, все настойчивей требующей
заполнения. Она прилагала все силы, чтобы не поддаваться этой пустоте, до
изнеможения забивая день всякими внешними делами. Жесткий, расписанный по
минутам режим: утренние вылазки на базар в компании Флоры и Эухении,
прислуги из местных, спорт и светское общение в клубе, походы в горы, в
пещеры, на дальние пляжи. К урокам испанского прибавились занятия другими
языками - итальянским, немецким... Вскоре в доме появился кабинетный рояль.
Через клуб втянулась в благотворительность, в сопровождении неизменного
Эрвина разъезжала с пакетами дешевой еды, одежки, лекарств по бедным
предместьям, по деревням, посещала больницы. На чаи и душеспасительные
беседы в дамский клуб ее сопровождала Флора. И еще были книги - как отдых,
как работа, даже как аверсионная терапия: по часу в день заставляла себя
читать Жан-Жака Руссо в оригинале, со словарем, естественно. Более мерзкое
занятие было трудно вообразить, зато потом как хорошо!.. Не спилась, не
удавилась, не сошла с ума, не кинулась в ножки Эрвину, чтобы поскорее
отрапортовал шефам о ее капитуляции...
